Дети в оккупации


"Мама сварит мамалыги, разделит, а мы на кастрюлю
поглядываем: можно облизать? Облизывали по очереди.
А после нас еще кошка лижет, она тоже ходила голодная…"

В. Ташкина

Люся Турлина с мамой Феней Яковлевной, 1939 г.

Ложечка с горкой

Эту историю мне рассказала знакомая Люся Турлина. Странная штука – человеческая память! Можно только поражаться ее избирательности. Много лет прошло, многое довелось пережить Люсе, а перед глазами у нее, как будто вчера, стонущие раненые, бесконечные рулоны выстиранных бинтов и та самая ложечка, чуть поменьше чайной, двухграммовый ковшик, которым учительница отмеряла сахар.

Люська родилась в клети. В той, в которой шахтеры из забоя поднимаются. На таком подъемнике работала Люськина мама Феня Яковлевна. Случилось это 7 марта 1938 года в поселке Рутченково Сталинской области на шахте №17-бис. Тогда декретом женщин не баловали, лишь незадолго до родов с работы отпускали. А Люська, получается, до сроку на белый свет наладилась. Вот прямо в клети маму и прихватило. И помочь матери, кроме мужиков из сменной бригады, было некому. Так что наверх она поднялась уже с орущим чумазым комочком, завернутым в шахтерскую робу. Отец Люськин Николай Леонтьевич крепильщиком на той же шахте работал. Только отца девочка не помнила. Неудивительно: родилась она весной тридцать восьмого, а отец ушел из дома осенью тридцать девятого.

Смутно помнила Люська только прижимавшие ее в момент прощания сильные, «татуированные» углем руки. Да еще свежевыбритую и все равно уже колючую щеку, запах одеколона и торопливый шепот в ушко:
– Ты, Люська, маму береги. И сама не болей. А я скоро обязательно приеду.

Не сдержал слово папочка. Не приехал. Может, потому что зима в 1939 году выдалась долгая, снежная. А еще потому, что бои на Карельском перешейке с финнами были жестокими и кровопролитными. Путь к победе выстилали телами солдат в тряпичных буденовках и куцых шинельках. Где-то там, на той короткой войне, и потерялся мобилизованный 24-летний красноармеец Николай Турлин.

Брат его родной, что вместе с ним в карельских снегах замерзал, рассказывал потом: в разведке это случилось. Захватили они финского «языка» да на обратном пути к своим набрели на брошенный домик лесничего. Отогреться решили. Только финны просто так жилье в лесу не бросали. С фугасом – сюрпризом новогодним – оставили. Кто из разведчиков успел в дом войти, тот и погиб. Николай успел.

Мертвым, правда, никто его не видел. Да разве увидишь: после взрыва только окровавленные ошметки да кишки человеческие на деревьях висели. В извещении написали просто – пропал без вести. Чтобы надежду имели. Но пенсию все равно дали – целых двести рублей. Ползарплаты тех лет.

После этого переехала мама с Люськой в город Запорожье к родителям. Они на улице Жуковского при школе жили в служебной комнате. Приютили на первых порах. А перед самой войной мама и Люська перебрались на улицу Политкаторжан – приняла мама нового мужа Фени Яковлевны Трофима Семеновича Боброва. Хороший человек был. Даже справку о том, что Люська – его дочь, в загсе вытребовал. Пил только сильно. Как раз Люськину пенсию за месяц и пропивал. Он до войны железнодорожным диспетчером был на «Запорожстали», потому Люська с мамой и в эвакуацию не попали. Трофим Семенович до последнего дня вместе с начальством составы с оборудованием заводским на восток отправлял. А потом уже поздно было: немцы в город вошли.

Начальников железнодорожных, тех, что грузы важные захватить не дали, тут же на станции и расстреляли, а рабочим сказали по домам идти. Только когда потом немцы завод восстановить задумали, за отчимом из управы пришли. С ружьями. Пошел. Попробуй, откажись! Да и есть что-то надо было, семья же ведь. И мама тогда пошла работать стрелочницей на железную дорогу, на Екатеринку. Только к ночи оба возвращались, поэтому Люська у дедушки с бабушкой жила на Зеленом Яру.

Там-то в сорок третьем Люська партизан и увидела. Они впереди наступающей Красной армии шли, диверсии устраивали. Или восстание поднять хотели, чтобы нашим легче город было взять. По железной дороге тогда на запад немцы эшелон за эшелоном гнали, вдоль насыпи железнодорожной солдат для охраны выставляли.

Под насыпью был туннель, через который стекает вода, в нем-то и прятались партизаны. Как-то бабушка послала туда Люську, дав ей ведерко для песка и котомку с едой. Немецкие солдаты во взрослых сразу стреляли, а детей, которые за песком шли, пропускали, так что Люська благополучно добралась до партизанского убежища. Забралась она в туннель.
– Возьмите еду, дяденьки, – со страху шепчет в черноту.

Тут, словно из ниоткуда, появился партизан – холодный, мокрый, щетиной заросший.
– Иди ко мне, дочечка, – говорит и за еду благодарит. И все Люську целует: руки, ноги, в волосы лицом вжался. Как собака, носом воздух втягивает. И плачет. Бабушка потом Люське говорила:
– Значит, у него дети малые дома ждут. Соскучился за войну.

А ночью Люська проснулась от шума: оказалось – в доме партизаны. И тот, заросший щетиной, тоже пришел. А бабушка утюг разжигает. В него надо было углей горящих наложить, а затем махать, чтобы жар раздуть. Утюг для того, чтобы из гимнастерок заскорузлых вшей выжарить. Вшей было видимо-невидимо, Люська сама видела, и под мышками у партизан – кровоточащие раны от укусов и расчесов. Под утро ушли партизаны. А потом на железной дороге ка-ак ухнет!..

1-й класс средней школы №52. Зеленый Яр. Запорожье. Люська - в третьем ряду пятая слева. Осень 1946 г.

Когда наши Берлин взяли, а война закончилась, Люська в школу пошла – в пятьдесят вторую, что на улице Шевченко. В классе разные дети были: и тридцать шестого года, и сорок первого. За одним длинным столом на лавках сидели. С одной стороны – девочки, с другой – мальчики. Букварь – один на десятерых, только чтобы по очереди читать. Карандаши химические. Если их послюнявить, то словно чернилами пишешь. А тетрадей совсем не было, отчим с завода рыжую оберточную бумагу приносил, мама ее резала, сшивала ниткой, с помощью линейки проводила линии карандашом. Все равно учились!

Только уроки в половинку от положенного времени были, потому что в школе устроили госпиталь. Уже и победа давно, а солдатики от ран военных еще мучились. Им перевязки нужны. Тогда бинты старые стирали, паром в камере шпарили и затем снова раненым повязывали. А перед этим их надо было в порядок привести, в рулончики скатать.

Вот школьников к этой работе и приставили: отучатся минут двадцать и скатывают бинты в парах. У каждой пары – по пакетику с бинтами спутанными. Один из общей кучи полоску бинта тащит, а второй ее на колене аккуратно сматывает и ниточки сбоку отщипывает, чтобы не цеплялись. Люська всегда с Шуриком Бариновым в паре работала. Ловко у них получалось, свою долю делали и другим помогали.

Учительница все приговаривала:
– Не хватает бинтов. Надо быстрее сматывать. Слышите, как солдатики стонут? Больно им, а бинтов-то и нет.

А когда работу заканчивали, то с разноса фанерного с бортиком каждому ученику учительница по маленькой серой булочке выдавала, а к булочке еще и сахара ложечку. Маленькую такую, как черпачок, с длинной деревянной ручкой. Она ею в жестянке сахар зачерпывала и в разломанную булочку насыпала, а перед этим пальцем сахар в ложечке ровняла, горку в жестянку смахивала. Всем ровняла – и Люське, и Шурику, и Оле, и Дусе. Насыплет и подталкивает: иди, мол.

Только когда Альбина – светленькая, красивая, как ангелочек, подходила, ей всегда ложечка с горкой доставалась и улыбка. И не отталкивала учительница ее никогда. Как-то Люська спросила у мамы:
– Почему так?
А мама заплакала.
– Потому что у тебя, Люська, папа простой солдат был и погиб давно. А у Альбины – большой военный начальник и живой.

Потом и госпиталь перевели, и Альбина уехала: папа пошел на повышение в другой город. И учительница умерла – болела она очень сильно. Так что в следующем классе уже другая учительница была – Валентина Антоновна.

Много лет прошло, из памяти многое стерлось, даже имя той учительницы. А вот вкус заслуженного, но горького сахара, мамины слезы и ощущение глубочайшей несправедливости остались. А еще маленькая ложечка-черпачок, наполненная до самых краев с горкой. Вот только стоит закрыть глаза и...

Б. Артемов, Украина, журнал «Бессмертный полк», №18 2017, с. 30-31


Когда пришли оккупанты

В январе 2016 года моей бабушке Александре Алексеевне, бабе Шуре, исполнилось 85 лет. Родилась и живет она в Брянской области. Конкретное место не назову: поселок маленький, все как на ладони, может, кто-то посмеется – мол, тоже писатели нашлись.

После начала Великой Отечественной войны отец бабушки ушел в партизаны. Когда немцы захватили деревню, Шуре и трем ее маленьким сестрам пришлось ютиться в маленькой подсобке, спать на земляном холодном полу – из дома их выгнали. Бабушка вспоминает, как по ночам немцы ходили по деревне и искали молодых женщин для «забав». Местные жители пытались уберечь односельчанок, брили им головы налысо и одевали под мальчиков, прятали. Но не всем везло, так что насилия хватало. Бабушку и других детей заставляли прислуживать немцам, мыть посуду. Кроме того, в их обязанности входило выкапывать на полях куски дерна и обкладывать ими могилы погибших или умерших оккупантов.

Бабушка немцев ненавидела и по-детски пыталась им навредить. Вспоминает она такой случай. Однажды детей в очередной раз позвали на хозяйственные работы. Кому-то велели стирать, кому-то убирать дом, а бабушку поставили мыть посуду. Один из немцев – довольно молодой, но строгий, остался в доме, лег на кровать передохнуть после обеда и вроде бы заснул. А Шура приготовила воду в тазу, помыла в нем ноги, а затем принялась там же мыть посуду. Оказалось, что немец только притворялся спящим, а сам следил за действиями девочки. С яростным криком он вскочил с кровати и кинулся к автомату. Шура вмиг выскочила в открытую дверь, которая вела в огород, спряталась в кустах картошки, благо они были высокие и густые, там и притаилась.

Немец же, выбежав на огород и не увидев ее, выпустил очередь по картошке, но не попал в ребенка. Тем временем Шурины сестры уже позвали мать, которая обстирывала оккупантов в соседнем доме. Женщина кинулась немцу в ноги, рыдая, стала кричать: «Пан, пан, милый, не стреляй, она же у нас во!» – и крутила пальцем у виска, показывая, что дочь сумасшедшая. Тот грубо оттолкнул ее, плюнул прямо в заплаканное лицо и ушел в дом. Напуганная Шура, хотя мать и звала ее, пряталась в картошке до ночи и только потом вернулась домой.

Шура очень боялась кладбища. И в очередной раз, когда ей велели класть на могилы убитых немцев (а их в тот раз погибло что-то уж очень много) пласты дерна, она заплакала и сказала, что не будет это делать. Немец, который наблюдал за процессом, раскричался, но Шура все равно отказывалась работать. Тогда надзиратель сорвал нее платок и в ее густую и длиннуй косу насовал колючек да репейников. Так и предстала девочка перед своим родными с колтуном в голове. Ей попытались вычесать волосы, но куда там, немец постарался от души. Шуру постригли почти налысо.

А потом в семье случилась трагедия. Отец Шуры с товарищем, выполнив задание командира партизанского отряда, пытались оторваться от преследовавших их немцев. Товарищ угодил в яму и там притаился. Немцы его не заметили. А вот отцу Шуры не повезло – его поймали и привели в соседнюю деревню. Там его пытали, но он так и не выдал, где находится партизанская база. Его вместе с остальными задержанными ранее подпольщиками повели на расстрел. Жители деревни провожали их в последний путь, горько плача: там были их знакомые и родные.

Один житель той деревни узнал отца Шуры, и пока немец-конвоир не видел, подкрался к нему и спросил, что может сделать для него напоследок. Тот попросил воды. Мужичок сбегал и через минуту протянул ему кружку. Но конвоир увидел это, выбил кружку из рук, не дав человеку перед смертью напиться. Через пару минут всех приговоренных раздели и расстреляли. Потом их закопали в одной глубокой яме.

Уже после того как Брянщину освободили, люди разрыли яму и стали искать тела своих родных. Но трупы уже сильно разложились. Кому-то повезло опознать близких по особым приметам. Но отца Шуры найти так и не удалось. Неопознанные тела захоронили в братской могиле. Наверное, он был среди них. Кстати, друг, с которым они удирали от фашистов, после освобождения Брянщины вступил в ряды Красной армии, прошел всю войну и вернулся к родным.

Не все немцы были плохие. Однажды бабушка, сидя на корточках, чистила земляной пол в их жалком жилище. А сестра несла перед собой чугун с кипятком и Шуру не увидела. Наткнулась на нее, и кипящая вода вылилась девочке на спину. Кожа с нее полезла клочьями.

После расстрела мужа мама Шуры начала выпивать. Наверное, будучи подшофе, не подумала и положила ошпаренную дочь на лежанку горячей печи. Бабушка до сих пор помнит жуткую боль в спине. Ее стоны и плач услышал проходивший мимо немецкий врач. Он зашел в дом и начал спрашивать, почему киндер кричит. Сестры кое-как объяснили, в чем дело. Тот, покачав головой, вышел и вернулся с баночкой, в которой была черная вонючая мазь. Он переложил Шуру на кровать и начал смазывать ожоги. Девочке стало полегче. Немец приходил несколько дней подряд и продолжал лечение. Ожоги стали покрываться коркой, потом она сошла, и осталась только розовая молодая кожа. И ни одного шрама!

И еще один случай из той же серии. Один из немцев, живших в их деревне, очень полюбил Шуру. На ломаном русском он объяснил, что в Германии у него осталась дочь, похожая на нее. Имя «Шурочка» он почему-то выговорить не мог и назвал ее Журавочкой. Он приносил девочке то кусок хлеба, то сливочного масла или сала. А один раз принес горсть сахарного песка и высыпал ей в рот. Бабушка говорит, что вкуснее в жизни ничего не ела.

Самая младшая сестра Александры Алексеевны не пережила войну – умерла от простуды. Бабушка же выдержала оккупацию, выросла очень волевой женщиной. Как все говорили – с мужским характером. Замуж ее выдали насильно. Но потом она очень полюбила супруга, он тоже в ней души не чаял. Родились у них двое деток, мои дядя и тетя. Бабушка работала на полях – косила траву, а ее муж трудился на железнодорожной станции. Во время перерыва он бежал на поле к Шуре. Она садилась обедать, а он косил за нее, помогая выполнить дневную норму. К концу перерыва по-быстрому перекусывал и снова бежал на станцию.

Однажды бабушке приснился сон, как будто началась гроза. Молния попадает в грушу, та раскалывается, от нее откатываются три плода. Проснувшись, бабушка пошла к деревенской провидице. Та сказала ей, что она вскоре с двумя детьми останется вдовой.

Так и вышло. В один злополучный день бабушка была на работе. Разразилась страшная гроза, а сына нужно было забрать из садика. Муж на велосипеде поехал за ним, и на повороте его сбил автомобиль, за рулем которого находился пьяный водитель. Очевидцы трагедии остановили попутку и повезли пострадавшего в больницу. Кто-то успел сообщить бабушке страшную весть. Но когда она сумела увидеться с мужем, он уже не мог даже говорить, только сжал ей руку на прощание. Так сбылось предсказание: бабушка осталась вдовой с двумя маленькими детьми. Уже потом она встретила моего родного деда. Они поженились и родили мою маму.

О. Лазуткина, Брянская обл., журнал «Бессмертный полк», №18 2017, с. 32-33




возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог