Первая успешная наступательная операция Красной Армии в 1941 г.


"Вы одинаковый везде,
И вы не можете иначе:
Вы не заноситесь в удаче
И не сгибаетесь в беде. (о Жукове)"

Л. Славин

Генерал армии Жуков Г.К. летом 1941 г.

Четырежды на протяжении менее трех месяцев генерал армии Жуков Г.К. по приказу Верховного Главнокомандующего срочно направлялся на фронт: сначала на Юго-Западный, затем ликвидировать опасный Ельнинский плацдарм на Смоленщине; исправить промахи и ошибки в обороне Ленинграда; возглавить после катастрофического «Тайфуна» Западный и Резервный фронты. И каждый раз отъезд был таким срочным («незамедлительно!»), что не хватало времени на сборы. На весы истории ложился не только день, но и каждый час.

В конце июля гитлеровцы захватили важный плацдарм в районе Ельни, с которого им было очень удобно прорваться в район Вязьмы, можно было ударить в тыл Западного фронта и даже осуществить прорыв на Москву. Около города Ельни фронт выгибался на восток. На этот очень опасный плацдарм противник перебрасывал свежие части, готовясь к удару. Нужно было у ельнинского выступа взять противника в клещи и разгромить.

О том, как планировалась Ельнинская наступательная операция Резервного фронта генерал Жуков Г.К. написал так: «Обсудив в Генштабе обстановку, мы пришли к выводу о необходимости немедля собрать силы Резервного фронта и нанести контрудар с целью ликвидации плацдарма противника. Соображения Генштаба я тотчас же доложил Сталину в присутствии Мехлиса. Не дослушав до конца мой доклад, Сталин сказал: «Какие там контрудары, что вы мелете чепуху, наши войска не умеют даже как следует организовать оборону, а вы предлагаете контрудар».

Я не выдержал и сказал: «Если вы считаете, что я, как начальник Генштаба, годен только на то, чтобы чепуху молоть, я прошу меня освободить от должности начальника Генштаба и послать на фронт, где я буду полезнее, чем здесь». Тут, как всегда, Мехлис подлил в огонь масла: «Кто вам дал право так разговаривать с товарищем Сталиным?» Я ответил Мехлису: «Сложившаяся обстановка требует решительных мер, поэтому я их так и отстаиваю».

Сталин, сверкнув глазами, сказал: «Идите работайте, через полчаса мы с вами поговорим». Через полчаса меня вызвал Сталин и объявил: «Мы обсудили вашу просьбу и решили ее удовлетворить. Передайте дела Шапошникову, а сами принимайте Резервный фронт и проводите контрудар в районе Ельни, который вы здесь предлагали».

29 июля 1941 г., через час после разговора со Сталиным, Жуков выехал на фронт, а Ельнинское контрнаступление началось 30 августа и продолжалось до 8 сентября. 6 сентября наши войска в ожесточённых боях освободили многострадальную Ельню. Как отмечает бывший командир 100-й стрелковой дивизии Руссиянов И.Н., под стенами Ельни и в прилегающих районах противник потерял убитыми, ранеными и пленными около 70-75 тысяч солдат и офицеров, много боевой техники (Руссиянов И. Н. «В боях рожденная», М., 1982 г., с. 104). Надо отметить, что фашисты отбили город уже через месяц. Но это была наша первая победа тяжелейшего первого года Великой Отечественной войны. Победа в Ельнинской наступательной операции, проходившей во время Смоленского оборонительного сражения, укрепила моральный дух наших воинов, и доказала, что Красная Армия может и будет побеждать сильнейшую армию Европы, и в конечном итоге разобьёт оккупантов.

Советские войска вступают в горящую Ельню

О том, что впервые увидели наши воины на освобождённой советской земле, читаем у Евгения Воробьёва: «К полудню 6 сентября мы с Владимиром Ставским одним из руководителей Союза писателей СССР, находившимся на ельнинском направлении в качестве военного корреспондента «Правды», оказались в том районе Ельни, который был отбит нашими войсками еще накануне, ранним вечером. У ворот городского кладбища собралась группа военных во главе с генералом Галицким (у него была под началом саперная служба): Утвенко, Батраков, еще несколько полковых командиров, в их числе Некрасов, о котором мне рассказали, что он лично вел полк в атаку, застрелил в упор двух немецких офицеров, а третьего захватил в плен.

Не успели мы узнать, кого ждут собравшиеся, как из облака пыли вынырнул открытый «газик». Машина остановилась у кладбищенских ворот, генерал, сидевший на переднем сиденье за ветровым стеклом, легко, по-спортивному спрыгнул на иссушенный большак. Серая фуражка, околыш в густой пыли и такой же матовый, бесцветный козырек. Генерал еще раз энергично отряхнулся от пыли, вытер платком лицо, шею. В чертах лица, в волевом подбородке промелькнули смутно знакомые черты, но я не узнал бы генерала армии, если бы стоявший рядом фотокорреспондент не прошептал громко:
– Жуков!

Это был прославленный комкор, герой Халхин-Гола, командующий Резервным фронтом. Жуков еще раз, сняв фуражку, отряхнулся, и тут стало очевидно, что околыш фуражки – алый, козырек – лакированный, галифе – с красными лампасами, галун на рукаве – с алым углом, а пропыленные сапоги – черные, хромовые.

Жуков, мельком глянув на небо, поздоровался с встречавшими его командирами. Потом подошел к воротам, обратил внимание на посыпанные свежим песком дорожки. В центре кладбища высился березовый крест высотой метров пять, а лучами от него во все стороны расходились врытые с немецкой педантичностью и аккуратностью множество менее рослых крестов. Они стояли промеж дорожек длинными шеренгами, строго держа равнение, будто покойников муштровали и после смерти.

Каждый крест был увенчан стальной каской, пробитой пулей или осколком. Каски, по-видимому, должны были добавить убитым воинственности. Жуков подошел к ближнему кресту, снял с него каску, осмотрел края пробоины («бронебойная пуля!»), бегло оглядел дощечку на кресте – оказалось, что под каждым крестом лежит не один завоеватель своего «жизненного пространства», а несколько, под иными крестами чуть ли не десяток вечных поселенцев.
– Металлолом истории! – Жуков неторопливо, даже аккуратно надел продырявленную каску на верхний обрубок молодой березы; произнес он эти два слова как бы про себя, но его реплику услышали многие во внезапной кладбищенской тишине.

У подножия крестов были вкопаны или стояли на песке горшки с засохшими цветами. Одни горшки уцелели, от других остались черепки. Незнакомый штатский товарищ с винтовкой за плечом и в каске (помнится, кто-то из местных партизан) рассказал Жукову, что оккупанты, войдя в Ельню, расклеили на заборах, воротах и на телеграфных столбах приказ: жителей обязывали принести на немецкое кладбище горшки с комнатными цветами, а затем поливать их. Вот почему у крестов валялись пучки засохшей герани, стояли горшки с увядшими фикусами, столетником, флоксами, папоротником. Тот же штатский товарищ с винтовкой рассказал Жукову о том, что несколько домохозяев воспротивились этому принуждению. Тогда их силком, подталкивая прикладами автоматов, оккупанты погнали на это кладбище. Самых непокорных расстреляли за непослушание. За последний месяц, за август, по словам товарища с винтовкой, кладбище сильно разрослось. Пришлось несколько раз прирезать землю, переставлять ограду, достраивать ее, уплотнять мертвецов.

Услышав все это, Жуков разгорячился, повысил голос. Не помню дословно, но смысл его короткой гневной речи сводился к тому, что оккупанты пытаются унизить наше национальное достоинство, инсценировать фальшивую благодарность убийцам, что история никогда не забудет их злодеяний, они останутся на черной совести фашистов, мы жестоко отомстим палачам. Помнится, в эту минуту В.П. Ставский делал записи в своем блокноте, чего я сделать не догадался.
– А черепки эти и простреленные каски еще пригодятся историкам, – сказал Жуков, направляясь к своему пыльному «газику», окинув напоследок взглядом и вдребезги разбитые и целехонькие горшки, банки, засохшие цветы...

К сожалению, никто из местных товарищей не воспринял его слова как деловой дальновидный совет... Между тем фронтовое начальство направилось к центру города; мы последовали за ним. Жуков шел, не обгоняя Ставского; тот слегка прихрамывал, и Жуков приноравливался к его шагу. Дорога к руинам бывшей школы была недлинной. Где-то по соседству со школой (а может быть, в ней самой?) нашел до войны прибежище небогатый, но собранный добрыми – взрослыми или детскими – руками ныне разгромленный фашистами провинциальный музей. Может, это был всего-навсего школьный класс с неприхотливыми, но дорогими нам экспонатами.

С Ельнинским районом соседствует Глинковский. Совсем близко от Ельни село Новоспасское, усадьба Глинки. Здесь почти безвыездно провел свое детство мальчик Миша, впоследствии Михаил Иванович Глинка, как я потом узнал, любимый композитор Г.К. Жукова. Надо было видеть, как посуровело, потемнело его лицо, когда он держал в руках ноты, написанные рукой композитора и подобранные кем-то после разгрома школы. Нотный лист был затоптан грязными сапожищами так варварски, что, казалось, на листе нотной бумаги отпечатались все 32 гвоздя солдатской подошвы оккупанта.

И вновь я услышал из уст Жукова слово «история». Он вернул заляпанный глиной лист нотной бумаги то ли бывшему смотрителю музея, то ли пожилому учителю и сказал:
– Пусть история и это покажет нашим внукам...

И еще в тот достопамятный день, 6 сентября, я увидел разгневанное лицо Жукова, когда он со своими спутниками вошел в зал летнего театра (может быть, кинотеатра?). Насколько мне помнится сквозь толщу лет, то была деревянная постройка. Разило из зрительного зала так, что впору было входить туда в противогазе. Немецкие артиллеристы использовали боковые ложи летнего театра как стойла для лошадей. Каждой орудийной упряжке – своя ложа бенуара... Никто этих лож не убирал, нечистоты стекали по покатому полу партера в оркестровую яму, заполненную зловонной жижей до краев...

К сожалению, я не осознавал в первые месяцы войны, как важно все, что относится к подлинной истории войны, – ее точные приметы и реалии. Накануне вечером я был свидетелем того, как неизвестный мне политрук вскарабкался на крышу двухэтажного дома райкома ВКП(б) и под огнем водрузил на ней красный флаг. А на записке, прибитой к входной двери, значилось:
«Передаю привет трудящимся города Ельни. Город освобожден от фашистских банд сегодня, 5 сентября 1941 года, в 19 часов 30 минут вечера. На здании райкома водружен красный флаг. Политрук...» Подпись была неразборчива, а ведь я мог тогда и обязан был восстановить ее для истории...» (Маршал Жуков. Каким мы его помним», М., «Политиздат», 1989 г., с. 158 – 161)

Бои под Ельней были исключительно кровопролитные и ожесточенные, но этот опасный для советских войск рубеж надо было обязательно ликвидировать. Здесь, под Ельней, родилась советская гвардия – четыре наиболее отличившиеся в боях дивизии – 100-я, 127-я, 153-я и 161-я были преобразованы в 1-ю, 2-ю, 3-ю и 4-ю гвардейские стрелковые дивизии.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог