Бомбардировки Дрездена, гибель жителей и беженцев из Силезии


"В военное время правда столь драгоценна,
что ее должны охранять караулы лжи."

У. Черчилль

Был конец января 1945 года, и Красная Армия наступала на Силезию, самую крупную и самую значимую восточную немецкую провинцию. В Силезии проживало тогда 4,7 миллиона человек, и в Силезии же находился важнейший после Рура промышленный район. Повозка беженцев из Силезии на улице Дрездена Верховным Главнокомандованием Советских Вооруженных Сил в Москве завоевание Силезии было поручено 1-му Украинскому фронту под командованием маршала Ивана Конева. В его распоряжении было десять армий, из них две танковые. Немцы смогли противопоставить натиску этой мощной силы не больше двух армий: 17-ю полевую и 4-ю танковую армии. Поэтому сразу после начала наступления Советам удалось вклиниться в немецкий фронт в нескольких местах и прорвать его. Только за одну неделю русские танковые клинья продвинулись на 120-160 километров на запад. 23 января первые красноармейцы уже стояли на берегу Одера, русские танки и пехота продвигались по дорогам Верхнесилезского промышленного района. Национал-социалистическое окружное руководство даже под огнем русских орудий продолжало использовать военную промышленность. Уже шли бои за рудоподъемные башни, а внизу, в рудниках, еще выдавали уголь. Покинуть опасную область имели право только женщины с маленькими детьми и нетрудоспособные граждане. Об их отправке позаботились немногим лучше, чем в Восточной Пруссии и Померании. Не хватало ни повозок, ни автобусов, ни поездов. И каждый поезд мог оказаться последним.

Национал-социалистическое руководство через своих функционеров повсюду объявило, что Красная Армия будет остановлена, самое позднее, на Одере. Однако военное положение в Силезии ухудшалось с каждым днем, советские войска переправили через Одер танки, артиллерию, крупные силы пехоты. Население старалось покинуть Силезию на поездах. За теми, кто уехал на поездах, последовали сотни тысяч на повозках и пешком. Питание беженцев на этом долгом марше было скудным. Восемь человек делили между собой один хлеб, по два или три ломтя в день на каждого. Не было молока, и лишь изредка удавалось приготовить горячую пищу. И опять умирали в первую очередь самые старые и самые малые, старики и грудные младенцы. Но более миллиона силезцев – остались в своих домах и квартирах – отчасти потому, что просто не успели уйти, захваченные врасплох быстрым продвижением советских войск, отчасти потому, что не хотели подвергать ни себя, ни своих детей голоду и холоду, отчасти потому, что полагали, что, когда придут русские, так уж скверно не будет.

Но стало скверно. На протяжении более чем трехлетнего своего господства в России немцы вскармливали ненависть к себе, а советское руководство разожгло эту ненависть еще больше. В официальной советской "Истории Великой Отечественной войны" говорится: "Одной из важнейших задач политической работы в армии было и оставалось воспитание жгучей ненависти к фашистским оккупантам". Командиры и политработники довольно хорошо понимали, что нельзя победить врага, если не ненавидеть его всей душой. В листовках и газетных статьях описывались преступления фашистских захватчиков на советской и польской земле. Семьи многих военнослужащих Красной Армии пострадали от фашистской оккупации. Гнев и ненависть пылали в сердцах солдат, когда они видели бывшие фашистские лагеря смерти в Литве, Восточной Пруссии и Польше или слышали сообщения советских людей, убежавших из фашистского рабства. Однако сейчас, когда русские вторглись в рейх, час расплаты наступил не для "фашистских оккупантов" или "хозяев" лагерей смерти. Ненависть и возмездие обрушились на женщин, детей, на беззащитных, безоружных: насилие, грабежи и убийства многих тысяч людей.

Научная комиссия Федерального правительства пишет об убийствах немецких граждан бойцами Красной Армии: "Помимо вопиющих эксцессов против женщин и девушек в городах и деревнях Восточной Германии в первые же дни после вступления в них Красной Армии происходили многочисленные "ликвидации" гражданских лиц и просто банальные убийства. Причем мало сказать, что этому, как правило, не предшествовало какое-либо формальное судебное решение: зачастую это были просто экзекуции из-за какого-нибудь подозрительного пустяка или чьих-то обвинений, и нередко – исключительно самовольные действия отдельных советских солдат.
Несмотря на то, что все эти инциденты весьма различались в деталях, в поведении советских военнослужащих можно обнаружить некоторые основные черты, которые позволяют сделать вывод о неких общих мотивах. Так, наступающие советские войска расстреливали, прежде всего, тех лиц, которые занимали видное положение в партии или принадлежали к определенным национал-социалистическим организациям...
Были и другие мотивы расстрелов немцев в дни вступления советских армий. В особенно многообразные формы выливалась ненависть к "капиталистам", вскормленная традициями русской революции. А поскольку "капиталистами" в глазах советских солдат были не только крупные землевладельцы и предприниматели, но и любой человек, обладавший всего-навсего собственным домом, эта ненависть коснулась почти всех без разбору – будь то помещики или фабриканты, служащие, чиновники и даже простые рабочие... Наряду с этим на очень многих других примерах можно видеть, что убийства немцев в большой мере следует приписать на редкость примитивному, склонному к спонтанным порывам русскому темпераменту, их непредсказуемости, которая в дни оккупации усугублялась ещё и тем, что большинство советских бойцов почти постоянно находились в алкогольном опьянении. Бесчисленные попойки регулярно заканчивались не только изнасилованием женщин, но и перестрелками, жертвами которых пало немало совершенно невиновных немцев.
Весьма характерно, что, даже будучи в трезвом состоянии, многие русские солдаты обращались с огнестрельным оружием как с детской игрушкой и в любой момент были готовы пострелять, что стоило жизни многим ничего не подозревающим немцам. Часто случалось, что без раздумий расстреливали мужчин, пытавшихся защитить от насилия и позора своих жен, родителей и дочерей; или женщин, сопротивлявшихся надругательствам над собой; или стариков и слабых, не желавших подчиниться. В отдельных случаях оружие пускалось в ход по совсем уж ничтожным поводам, нередко – из-за языковых недоразумений... В целом примерно от 75 тысяч до 100 тысяч человек из Восточной Германии расстались с жизнью только из-за насильственных действий подобного рода".

Немецкие войска приостановили натиск Красной Армии. Три месяца шли бои за Силезию, и это обстоятельство еще больше усугубило страшный жребий тех, кто оказался в руках у русских. Многие женщины становились все новыми жертвами насилия. Часто насилие над немецкими женщинами в Силезии совершалось при особенно отвратительных сопутствующих обстоятельствах. Католический священник из города Нейсе, Верхняя Силезия, рассказал, как захватчики заставили покориться орденских сестер: "Их бросали на землю, пинали ногами, били пистолетами и прикладами по голове и по лицу, пока они, истекающие кровью, не теряли сознания, тогда с ними можно было делать все, что угодно, и они становились беспомощным объектом непостижимой для нас извращенной страсти. Насиловали, изгаляясь над ними, даже 80-летних сестер – больных, полностью парализованных старух, лежавших в своих кроватях".

Горящий Дрезден, снимок сделан с самолёта союзников

В воскресенье 11 февраля, около полудня, советские бомбардировщики атаковали город Штригау. Причиненный ущерб был незначителен. В те же часы руководитель окружной партийной организации НСДАП еще раз объявил, что нет никаких оснований эвакуировать Штригау, и пригрозил военно-полевым судом за самовольное бегство. Штригау находился примерно в 50 километрах к юго-западу от силезской столицы – крепости Бреслау. В это морозное, ясное воскресенье, во второй половине дня, радио рейха распространило сообщение, что город Лигниц северо-западнее Штригау взят советскими войсками "в ходе ожесточенных боев". После этого сообщения тысячи женщин Штригау покинули свои квартиры и бросились к ратуше. Многие были с детьми. Женщины потребовали, чтобы партия приступила, наконец, к эвакуации.

Теперь уже и функционеры НСДАП предписали очистить город. Но вместо того чтобы сделать это любым самым быстрым способом, они в ослеплении придерживались старого плана, который предусматривал эвакуацию в течение нескольких дней. Первыми покинуть город имели право только женщины с детьми до шести лет, после них – старые и больные люди и в последнюю очередь – все остальное население. Причем для отправки 30 тысяч человек было подготовлено всего два железнодорожных состава. И даже в тот миг, когда Штригау уже обстреливался русскими танковыми пушками, партийные бюрократы упорствовали в том, чтобы выдавать эвакуированным особые удостоверения на право сесть в поезд. Придумали и еще одну каверзу: если женщина имела нескольких детей, среди которых были и младше, и старше шести лет – ей не разрешалось покинуть город с первым транспортом. Это означало, что матери, имеющие нескольких детей, зачастую вынуждены были остаться. В понедельник 12 февраля авангард Красной Армии продвинулся вперед и оказался в пяти километрах от Штригау. В этот день по железной дороге, на повозках или пешком бежали из города около 13 тысяч человек. 17 тысяч остались. Вечером того же дня партийное руководство заверило булочников, которые спросили, что им делать: "Спокойно пеките свой хлеб. Сегодня наше положение лучше, чем вчера". За два часа до полуночи так называемый военный комендант Штригау, некий капитан, под началом которого находилась горстка солдат и несколько бойцов фольксштурма, объявил городским чиновникам: "Опасности для города нет. Не верьте слухам о наступлении русских".

Ранним утром 13 февраля, во вторник, заместитель бургомистра города беседовал с адъютантом военного коменданта. Офицер: "За город нечего опасаться". Через час над Штригау, в чаду и в дыму, взошло солнце. Незадолго до 8 часов с вокзала отошел последний поезд с беженцами. Машинист дал полный ход. Русские орудия обстреливали железнодорожную линию. Поезд шел среди взрывов, огня и разлетающихся осколков. Во вторник около полудня большая часть города была уже занята советскими пехотными частями. Еще во время атаки красноармейцы обнаружили в центре Штригау большой склад спиртных напитков. И с этого момента большинство наступающих были постоянно пьяны. А под воздействием алкоголя жестокость доходила до садизма, жажда мести – до неистовства, ненависть – до опьянения кровью. Почти неделю неистовствовали насилие и убийства в городе, населенном 17 тысячами беззащитных людей. Водка смыла последние остатки дисциплины.

Охотясь за немецкими женщинами, советские солдаты покидали свои боевые позиции, добывая трофеи, не слушались своих офицеров и, бывало, постреливали друг в друга. Наконец советский комендант решил, что есть только один способ восстановить авторитет и дисциплину: он приказал немцам Штригау собраться в школе. Затем их выдворили из города и расселили по окрестным деревням. Многие горожане и беженцы кончали жизнь самоубийством. Католический священник Георг Готтвальд из города Грюнберг, Нижняя Силезия, сообщил, что примерно 500 человек из 4 тысяч тех, кто остался дома, в первые две недели после вступления Красной Армии добровольно пошли на смерть: "Целые семьи, мужчины, женщины, дети, врачи, высшие судебные чиновники, фабриканты и состоятельные граждане. Трупы самоубийц нельзя было хоронить в течение двух недель. Они должны были (по приказу русских) оставаться в квартирах, или же их выставляли на тротуарах для устрашения других".

Никакое другое решение не могло быть тяжелее для матери, чем решение умертвить своих собственных детей. Для этого необходимо преодолеть психологический тормоз, который в норме сильнее, чем инстинкт самосохранения. Из ряда сообщений немецких женщин, оказавшихся в руках у русских, можно узнать, что они гнали навязчивые мысли о самоубийстве именно ради детей, которые остались бы беспомощными сиротами. И умерщвление собственных детей в большинстве случаев не было спонтанным поступком, напротив, это было следствием того чувства, которое охватывало женщину лишь после того, как она несколько дней подряд подвергалась произволу и насилию со стороны солдат Красной Армии, – чувства, что она брошена на произвол судьбы. Пережитое насилие и страх перед новыми злодеяниями, вид соседей и хороших знакомых, которых настигала внезапная и часто жестокая смерть, безвыходность, потеря последней надежды, да и мысль о судьбе, уготованной выжившим, – все это толкало матерей на немецком Востоке к тому, чтобы пойти на смерть вместе с детьми.

Сотни тысяч беженцев из Силезии выбрали своей целью столицу Саксонии – Дрезден. Город на Эльбе казался им особенно заманчивым: Дрезден был первым большим городом на пути беженцев на запад. Беженцы надеялись найти в нем то, чего зачастую были лишены во время долгой поездки по железной дороге или утомительного пути на повозках, – горячую пишу, врачебную помощь и кров. На тот момент война еще не коснулась Дрездена, он почти не знал воздушных налетов, которые уже превратили в руины большинство крупных городов рейха. Наступающие клинья Красной Армии были еще далеко от Дрездена. Этот город, казалось беженцам, еще долго будет оплотом безопасности, местом, где они смогут перевести дух после тягостного бегства, бастионом, в котором они надеялись пересидеть предстоящую последнюю битву в этой самой страшной из всех войн и остаться целыми и невредимыми.

По улицам и автострадам повозки, нагруженные домашним скарбом, женщинами и детьми, прибывали в Дрезден. В обширном городском парке, так называемом Большом Саду, и на берегу Эльбы беженцы разбили лагерь. Каждый железнодорожный состав из тех, что приходили с востока, был переполнен беженцами. Бесчисленное множество беженцев разместились также в помещениях и подземных кладовых центрального вокзала. Люди ждали поездов, которые, быть может, вывезут их из переполненного города. Большинство школ в городе были закрыты и превращены во временные пристанища для беженцев. Женщины и дети, старики и больные спали на соломе и на скамейках.

Невредимый ангел католической дворцовой церкви над разрушенным центром Дрездена

Никто не считал беженцев, скопившихся в Дрездене в последние недели января 1945 года: может быть, сто тысяч, а может быть, двести. А вскоре их стало еще больше. Для большинства беженцев, которые нашли тогда приют в Дрездене либо находились на пути в саксонскую столицу, за словами "огневой шторм" не стояло ничего. Разве что по рассказам и слухам им было известно об ужасающей силе воздушных атак соединений бомбардировщиков союзников. До сих пор английские и американские летчики едва ли хотя бы раз атаковали восток рейха. Так что в большинстве своем крестьяне из силезских деревень, женщины и дети из маленьких силезских городков лишь изредка слышали завывающе-жалобный звук противовоздушных сирен. И даже если бы они заволновались, жители Дрездена, вероятно, успокоили бы их: тот факт, что за все долгие годы войны Дрезден не подвергался тяжелым воздушным налетам, в то время как большинство других крупных немецких городов лежали в руинах, заставлял думать, что англо-американцы сознательно не бомбят этот город.

В Дрездене называли разные причины этой исключительной роли саксонской столицы. Например: русские, британцы и американцы решили после победы над Германией разбить свою главную ставку в городе на Эльбе. Или: в Дрездене живет близкая родственница Уинстона Черчилля, и британский премьер не хочет подвергать ее жизнь опасности. Или же: Дрезден объявлен открытым госпитальным городом. И еще: Дрезден один из красивейших городов Германии, в нем особенно много шедевров изобразительного искусства и исторических архитектурных памятников. И уж его-то по крайней мере англичане и американцы пощадят среди всеобщего крушения Германии. Так Дрезден приобрел репутацию "бомбоубежища" рейха.

8 февраля войска 1-го Украинского фронта с плацдармов на западном берегу реки Одер рывком продвинулись на запад. Стремительная атака Красной Армии подняла вторую за эту зиму большую волну беженцев в силезских округах к западу от Одера. И опять несчетное число беженцев устремилось в столицу Саксонии Дрезден, с остановками по пути или же напрямик. Около 20 часов 13 февраля "Ланкастеры" 5-го английского бомбардировочного флота повернули на северо-восток – это должно было ввести в заблуждение немецкую оборону, что нападение будет совершено на Рурскую область. Немного позднее строй бомбардировщиков пересек границы Немецкого рейха. 5-й бомбардировочный флот на высоте более чем 6000 метров в ночном небе над Германией оставил восточный курс и повернул на юго-восток. Острие его клина было нацелено на Дрезден, часы на дрезденском центральном вокзале показывали 21.39.

В небе над Дрезденом вдруг вспыхнул свет – зеленые и белые световые бомбы медленно парили над землей. Боевые самолеты намечали цели для тяжелых бомбардировщиков, которые летели за ними. Дрезденцы и беженцы с ужасом всматривались в фейерверк, осветивший ночь над старым городом. Потом промелькнули на бреющем полете легкие "Москито" и сбросили красные световые бомбы. Они упали точно в то место, с которого "Ланкастеры" должны были начать атаку на город, на футбольный стадион Дрезденского спортивного клуба в Остра-ограда. Но ни один луч прожектора не разорвал ночь, ни одно зенитное орудие не выстрелило. Дрезден был беззащитен. В тысяче метрах над Дрезденом кружил самолет офицера, руководившего атакой, так называемого мастер-бомбардировщика. Он подождал, пока прилетел строй бомбардировщиков, и по радио отдал приказ об атаке: «Начинайте атаку и бомбите по красному свету Целевых указателей, в соответствии с планом».

В 22.13 первые штурманы в самолетах нажали на пусковые кнопки. Сверхтяжелые бомбы весом от 4000 до 8000 фунтов (от 2 до 4 тонн) просвистели в ночи и взорвались в Старом городе. В 22.15 местное командование ПВО Дрездена передало свое последнее в эту ночь сообщение: "Внимание! Внимание! Бомбардировка в черте города. Добровольцам ПВО, держать наготове песок и воду". Однако против смерти с воздуха в эти часы не было средств самообороны. Мощью бомбовых взрывов сметало крыши, выбивало окна и двери, разрывало легкие – даже у тех людей, которые сидели в подвалах. Из исходной точки – от футбольного стадиона – 243 бомбардировщика веерообразно разбрасывали свой груз по всему городу. Тяжелые фугасные бомбы прокладывали путь зажигательным бомбам, и многие сотни тысяч их теперь сыпались на город. В домах и на улицах вспыхнули многие тысячи пожаров. Потом снова полетели фугасные бомбы. Взрывной волной раздувало пылающий всюду огонь, и удары непрекращающихся взрывов удерживали людей в подвалах. Пожары, которые, может быть, еще удалось бы потушить сразу после попадания зажигательных бомб, беспрепятственно пожирали город. Через пятнадцать минут после начала атаки бомбежка вдруг прекратилась. "Ланкастеры" 5-го бомбардировочного флота сбросили свой груз, взяли курс на юго-запад и полетели над Францией домой.

Шум налета стих. Рядом с железнодорожной насыпью тянулся участок незастроенной местности. На севере, над Старым городом, в небо взмывало пламя. Центральная часть Дрездена полыхала ярким огнем. Но на улицах и в переулках саксонской столицы уже бушевал огневой шторм. Из домов на улицу вырывались языки пламени метровой длины. Асфальт был в огне. На мостовой тлели пожарные машины. Пожарные, объятые пламенем, катались по земле. Люди оказались заперты в домах, среди огненных стен; за короткое время невыносимый жар проник даже в подвалы, убивая тех, кто укрывался там. По разбитым под градом бомб, разрушенным пожарами улицам бежать было невозможно, и многие сотни тысяч людей погибли в огне. Это поднимался неистовый огневой шторм, и многих из тех, кто спасался бегством, затянуло в его пламя. Пламя в Дрездене вздымалось все выше, люди гибли в жару и дыму, когда английское бомбардировочное командование приступило ко второй атаке на Дрезден: 529 четырехмоторных бомбардировщика 1-го, 3-го, 6-го и 8-го бомбардировочных флотов Королевских ВВС, более чем в два раза больше, чем за три часа до этого. Они приближались к городу с юго-запада. Их ориентиром в темной зимней ночи над Германией был гигантский факел горящего города, поднимающийся в небо. Его было видно за 80 километров.

Никакая сирена не предупредила дрезденцев и беженцев перед второй атакой: все приборы вышли из строя при первом ударе. Это случилось 14 февраля в 1.37, а мастер-бомбардировщик отдал приказ о нападении в 1.30. Штурманы в четырехмоторных самолетах целились в темные островки в расстилающемся под ними море огня. Их целями были еще не поврежденные районы города, вокзал, на котором толпились тысячи беженцев, и Большой Сад, в котором остановились колонны. На главный вокзал Дрездена сотни зажигательных бомб сыпались дождем. В несколько мгновений территория загорелась, горели вещи беженцев. В бомбоубежища под вокзалом просачивались ядовитые газы. В 1.55, через двадцать пять минут, Королевские ВВС закончили вторую атаку на Дрезден. Пилот британского бомбардировщика, который последним атаковал цель, сообщает: "По моим опенкам, огнем была охвачена площадь около ста квадратных километров. Поднимающийся от этой огненной печи жар чувствовался даже в носовой застекленной кабине моего самолета. Небо, светясь, окрасилось красным и белым, и свет в самолете был призрачный, странный, как на закате солнца осенью".

Вторая атака разожгла второй огневой шторм, и оба огневых шторма слились воедино. Дрезден был уничтожен, люди убиты. В городе еще бушевал огонь, когда солдаты начали подбирать в парках, на улицах и подвалах погибших в эту ночь. А в это время на британских аэродромах грузили бомбы на "летающие крепости" 8-го американского воздушного флота. Их целью был Дрезден. Их задачей было нанести городу последний, окончательный, смертельный удар. Около полудня 14 февраля 311 тяжелых американских бомбардировщиков бомбили город в течение 13 минут. Американские истребители вихрем проносились на бреющем полете вдоль берега Эльбы и стреляли из бортовых пушек в транспорт и в людей – в беженцев. За эти три атаки в пределах четырнадцати часов англичане и американцы сбросили на Дрезден около 1500 тонн фугасных бомб и 650 000 зажигательных бомб. Город был уничтожен. Никто не знал точно, сколько людей погибло во время бомбежки Дрездена: по меньшей мере – 40 тысяч, но, вероятно, их было гораздо больше – убитых бомбами, умерших в огне, задохнувшихся угарным газом. Никто не знает, сколько беженцев было, например, среди умерших в туннеле главного вокзала. Там сгорели сто человек и пятьсот задохнулись в дыму.

Руководитель Центра регистрации пропавших без вести в Дрездене, Ханне Фойгт, сообщает: "Никогда я не думал, что смерть имеет столько лиц. Я даже не представлял себе, в сколь разных видах и обличьях мертвые могут быть преданы земле: сгоревшие, обугленные, расчлененные, части трупов в виде нераспознаваемой массы, мирно спящие с виду, с искаженными от боли лицами, сведенные судорогами, одетые, обнаженные, закутанные в тряпье, жалкая кучка пепла, остатки обугленных костей... И надо всем едкий дым и невыносимый запах разложения". Один школьник из Дрездена после атаки писал в письме своей матери: "Я никогда не забуду вид останков одной женщины е ребенком. Сморщенные обугленные трупы матери и ребенка были спаяны воедино и крепко-накрепко приварены к асфальту. Ребенок, наверное, лежал под матерью, потому что можно было отчетливо распознать его тело, которое судорожно обхватили материнские руки". После адского пекла многие жертвы Дрездена было невозможно опознать. Отряды по идентификации снимали с трупов обручальные кольца, чтобы с помощью выгравированных на них инициалов и дат определить хоть чьи-то имена. Золотыми обручальными кольцами, снятыми с мертвецов Дрездена, наполнили семь ведер.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог