Генерал-майор Евстигнеев К.А.


"Если я не вернусь, дорогая,
Нежным письмам твоим не внемля,
Не подумай, что это – другая.
Это значит... сырая земля."

И. Уткин

Евстигнеев К.А. с женой-однополчанкой Машей

Генерал-майор авиации в отставке Евстигнеев Кирилл Алексеевич имеет награды: 2 Золотые Звезды Героя Советского Союза, 2 ордена Ленина, 4 ордена Красного Знамени, Орден Суворова 3-й ст., Ордена Отечественной войны 1-й и 2-й ст., Орден Красной Звезды, медали, иностранные ордена.

Биография Кирилла Евстигнеева могла бы сложиться (или правильней – не сложиться!) совсем как у Егора из шукшинской «Калины красной» – сбежал подростком в большую жизнь из многодетной семьи. И... стал летчиком, которого сам Кожедуб, прославленный ас, называл «летчик-кремень». Воля к победе – над врагом, над обстоятельствами жизни, над своей раненой плотью – вот что считает дважды Герои Советского Союза Евстигнеев К.А. главным стержнем человека.

Воспоминания Евстигнеева К.А.

«Службу в армии я начал проходить с сентября 1938 года на Дальнем Востоке (Вознесеновка, Возжаевка) в общевойсковых частях красноармейцев, откуда, как окончивший Челябинский аэроклуб, был направлен в поселок Бирма, где была сформирована первая на Дальнем Востоке истребительная школа пилотов. После окончания этой школы я был оставлен работать летчиком-инструктором. Но как многие мои товарищи, с началом Великой Отечественной неоднократно обращался к командованию с просьбой отправить меня на фронт. В конце 1942 года группа из четырех летчиков-инструкторов нашего выпуска (Шабанов, Мубаракшин, Пантелеев и я), была направлена в Москву в главный штаб ВВС для перегонки американских самолетов «аэрокобра» по ленд-лизу из Америки к фронту.

Но мы не хотели в Америку, мы хотели в строевую часть, уходящую на фронт. Поэтому решили не спешить с явкой, а подзадержаться (время терпело) на пункте летного состава в Москве. Там, после встречи с известным летчиком Солдатенко И.С., участником испанских событий, судьба наша определилась. Его 140-й полк, пересевший на Ла-5, в эти дни был преобразован в 178-й гвардейский истребительный полк. Туда нас, к нашей великой радости, и зачислили. На своих «лавочкиных» 11 марта 1943 года мы по маршруту Сейм – Иваново – Борисоглебск через Россошь убыли на фронт на аэродром Уразово, и 17 марта началась наша боевая жизнь, – как раз, когда шли тяжелые бои за удержание Харькова, который нашим все же пришлось вторично оставить. В полку, увы, появились первые потери.

На Курской дуге в период летнего сражения 7 июля 1943 года мне удалось сбить ведущего десяти вражеских бомбардировщиков, и успехи повторялись. Уже в наградном листе того времени отмечалось: «Он активно ищет противника, всегда смело вступает в бой... даже если он во много раз превосходит его в численности». Но у меня был свой взгляд на скорости и на численное преимущество тоже. 5 августа 1943 года я вылетел в составе группы из 8 Ла-5 на прикрытие наших войск на подступах к Белгороду. При встрече с противником бой сначала разгорался как-то вяло.

Знаменитый кожедубовский самоле Ла-5, перешедший к летчику К. Евстигнееву

Потом дело пошло нормально. Но в одном из вроде бы обычных моментов схватки, после очередного разворота на 180 градусов, привычно бросаю взгляд на самолеты своей группы... и тут вдруг раздается неожиданный удар и треск по левому борту моего самолета. Затем я ощущаю сильный удар по ногам. Перед глазами у меня разрушающийся борт машины, а из-под приборной доски вырываются языки пламени... И самолет, перевернувшись через крыло, устремляется к земле.

Пытаюсь вывести его из пикирования, беру ручку на себя – никакого эффекта. Работаю педалями – бесполезно. А в кабине полно дыма, и я начинаю задыхаться. Запахло паленым. Пламя нестерпимо жжет лицо, открытую часть рук между перчатками и рукавами комбинезона. Я уже не могу определиться, в каком положении падает самолет и сколько осталось до земли – тысячу или триста метров? Успею ли воспользоваться парашютом? Пытаюсь покинуть самолет. Чудовищной силой прижало к сиденью. Но я все-таки поджимаю ноги к сиденью, руками опираюсь в борта кабины и, собрав все силы, выпрямляюсь. Набегающий поток воздуха мгновенно вырывает меня из кабины, которая уже целиком объята пламенем...

Проходят мгновения, и я чувствую, что нахожусь в свободном стремительном падении. Надо открывать парашют. Но какая высота? Не имею понятия. И тогда хватаюсь за вытяжное кольцо, жду, что мгновением раньше, чем раскроется парашют, ударюсь о землю... Вдруг – хлопок. Меня тряхнуло, и я повисаю на раскрывшемся парашюте. Разодрав веки пальцами, скрюченными от сгоревшей кожи перчаток, вижу, что высота еще порядочная... Левая сторона комбинезона горит, с земли тянутся цветные нити трассирующих пуль. Этого еще не хватало! В самолете не сгорел, так сейчас добьют! Скольжением строп увеличиваю скорость. Машины товарищей кружат надо мной, а я не могу помахать им рукой: мол, жив.

Земля стремительно приближается. Опустив стропы, приземляюсь на ноги, но они, как ватные, подгибаются, и я падаю. Резкая боль с ног до головы! Освободившись от парашюта, вгорячах вскакиваю, чтобы дать знать своим, но снова падаю от нестерпимой боли. С пистолетом в руке ползу к обгоревшим кустам, за которыми глубокий овраг. Вижу, как оттуда, пригнувшись, бегут ко мне человек пять или шесть в маскхалатах. Кто они, эти люди – свои, чужие? Автоматы у бегущих с рожковыми магазинами. Подпускаю их метров на пятнадцать и кричу, вернее, пытаюсь кричать – в горле пересохло, губы вспухли:
– Стой! Стрелять буду!

Люди останавливаются, удивленно глядят. Детина огромного роста, сказав: «Мы русские», валкой походкой продолжает приближаться ко мне.
– Не подходи, – угрожающе поднимаю я пистолет. – Почему автоматы немецкие?
– Трофейные, – спокойно отвечает он.
У одного замечаю автомат с круглым диском — свои! И тогда устало опускаю руку:
– Помогите, я ранен...
– Это другой разговор, – раздраженно заключает все тот же детина. – А ты кто, немец? Если сбрешешь, вмиг продырявлю, – и направляет на меня ствол своего автомата. – Мы видели твой самолет – он упал рядом. Почему на его хвосте кресты?

Недоуменно посмотрев в его сторону, говорю уже миролюбиво: – Ноги у меня побиты. Помогите добраться до вашего командира или туда, где есть связь. Там разберутся, кто я такой. Зашуршали кусты, маскхалаты обступили меня. Детина, наклонившись ко мне, посмотрел на мои сапоги.
– Э-э, браток, да ты уже продырявлен.
В это время подошла девушка с двумя пожилыми бойцами, и рослый детина обратился к ней:
– Сестричка, здесь дело по твоей части. Помоги соколу.

Девушка раскрыла санитарную сумку. Детина осторожно начал стаскивать у меня с левой ноги сапог и, заметив на моем лице гримасу, буркнул:
– Коля, забери у него пистолет. А ты, летун, терпи – разведчиком будешь.
– Тоже мне разведчики: белые опознавательные полосы на фюзеляже за кресты приняли! – превозмогая боль, возразил я.
– Может быть. Мы не подходили близко к твоему самолету, – ответил он и, сняв с меня сапог, из которого полилась кровь, отбросил его в овраг. Вслед за ним со словами: «Они, наверное, не скоро потребуются», – швырнул и второй туда же.

Ножницы в руках медсестры безжалостно быстро раскромсали брюки, комбинезон. Когда она начала бинтовать ноги, пятерка разведчиков заторопилась:
– Ну, нам пора в путь-дорогу на Белгород. Доставь его, сестричка, куда следует. А ты, пилот, быстрей поправляйся, еще повоюешь.
– Ни пуха, ни пера вам. Возвращайтесь, – сказал я на прощанье.
Сестра, закончив перевязку, сказала санитарам-туркменам отправить меня в санбат, а сама, склонившись под свистящими пулями, пошла дальше – на помощь другим.

Я перевернулся на самодельных носилках, и вот тут-то мне и стало по-настоящему плохо: в теле – озноб, лицо горит, в ногах – боль... Интерес к окружающему сменился безразличием. Автоматная трескотня, свист пулm завывание пролетающих мин и снарядов, грохот взрывов – ничто не волновало меня. Минут через десять в воздухе послышалось характерное завывание авиационных моторов: на горизонте появилась большая группа бомбардировщиков противника. Мои санитары, видно, хорошо знали, что такое авиация, и, оставив меня в овражке, побыстрее укрылись в траншее. Девятка «хейнкелей» при подходе к переднему краю обрушили свой груз на нейтральную полосу и наши войска. Одновременный взрыв сотен бомб потряс воздух. Земля содрогнулась, меня обсыпало мелкими комьями выброшенного грунта, и все стихло. Санитары выбрались из траншеи, но еще нескоро вынесли меня из пекла боя.

Евстигнеев К.А., 1980-е гг.

В санбате я оказался около одной из палаток, откуда вскоре вышла девушка в белом халате. Туркмены, как могли, объяснили ей, что это, мол, вроде летчик. Медсестра подошла ко мне, взглянула на забинтованные ноги, поняла, что я не из тяжелораненых.
– Потерпи немного, сейчас посмотрит доктор.
Зашла в палатку и вскоре вернулась с врачом. Вид у него усталый, но голос бодрый:
– Ого, здорово же мои коллеги разрисовали зеленкой пилота. Ну, хвались, с чем пожаловал. С ходулями нелады? Разберемся! – И, приподнявшись с корточек, указав на тяжелораненого, сказал:
– После него займемся тобой. – И с выражением озабоченности на лице вошел в палатку.

Пока я ожидал своей очереди, из палатки несколько раз выносили в окровавленной простыне остатки ампутированных конечностей – зрелище неприятное. Мысли от этого возникали тревожные: я невольно посматривал на свои ноги, успокаивая себя тем, что у меня-то обойдется без ампутации. Часа через полтора, а то и больше, когда на операционном столе осмотрели мои ранения, хирург, нахмурившись, произнес:
– Придется расставаться с левой стопой. Как, пилот?
– Э-э-э, нет, так не годится. Какой же я пилот без ноги?! Но доктор продолжал очень серьезно: – Думать надо не о полете, а о жизни. Газовая гангрена гуляет. Видишь, чем бинтуем? Лоскутами из простыней. Раненых - как никогда! Бинтов не хватает. Сейчас пожалеем стопу, а позже и по колено придется, и то не будет спасением.
– Все равно, доктор. У меня выбора нет: только полеты или бездна. Ноги оставьте, – попросил я. – Замотайте их чем угодно и отправьте меня в полк.

Хирург еще раз посмотрел на левую ногу:
– Рискнем. Осколки, хотя и глубокие, но кости пощадили, трогать их не будем. Сделаем, что в наших силах, и с очередным рейсом отправим вас в эвакогоспиталь.
Вынесли меня из палатки к коллегам по несчастью, лежавшим в тени ощипанных снарядами деревьев. Осматриваюсь, пересчитываю – со мной шестнадцать. Все меченные огнем войны: у одного нет ноги, у другого руки, кто с перевязанной головой – да так, что родная мать не узнает. Большинство из них отвоевались.

Темнота опускалась, свет дня угасал. Гул боя затихал. К раненым подошел доктор, осмотрел кое-кого из них и сообщил:
– Наши войска освободили Орел и Белгород, в честь этого сегодня в Москве дается первый салют.
– Затем обратился ко мне:
– Ну как, пилот, терпится?
– Будет терпеться, особенно после того, что пообещали. Он ощупал начинающие синеть пальцы на распухшей левой ноге, помолчал и обнадеживающе сказал:
– Будем надеяться, что обойдется, и ты еще полетаешь... Перед рассветом всех нас, раненых, погрузили в полуторку: тяжелораненых – в середине, сидячих – по бортам кузова. Медсестра пристроилась слева в переднем углу. Она то и дело склонялась к шоферу в кабину, особенно в начале пути, до выхода на более ровную дорогу, подсказывала ему: «Тише, остановись». Поправляла что-нибудь у раненого – и снова в путь.

Противник как бы нехотя продолжал нас обстреливать. Его снаряды периодически ухали, рвались слева, справа от нашей машины. Медсестра их словно не замечала, а на вопрос одного из раненых: «Сестричка, а не добавит он нам еще? Подкинет снарядик – и поминай как звали?! А нам тебя жалко!»
– Ни-и. Воны плюхають мимо шляху, – спокойно ответила она по-украински, но все поняли. – З переляку пуляють!..

...В госпиталь, располагавшийся в Короче, мы прибыли к вечеру. Сгрузили нас осторожно и быстро во дворе с земляным полом, покрытым толстым, мягким, как поролон, слоем высохшего и растоптанного конского помета. Хотя и отправили в тыл эшелон с ранеными, но двор уже был полон нашим братом.

Лежу четвертые сутки на этом «поролоне», присыпанном соломой. Обслуживающего персонала в госпитале не хватало. И бывало, поставят в центре двора ведро каши, положат около него вещмешок с хлебом, и мы действуем по системе самообслуживания. Все, кто может (а таких немного), выползают из-под навесов с кружками, котелками. Я ходить не мог, но на четвереньках с обмотанными тряпками коленками передвигался, как ползунок, довольно быстро. Так что еще помогал товарищам по несчастью. Вначале нарезал хлеб, потом «разносил» еду.

К концу дня обычно отправляли очередную партию раненых в тыловые госпитали... И нас, наконец, перевели со двора в палаты здания. Меня поместили в комнате, где на застеленном соломой полу лежал танкист с обгоревшим лицом, раненый артиллерист и летчик Баркун из экипажа Пе-2. Пилот этот с обгоревшими лицом и руками – щека и язык у него были разорваны осколками снаряда – не мог ни говорить, ни есть. Его кормили через тонкую резиновую трубочку из поильника.

Настроение прескверное – попытка в первый же день пребывания в госпитале связаться со своим полком не удалась. Бывало, вылезу из палаты, вглядываюсь в синеву неба, а слезы заливают глаза от обиды за промашку в полете: как же не заметил, как мог допустить, чтобы кто-то вывел меня из строя? Решаю бежать – и бежать только в полк. Признаюсь товарищам по госпиталю, что эвакуироваться не буду. «Ходули» выпрошу и убегу, не дадут – уползу...

Добиваюсь перевязки – страшное для моих ног миновало. А когда получил костыли, принялся за разработку побега. Все, казалось, рассчитал по правилам: ночью не сплю – нужно уйти до рассвета, охрана госпиталя проверена; каптерка с обмундированием по соседству с нашей палатой, и замок на ней висит простейший – для виду. Сосед-артиллерист открывает его гвоздем, я забираю брюки – такие же, как были у меня, разрезанные, с обильными следами крови. Все так и сделал, только вот гимнастерки почему-то не оказалось – решаю идти без нее.

Дождь, начавшийся с вечера, к середине ночи стих. Но под ногами слякоть, костыли расходятся в стороны – я падаю носом в грязь. Поднимаюсь, но, еще не выйдя со двора госпиталя, падаю вторично и убеждаюсь, что по грязи далеко не уйти. Возвращаюсь в палату грязный и злой. Товарищи пытаются успокоить:
– Завтра будет хорошая погода. Уйдешь, не отчаивайся...

С утра засияло солнце. Земля подсохла, и ночью, на девятые сутки после прыжка из горящей машины, второй раз распрощавшись с товарищами, я покидаю госпиталь. По селу, боясь, как бы не задержали, иду торопливо. Очутившись на окраине, останавливаюсь у дороги в надежде поймать попутную машину, и лежу в кювете минут тридцать. Темнота рассеивается, вся Короча как на ладони. И страх быть задержанным гонит меня вперед. Ковыляю на костылях часа полтора – дорога мертвая, по ней нет никакого движения. Путь держу на ближайший аэродром братского полка нашей дивизии.

Уточнив направление, сворачиваю на проселочную дорогу напрямик к аэродрому. Она проходит через две деревушки. Питаюсь, как в песне поется: «Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой». Старушки, женщины, детвора смотрят на мой далеко не воинственный вид с удивлением. И, действительно, я – босиком, левая нога, согнутая в колене, висит на подвязке, правая – с засученной штаниной, в бинтах не первой свежести. Нательная рубашка с тесемками – нараспашку, заросшее лицо, взъерошенная шапка нерасчесанных волос – куда как хорош! Но мне давали хлеб, картошку, а в одном месте – даже кружку молока. А я в знак благодарности отвечал, как мог, на их наивные вопросы. Они, наверное, понимали нелепость своих вопросов, но горе и искры надежды заставляли их спрашивать:
– Родной, не видел ли моего сынка Колю? – А скоро ли война кончится?
– Воюет ваш Коля! – убежденно говорил я. А тем, кто несколько месяцев не получал от своего солдата весточки, советовал ждать и не терять надежды на встречу. Указывая на себя, добавлял, что, возможно, как и я, где-нибудь в госпитале или у партизан: не до писем сейчас.

Так я прошел тридцать пять километров – ни одной автомашины! Кроме встречной пары коров, запряженных в арбу. Ладони и подмышки растер костылями в кровь, да и усталость валила с ног. К вечеру, когда солнце в безоблачном небе опускалось к горизонту, я вышел к окраине аэродрома, и Боже мой! – на нем ни одного самолета, никаких признаков жизни! Братский полк ушел...

«Все, конец тебе, Кирилл! Свалишься и сгниешь в этой деревушке», – резанула по сердцу малодушная мысль. Стою и раздумываю: что же делать? Вдруг вижу: из лесопосадки, что на правой стороне аэродрома, идет слабый дымок. Протираю глаза: не мираж ли? Нет, снова импульс – идет слабый дымок. Иду туда в надежде встретить кого-либо из аэродромной службы. То-то была радость! Стоит автомашина, рядом у костра три человека. Оказывается, это шофер и два механика, оставшиеся здесь, чтобы сдать на склад мотор. Свою задачу они выполнили, а как только справятся со второй – печеной картошкой, поедут в свой полк на новую точку. Объяснив им, кто я, сажусь рядом с машиной на кучу соломы и жду – мне не до картошки.

В тот же вечер, хотя и поздно, я был в братском полку. Встретили как своего и сразу же сообщили в часть, откуда утром на По-2 прибыл летчик Амелин и забрал меня. Амелин выглядел счастливым не менее, чем я. От него мы только и слышали:
– Я им говорю, что ты жив, а они не верят, твердят одно и то же: погиб в бою или подорвался на мине...
Оказывается, на мои поиски выезжал наш замполит майор Башкирцев, и машина его подорвалась на минах. Майор вернулся с известием, что летчик, приземлившийся в этот день на нейтралке с парашютом, погиб, подорвавшись на минном поле.

Замполит, радостный и взволнованный, убеждал всех:
– Мне хотя и неудобно ссылаться на приметы, но все же скажу. Народная молва утверждает: если тебя сочли погибшим, а ты оказался живым – будешь долго жить. Ты теперь у нас завороженный от вражеских пуль и снарядов!..
– Затем и вернулся в полк, только пусть доктор побыстрей подлатает меня, – говорю, указывая на полкового врача Гущина.

На этом моя первая «одиссея» с ранением закончилась. Все радовались. Но больше всего радовалась сероглазая Маша Раздорская – моя любимая девушка, с которой мы еще до этого поклялись: как бы тяжело нас ни изранило на войне, все равно будем только вместе! Ее однажды крепко задело в воздушном бою, вскоре после того, как она выучилась на стрелка-радиста на штурмовике. Но демобилизоваться по ранению она не хотела и работала теперь парашютоукладчицей. Отлично работала: у нее не было никаких ЧП!

И вот я – в лазарете. Уже неделю. За это время полковой сапожник сшил мне чуни – сапоги из мягкого материала от парашютной сумки на кожаной подошве, как у спортивных тапочек, и я впервые перебазируюсь не на самолете, а на автомашине из наземного эшелона части. По прибытии на новую точку приступаю к полетам. Вначале посидел в кабине, испытал ноги на работе с педалями. Затем слетал по кругу, выполнил полный пилотаж в зоне над аэродромом и, убедив командира полка в своей способности управлять машиной, через месяц пошел с эскадрильей на боевое задание. Правда, первое время до самолета добирался с костылями, позже – с палочкой, а затем и хромота прошла.

С освобождением Харькова Курская битва завершилась. Замысел врага – окружить и уничтожить наши войска в Курском выступе – не осуществился. Противник в этом сражении потерпел такое поражение, от которого не мог оправиться до конца войны. Стратегическая инициатива, перейдя на нашу сторону, прочно закрепилась за Советскими Вооруженными Силами. Полк в боях этого периода очень окреп. Пламя огненной дуги закалило воздушных бойцов. Боевое мастерство летчиков выросло, особенно в отражении налетов крупных сил и ведении боев с участием большого количества самолетов противника, до 150-200 машин, когда небо гудело и чернело от них.

Летчики проявляли мужество, храбрость и умение бить врага. Имена Ф. Семенова, Мухина, Кожедуба, Амелина, Тернюка, Мудрецова и других не раз отмечались на страницах армейской печати. Многие из летчиков, прибывших в полк перед битвой, достойно прошли это испытание, совершив по 25-40 вылетов с проведением 10-15 воздушных боев и добившись уничтожения двух – трех вражеских самолетов. Это тот минимум, который, на мой взгляд, необходим молодому летчику для того, чтобы он мог в групповом бою свободно ориентироваться, предвидеть последующий маневр противника и разумно действовать.

Мне часто вспоминаются жаркие схватки с врагом над Курской дугой и по-прежнему, как и тогда, я горжусь тем, что не оказался в стороне от важных событий, Я имел на счету 53 боевых вылета, 27 воздушных боев и 9 сбитых самолетов противника за это короткое, но безмерно тяжелое время. 2 августа 1944 г. мне было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. 23 февраля 1945 г. я был удостоен второй медали Золотая Звезда. И в промежутке между этими событиями произошла очень странная, даже для бывалых летчиков, история.

Этот второй эпизод, который я мысленно назвал – кто кого, имел место несколько позже, во время боевых действий в Венгрии, после боев у озера Балатон, когда войска 2-го Украинского фронта, разгромив окруженную группировку, 13 февраля 1945 года полностью очистили Будапешт от вражеских войск. Усилия нашего полка с падением столицы Венгрии – союзницы фашистской Германии – полностью переносятся на внешнее кольцо окружения, на линию фронта.

17 февраля полк получил задание: уточнить данные разведчика-бомбардировщика, который, возвращаясь с задания, наблюдал немецкие аэростаты ограждения в районе Комарно. До этого противник не практиковал применение таких средств ПВО в прифронтовой полосе. Поэтому появление аэростатов было для нас полной неожиданностью и в какой-то степени загадкой. Времени отводилось очень мало: результаты доразведки приказано доложить через три часа. Количество самолетов для выполнения задачи разрешалось определять нашим решением. До полка включительно. Но поскольку выход на цель, расположенную в тылу врага за 150 км от линии фронта, сопряжен с пролетом аэродромов противника и вероятным перехватом наших самолетов его истребителями, то участие большого количества машин в полете на разведку нежелательно: группа будет громоздка, маломаневренна и излишне заметна. Поэтому было решено задачу выполнять составом звена.

Выстроив летчиков второй эскадрильи, я объясняю им всю сложность задания и предупреждаю, что ожидает каждого из нас.
– Кто хочет пойти со мной, прошу сделать шаг вперед. Все летчики сделали шаг вперед.
– Спасибо, друзья! Благодарю за доверие ко мне и преданность делу, которому служите.
Гордость за товарищей наполнила сердце. Справившись с волнением, я продолжаю предполетные указания:
– На задание пойдем четверкой: пара Евгения Карпова и я с Мудрецовым. – Это был мой ведомый, мой зам, мой небесный брат. Верил я ему, как себе. К концу войны он лично сбил 17 самолетов и тоже стал Героем Советского Союза. – По самолетам!

Через несколько минут мы в районе цели. В небе на высоте от двух до двух с половиной тысяч метров — словно дымовая завеса от разрывов зенитных снарядов. Беру небольшое превышение и начинаю считать: кажется, двадцать два аэростата... Для перепроверки спрашиваю ребят:
– «Мудрый», Женя, сколько пузырей?
– Двадцать два, — прозвучало два голоса в эфире. Глазастые... Большего от звена и не требовалось. Но уйти, не причинив ущерба врагу, это уж слишком не по-гвардейски. Приказываю Карпову: «Женя, прикрой! Атакуешь после меня!»

Я разворачиваюсь на крайний верхний аэростат, даю очередь и резко отворачиваю от цели с набором высоты во внешнюю сторону заграждения. Медленно покачиваясь, вертикально к земле опускается аэростат.
Теперь Карпов идет в атаку, а я предостерегаю его:
– Сближение, как с наземной целью, быстрое. Не опаздывай с открытием огня. Иначе столкнешься!

В это время заработали зенитки. Удар ведущего второй пары точен – цель съежилась, падает вниз. В то же время вижу, что с юго-западной стороны с небольшого поля, расположенного рядом с опушкой леса, взлетает четверка истребителей. Значит, пора уходить. Наше появление, видимо, подняло на ноги всю округу. Со снижением на максимальной скорости мы разворачиваемся на восток – и курс на свою точку. Теперь «мессерам» нас не догнать! До переднего края остается километров сорок. В эфире слышен тревожный голос:
– Евстигнеев! Где ты? Торопись, надо мной – «фоккеры»... Узнаю – это Боровой, представитель от авиации на КП переднего края. Вступаю с ним в связь:
– Мы далеко от вас! Там, откуда пришли «фоккеры». Спешу!
– Торопись, задай жару стервецам!

Мы с ходу наваливаемся на ФВ-190. Получилось так, что я с Валентином Мудрецовым иду строго навстречу атакующим, а пара Карпова – она правее нас – угрожает замыкающему восьмерку.
Решаю атаковать первый ФВ-190, который только что вошел в пике. Затем – следующий. Но из-за быстрого перемещения снижающейся цели и воздействия отрицательной перегрузки, которая возникает от постоянного увеличения угла пикирования, прицелиться как следует не удается – очередь проходит совсем рядом с «фоккером». Фашист увидел, что дела его плохи, раз появились советские истребители, и прекратил штурмовку.

Второй самолет из его группы на выводе из пикирования невольно оказывается на встречном курсе. Идем лоб в лоб. Никто не уступает: ни «фоккер», ни я. Что ж, лобовая, так лобовая! Посмотрим, кто кого! Хотя с моей стороны это не совсем разумно: у ФВ-190 четыре огневые точки – две пушки, два пулемета, а мой Ла-5 имеет всего лишь две пушки. Но отступать нельзя. Фашист не выдержал – ведет огонь с дальней дистанции. Еще несколько секунд, и наступит мой черед. Но что это? Послышались удары по моей машине – значит, снаряды, посланные противником, достигли цели. Но мой «лавочкин» слушается рулей, а гитлеровский вояка в моем прицеле. Он не выдержал, отворачивает! Хорошо видна ядовито-желтая окраска брюха, и я своим залпом вспарываю его. Вражеский летчик, словно выброшенный катапультой, выпрыгивает из самолета. За ним тянется колбасой не раскрывшийся еще полностью парашют. Мудрецов проскакивает над ним.

Мы разворачиваемся на проскочивших мимо «фоккеров», но они поспешно уходят в глубь своей территории.
Делаем круг над командным пунктом. Передаю Боровому:
– Нас ждут дома с докладом. Разрешите убыть?
– Счастливого пути! Спасибо за помощь! – слышится в ответ.

Летим на свою точку. В воздухе относительно спокойно, можно бегло осмотреть самолет. Заметив на хвосте пробоину в стабилизаторе, начинаю работать рулем высоты. Машина послушна. При работе рулем поворота – тоже. Над аэродромом при выпуске шасси левая стойка вышла, а правую заклинило. Значит, повреждено еще и шасси. Принимаю решение садиться последним. Набираю высоту над аэродромом и пытаюсь резкими эволюциями самолета сорвать правую стойку с замка. Не получается. Тогда я перевожу кран в положение «шасси убрано», но левая стойка не убирается. Остается один вариант, и я передаю командиру полка — буду садиться на одну «ногу»!

Ольховский напоминает об условиях посадки и просит:
– Повнимательней, Кирилл!
Приземление проходит сложно. «Лавочкин» в начале пробега идет устойчиво, без изменения направления. Затем с потерей скорости появляется правый крен, машина начинает уклоняться к снежному брустверу на краю посадочной полосы, а его высота не меньше метра. Чтобы не врезаться в сугроб и не скапотировать, я резко передвигаю педали управления рулем поворота, создавая нагрузки на выпущенную стойку. Она не выдерживает и убирается. «Лавочкин» медленно ложится на фюзеляж и, юзом подползая к брустверу, останавливается.

Пока я докладывал командиру полка о выполнении задания, мой самолет отбуксировали на стоянку. При осмотре было обнаружено попадание трех бронебойных снарядов: один пронзил крыло и стабилизатор, два других, пройдя центроплан, нарушили систему выпуска шасси. Угодив в стойку, они заклинили шток цилиндра. Вот почему все мои старания выпустить ее ни к чему не привели. Машина подлежала ремонту. Жаль, конечно, расставаться с испытанным боевым другом, сжились мы с ним... Да что поделаешь?

Этот истребитель был построен на средства колхозника-пчеловода Конева В.В. из колхоза «Большевик» Бударинского района Сталинградской области. Патриот просил передать его лучшему летчику фронта. Вручили Кожедубу И.Н., затем после его ухода в другую часть на нем летал зам. командира авиаэскадрильи Павел Брызгалов, а после возвращения из госпиталя летал на нем я. Самолет славно послужил Родине...

И, наконец, моя предпоследняя, пятьдесят пятая победа памятна тем, что произошла накануне 27-й годовщины Красной Армии, в день моего рождения. А 23 февраля Указом Президиума Верховного Совета СССР я был удостоен звания Героя Советского Союза вторично. Вторую Золотую Звезду вручил мне командир корпуса Подгорный И.Д. Прикрепив к моей гимнастерке высшую награду Родины, по-отечески улыбаясь, он сказал слова, которые сохранились в моей памяти на всю жизнь:
– Я рад, что второй человек в вашем полку удостоен звания Героя Советского Союза дважды. Это – высочайшая честь не только для Кирилла Алексеевича, но и для всех нас, кто бок о бок с ним сражается!..

...Какое это было красивое время: Победа, мир, свобода!.. В двадцать восемь лет я был уже полковником. Служил на высокой должности здесь же, в Венгрии. Потом был направлен в Москву на учебу в Военно-воздушную академию. И вот тут, уже в Москве, я признался Маше: – Меня не могут взять в Академию! Я беспризорный, удравший в детстве из дому. Образование мое – всего семь классов! Понимаешь?
Маша посмотрела на меня своими удивительными, иссиня-серыми, в черных ресницах, глазами и сказала:
– Пойдешь в вечернюю школу. Подготовиться к экзаменам в Академию я тебе помогу, не забывай, что твоя жена до войны была учителем. Кроме того, можно взять репетитора. Это все – не страшно. А что матери столько лет сердце надрывал, и она даже не знала, живой ли ты вообще, — это непростительно! Грешно это...
– Да я сам об этом уже давно думаю, – виновато потупясь, признался я. – Чем больше думаю, тем больше мне стыдно.
– Ладно, – сказала Маша, – поедем в первый же отпуск на твою родину. Мать, ради такого счастья, тебя простит. Еще и гордиться тобой будет, «беспризорник»!

И мы поехали на родину, в отцовское село. И все было так, как заранее сказала Маша. А когда, поближе к учебному году, вернулись в Москву, Маша купила мне гражданский костюм попроще: темные брюки из крепкой, как железо, «хабэшной» ткани, фланелевую ковбойку и парусиновую куртку. И никаких наград не носить!
– Будешь в этой «форме» в вечернюю школу молодежи ходить. Как все! Чтобы тебя там не по наградам, а по знаниям ценили.

Так я окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию в Монино (поступал вроде с аэродрома «подскока» – из вечерней школы). А затем и Академию Генерального штаба. И генерал-майором стал. И служил образцово. Жаль только, что пришлось рано уволиться в запас по болезни, в 1972 году. Все-таки не даром дались мне 55 сбитых фашистских самолетов и то первое ранение в ноги: все это надо было преодолеть!»

Евстигнеев Кирилл Алексеевич умер 29 августа 1996 г., похоронен в Москве на Кунцевском кладбище.


Из книги "Всем смертям назло! Вспоминают Герои Советского Союза и России",
составители П.Е. Брайко и О.С. Калиненко, М., "Знание", 2001 г.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог