Ленинградские сироты


"Рыдают люди, и поют,
И лиц заплаканных не прячут.
Сегодня в городе салют.
Сегодня ленинградцы плачут..."

Ю. Воронов

Истощённая от голода девочка в ленинградской больнице

Трагичной являлась судьба детей, вывезенных с детдомами и интернатами в 1941 – 1943 годах. Составлялись списки, причем особенно тщательно, поскольку многие из малолетних детей даже не могли назвать своего имени. Вывезли 235256 детей, и, как отмечала Л.Л. Газиева, «проверки выявили в эвакуации от 76161 до 107688 человек, то есть пропало от 159095 до 127568». Что стало с детьми – умерли ли они в пути, перепутали ли их фамилии или не внесли в списки – мы никогда и не узнаем. Осталась боль матерей и отцов, которым до самой смерти не суждено было увидеть вновь своих детей.

Всего через неделю после немецкого нападения на СССР городские власти решили начать эвакуацию детей из Ленинграда. Первые 15 тыс. детей покинули город 29 июня. Процесс был беспорядочным, его существенно затрудняла бюрократическая волокита, что приводило к душераздирающим сценам, а порой и трагедиям. Матерям, не занятым на оборонных производствах, разрешалось сопровождать своих детей. Однако нередко семьи разделялись. Первые поезда, набитые детьми, отправились не туда, куда нужно, а на запад, прямиком навстречу наступающим немцам. Когда они вернулись в Ленинград, их матери уже уехали – в противоположном направлении.

После первых нескольких дней городские власти решили, что слишком много женщин покидают город, в то время как их труд нужен здесь, – и детей начали отправлять одних. Была объявлена обязательная эвакуация для всех детей в возрасте до четырнадцати лет. Многие дети прибывали на вокзал или на сборный пункт, а затем вследствие неразберихи по четверо суток ждали отправки. Еда, тщательно собранная заботливыми матерями, съедалась в первые же часы. Особое беспокойство вызывали слухи о том, что немецкие самолеты расстреливают составы с эвакуированными. Власти опровергали эти слухи, называя их «враждебными и провокационными», но вскоре пришло подтверждение. Самая страшная трагедия произошла 18 августа на станции Лычково. Немецкий бомбардировщик сбросил бомбы на состав с эвакуированными детьми. Началась паника. Очевидец рассказывал, что поднялся крик и сквозь дым он видел оторванные конечности и умирающих детей.

Особую роль в спасении ленинградцев сыграли детские дома. До конца осени 1941 года в основном довольствовались теми детдомами, которые были открыты раньше. С организацией новых детдомов, как обычно бывало и в других случаях во время блокады, запаздывали, хотя признаки надвигающейся трагедии тогда обозначились весьма явно. Предпринятое в «смертное время» (декабрь 1941 г. – январь 1942 г.) поспешное открытие новых детских приютов (за первые пять месяцев 1942 года их было создано 85) помогло уберечь от смерти тысячи детей, но число спасенных могло оказаться бы и большим.

Детским домам в январе 1942 года передавали иногда неприспособленные помещения, без кроватей, постельных принадлежностей, средств ухода, посуды, теплой одежды. Там было холодно, пеленки примерзали к кроватям. Здание на улице Правды, отданное для детского дома, пришлось очищать от нечистот учащимся школы. Дети, поступившие в детдом, имели рваную, ветхую одежду, прокопченную, не снимавшуюся несколько месяцев. Тряпки, которыми они окутывали распухшие ноги, отдирались с трудом, вызывая сильную боль, – плач детей, впервые переступивших порог приюта, запомнился многим. Почти все дети были покрыты вшами. «Дети приводились грязные, вшивые, почти раздетые и истощенные до того, что жутко было брать ребенка на руки», – рассказывала Н.Г. Горбунова. Несмотря на то, что сироты были предельно истощены, питание в детдоме на первых порах было скудным.

Читать в дневниках блокадников о том, как детей находили рядом с трупами матерей в «выморочных» квартирах, тяжело даже тем, кто знаком с сотнями блокадных документов. «Дети… в возрасте 2 и 3 лет находились без присмотра несколько суток… Этих детей нашли в кровати вместе с мертвой матерью. У матери были обсосаны щеки. Видимо, один из детей, грудник, искал пишу и сосал щеки матери», – сообщалось в одном из писем.

В бомбоубежище

Дети разными путями попадали в детдом. Их приводили родственники и друзья умерших родителей, соседи, бойцы комсомольских бытовых отрядов и отрядов Красного Креста, сослуживцы, преподаватели школ, милиционеры, управхозы, наконец, просто сердобольные люди, откликавшиеся на горе несчастных сирот, поднимавшие замерзавших детей на улицах, делившиеся с ними куском хлеба. Дети приходили и сами, приводя с собой младших сестер и братьев, – услышав о том, что в детдомах тепло и там можно получить тарелку вкусного супа.

Эту тарелку некоторым из них так и не удалось попробовать – они умирали по дороге, умирали в райсовете, куда их отдавали для передачи в приют, умирали в приемных детдомов. «Дети, присланные нам РОНО, иногда умирали прямо в канцелярии, во время оформления документов. Так, однажды доставили нам девочку, страшно худую. Начали записывать какие-то сведения о ней, а моя Лена (работница детдома) говорит: "Зря пишем, она сейчас умрет". И эта девочка действительно умерла минут через пятнадцать». Сдавали в детдом и беспризорных детей, которые были брошены своими родителями, не желавшими заботиться о них. «Бывали и такие случаи, когда нам сообщали, что мать ребенка живет на его счет, тогда мы забирали... детей к себе», – рассказывала воспитатель детдома М.К. Иванова. Некоторых детей «родители прямо приносили и бросали у детского дома».

Поскольку городских детских домов в декабре 1941-го – январе 1942 года стало не хватать, часть приютов создавали на фабриках и заводах. Туда направлялись как дети погибших или заболевших рабочих самих предприятий, так и сироты, привезенные из других детдомов. Обычно в них находилось 50-70 человек. Средства на их содержание выделялись государственными учреждениями, расселяли, как правило, те городские приюты, где возникала угроза эпидемий, воспитанники спали по несколько человек в одной кровати, уход за «лежачими» был явно недостаточен.

Создавались такие детские дома по инициативе райкомов ВКП(б), но при этом рассчитывали не только на партийную дисциплину, но и на милосердие людей. «РК партии вызвал все ведущие предприятия района и сказал, что есть детский дом... где много детей, которым нужно помочь. Кто из предприятий хочет взять на себя спасение этих детей? Директивных указаний по этому поводу не было, было только сказано, что положение детей плохое, что много круглых сирот... и предполагается... в порядке добровольном взять этих детей на воспитание», – вспоминала секретарь парткома фабрики М.Н. Абросимова.

Эвакуация детей из Ленинграда, 29 июня 1941 г., фото В. Тарасевича

Отличие фабричного детдома от распределителя, где обессилевшие от голода дети не могли встать и «ходили под себя», впечатляло: «Для каждого ребенка была кроватка, одеяло... на кухне кухарка специально готовила для них обед из трех-четырех блюд... райздравотдел прикрепил к нам отдельного врача, сестру...» Наверное, так было не везде, но сострадание людей, несших в детдом свою посуду, одежду, радовавшихся, когда дети выздоравливали, и стало тем, что придавало величие и недосягаемую высоту подвигу ленинградцев.

«Сидит на стуле безжизненно, как кукла. Только в запухших глазах слезинки», – описывала И.Д. Зеленская девочку, приведенную в детдом после смерти матери. Жить в детдоме среди чужих, часто одичавших детей, без матери, без уюта, без ласки, было тяжело. «В столовой вначале вели себя безобразно, выхватывали хлеб с подноса у воспитателей» – а что могли сделать те, кто был слаб, кто не поспевал за другими, кто был приучен вести себя иначе? В декабре 1941-го – феврале 1942 года кормили здесь плохо. Иногда за счет детей питались и работники приютов. Страшным испытанием был холод. О том, как дети «жались у печки», сообщали многие очевидцы. «Все сидят у печки, грязные, злые. Никто не хочет ложиться спать... Все хотели остаться у печи... Дети спят в пальто и сапогах, не желая снять ничего», – отмечала в дневнике 27 декабря 1941 года А.Н. Миронова.

Муки детей пытались смягчить. Знаменитый отчет воспитательниц одного из детских домов, едва ли не полностью включенный А.А. Фадеевым в свою книгу «Ленинград в дни блокады» и резко выделявшийся на фоне казенщины ее штампов, – свидетельство глубокого сострадания людей, переживавших за судьбу несчастных сирот, всеми силами стремившихся им помочь. Вот строки из этого отчёта. «Дети очень долго не хотели снимать с себя рейтузы, валенки, платки и шапки, хотя в помещении было тепло. Дети украдкой ложились в постель в верхнем платье, в чулках, в рейтузах. Трудно было отучить детей от привычки спать под одеялом, закрываясь с головой в позе спящего котенка. Странная поза, излюбленная у детей, – лицо в подушку, и вся тяжесть туловища держится на согнутых коленях, попка кверху. «Так теплее», – говорят дети. Больно было видеть детей за столом, как они ели. Суп они ели в два приема, вначале бульон, а потом все содержимое супа. Кашу или кисель они намазывали на хлеб. Хлеб крошили на микроскопические кусочки и прятали их в спичечные коробки. Хлеб дети могли оставлять, как самую лакомую пищу, и есть его после третьего блюда, и наслаждались тем, что кусочек хлеба ели, часами рассматривая этот кусочек, словно какую-нибудь диковину. Никакие убеждения, никакие обещания не влияли на детей до тех пор, пока они не окрепли».

Воспитатели следили за теми детьми, кто был предельно истощен, подкармливали их, подбадривали теплым словом. «Ко мне очень по-доброму относилась заведующая библиотекой Александра Алексеевна, человек высокой культуры», – рассказывала воспитанница детского дома Рита Малкова, и отметим, сколь неожиданно кто-то находил здесь своего заступника – кухарку, уборщицу, посудомойку, – от которых перепадал иногда и кусок хлеба.

Дети из детского сада № 237

В детдомах работали кружки, организовывались выставки рисунков, пытались увлечь чтением книг, сказок, и делали это интересно, ярко – но, скажем прямо, дети чаще говорили о еде. В «смертное время» это выявлялось с предельной обнаженностью. «Я устроилась в детский дом преподавать... Дети были голодны, им было не до занятий», – вспоминала А.М. Безобразова. Никаких особенных развлечений им предложить не могли, отвлечь их внимание было нелегко, да и нечем.

Поместить в детский дом сирот, найденных рядом с трупом матери, не всегда было легко. М. Разина, нашедшая детей в одной из «выморочных» квартир при обходе своего домового участка, «два раза ходила в райсовет и всё без толку: нет мест в детских домах». Установили дежурство активистов, а когда через четыре дня места все-таки нашлись, «там еще пришлось ждать заведующую, иначе не принимают детей». Это не единичный случай. Сотрудники Ленинского РК РОКК обнаружили двух подростков 12-15 лет, которые прожили рядом с телом умершей в январе 1942 года матери две недели. И их не удалось сразу накормить и обогреть: «Председатель фабкома обещал подыскать временную опеку, определить детей в детский дом, но до сих пор дети находятся без присмотра, голодные, так как утеряли продовольственные карточки».

Известен случай, когда «девочка украла сумку в магазине Военторга, чтобы ее определили в детский дом как преступницу. Она оказалась без родителей. Она проела все вещи, какие у нее были». Об этом горько говорить, но иногда родственники не хотели помогать детям, оказавшимся без родителей, старались вынести из «выморочных» квартир все ценное и даже забирали у сирот карточки, обрекая их на гибель. «Поражает меня дядя девочек... Он интересуется комодом дубовым.., а девочек к себе не взял на две ночи перед помещением в детдом».

Согласно инструкциям, в детдомах нельзя было оставлять детей старше четырнадцати лет. Запрещалось также приводить их немытыми, в грязной одежде, без справки врача и «соответствующих документов». Ссылаясь на это, служащие гороно даже в начале января 1942 года отказывались направлять сирот и оставшихся без попечения родителей детей в приюты. Справедливости ради скажем, что этим возмущались и сами работники детских учреждений, – выбросить сирот на улицу они не могли, а держать их не имели права. Постановление Ленгорсовета 13 февраля 1942 года, обязавшее принимать в детдома всех детей, потерявших родных, было составлено в соответствии с практикой бюрократических регламентов – во исполнение постановления СНК СССР. Отметим, что оно было принято 23 января 1942 года. С конца декабря 1941 года в городе ежедневно умирали от голода сотни детей, но это не повлияло на неторопливость и размеренность исполкомовских процедур.

В том, что многих детей удалось спасти, заслуга не только властей, но и тысяч простых ленинградцев, искавших, находивших и опекавших сирот. Они не требовали за свой труд пайков и помогали, испытывая чувство сострадания к попавшим в беду людям, не способным выжить в одиночку.

Основную часть детских домов вывезли в тыл во время двух эвакуаций (зимней и летней) 1942 года. В первую очередь эвакуировались наиболее крепкие дети, а самых слабых оставили здесь «укрепляться», как выражались работники детдомов, блокадными продуктами и под непрерывными артобстрелами. Нашлись аргументы, казалось бы, логичные, но самые сцены отбора детей, разделенных на «жизнеспособных» и «безнадежных», иначе как аморальными назвать нельзя.

«Жизнеспособность» проверяли «на глазок»: не спотыкается ли обессиленный ребенок, сумеет ли дойти от стенки до стенки... Одна из детдомовских девочек рассказывала, как воспитатели «для проверки, решив схитрить, послали меня за веником». Хитрить, конечно, приходилось, иначе догадавшийся обо всем ребенок, превозмогая себя, все же пройдет требуемое расстояние, чтобы не умереть так, как умерла его мать.


По материалам книги С. Яров «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда»,
М., «Молодая гвардия», 2013, с. 266-284.




возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог