Труженики войны


"Bесеннее дыханье родины
Смывает след зимы с пространства
И черные от слез обводины
С заплаканных очей славянства."

Б. Пастернак

Восточная Померания, 1945 г. Советский танк ИС-2 на улице города Штаргарда

20 января 2-й гвардейский кавалерийский корпус, созданный незабвенным Доватором, ворвался в Померанию. Она памятна ветеранам корпуса потому, что здесь ему присвоили наименование Померанский и наградили орденом Суворова 2-й степени. Она памятна и потому, что война перешагнула границу собственно гитлеровского рейха и впереди четко обозначились контуры победы, такой долгожданной, особенно для тех, кто шел к ней без малого четыре года, начав свой путь в тяжелейшем сорок первом. К ним принадлежали москвичи Константин Петрович Игнатьев, Зоя Алексеевна Ленькова, Анатолий Михайлович Баранов...

Они были, что называется, тружениками войны, которые исчислялись миллионами, без их будничного, смертельно опасного труда победа была бы невозможна. О них этот рассказ.


***


Полковник Константин Петрович Игнатьев, тогда он был майором, хорошо запомнил тот зимний рассвет. Позади частей корпуса только-только всходило солнце, его лучи уже легли на видневшиеся вдали высокие крыши домов, позолоченный крест кирхи. И красная черепица на них засветилась ярко и сочно. Показался первый немецкий город – Линде.

...Константин Петрович вспоминал:
— Бои в Померании были ожесточенные на первых же километрах нашего продвижения. Гитлеровцы сопротивлялись с отчаянием обреченных. Главным препятствием здесь являлся Померанский вал. Он оказался для нас, конников, твердым орешком. Когда мы его раскусили, то узнали, что внутри: три самостоятельные полосы обороны – траншеи полного профиля, противотанковые рвы, надолбы – «зубы дракона», как называли их немцы, минные поля... Все это насыщено было системой пулеметного и артиллерийского огня. Мало того, вал плотно прикрывался зенитными установками. Общая глубина обороны составляла около тридцати километров.
– Немало лет прошло, а в памяти многое сохранилось довольно ясно, – продолжал он, – Ну вот... Как брали доты? Легче это было делать в ночное время: видимость из дота, естественно, куда хуже, чем днем, не просматриваются действия наступающих. Засветло подготавливались. В темноте выкатывали пушки на прямую наводку... несколько прямых попаданий – и дота нет. Удары снарядов глушат находящихся в нем, доводят до состояния невменяемости. Куда уж тут оказывать сопротивление! Многие фашисты даже на ногах не могли стоять. Применяли и взрывчатку. Саперы вместе со спешенными конниками подползали к дотам, закладывали взрывчатку у его входной двери и у бойниц. Взрывная волна делала свое дело – прислуга дота оглушена, деморализована и к сопротивлению не способна.

В руках у Игнатьева фотография: гарнизон вражеского дота сдается в плен. На переднем плане, полуприсев, согнувшись в пояснице и подняв руки с растопыренными пальцами, фашистский солдат, чуть поодаль стоит, скособочившись, другой, также с поднятыми руками, а на заднем плане из черного нутра дота, пригнувшись, вылезает третий. Гитлеровцев встречают наши воины с автоматами наперевес.
– Вал позади. Корпус вышел на оперативный простор, – вспоминал Игнатьев, – в полосе наступления нашего девятого Седлецкого кавполка, где я был начальником штаба, оказался город и крупный железнодорожный узел – Польцин. Приказано было овладеть им. Командир полка Генералов выслал к Польцину усиленный четвертый эскадрон, командовал им капитан Сергеев. Я находился вместе с ним: координировал действия полка и эскадрона.

К Польцину подходили ночью. Над нами было чистое, звездное небо, впереди полыхали огни артиллерийской канонады. Стоял ее неумолкающий гул. Вокруг далеко простирались заснеженные поля. Командир заставы доложил мне: «Товарищ майор, в городе огней не видно, кругом тишина, только на станции немцы шебуршатся. Составов много, некоторые под парами». Очевидно, подумал я, идет подготовка к отправке поездов вглубь страны. Решение принял немедленно: эскадрон Сергеева быстро направить на станцию с задачей овладеть ею и не позволить уйти поездам. Связного офицера послал к командиру полка доложить обстановку и просить остальными силами полка атаковать город.

Завязался бой на станции и в городе. Удар кавалеристов был внезапным, смелым. Фашисты не ожидали такого. «Казакен! Казакен!» – вопили они, убегая в темноту, прячась в домах. Открыли паническую стрельбу из автоматов. Огонь их минометов и орудий был неприцельным. Конники четвертого эскадрона очищали станцию от обезумевших гитлеровцев, пытавшихся скрыться в вагонах, паровозах, вырваться за пределы станции... Пули догоняли их. Подошел взвод саперов, у которых была взрывчатка. Возникла мысль: у выходных стрелок на запад посадить составы на рельсы, закрыть этим железную дорогу, не разрушая ее.

Взрыв, взрыв, взрыв... Цель достигнута: составы, вот-вот готовые оставить станцию, уже не сдвинутся с места. Паровозы и вагоны с вывороченными внутренностями то лежали на боку, то упирались носом в путь. Мы захватили большие трофеи: железнодорожные эшелоны с вагонами, набитыми разным военным имуществом, продовольствием, с платформами, груженными танками, самоходными пушками... Было еще темно. Бой стал стихать. Только в разных концах нет-нет да прозвучит автоматная очередь.

Несколько наших кавалеристов, проходя между двумя эшелонами из товарных вагонов, стоявших на краю станции, услышали гул человеческих голосов. Доложили мне, и скоро я оказался у тех эшелонов. Сбили замки. Я осветил электрическим фонарем открывшееся нутро одного из вагонов и невольно отступил: перед нами стояли действительно люди. Но какие! Вместо голов – черепа, обтянутые кожей, с расширенными от страха глазами. До сих пор не забыл высокого, широкоплечего мужчину. У него было длинное иссохшее лицо, в его огромных глазах – не страх, но какая-то ироническая покорность. Одет он был примерно так же, как остальные: рваная телогрейка, из нее торчали клочья ваты, галифе с дырами на коленях, ноги в треснувших калошах, стянутых веревкой.

И вдруг изнутри вагона крик: «Наши! Наши!» Мы поняли: перед нами – советские военнопленные. Живые скелеты с угловатой поспешностью стали выбираться из вагона. «Братцы! Братцы!» – кричали они, бросаясь к нам. Были здесь и радость, и слезы... И эти люди, холодные и голодные, требовали не хлеба, не одежды, а оружия. Хотели бить фашистов! Освободили мы военнопленных и из других вагонов: французов, американцев, англичан.

...Игнатьев получил за бои в Померании орден Красного Знамени. Вместе со своими товарищами он напоил коней из Эльбы, там, на Эльбе, и закончил войну.


***


Девушка в гимнастерке с погонами держит под уздцы лошадь, прижавшись к ее морде головой. На приподнятом лице полуулыбка, черные глаза с вызовом смотрят в лицо жизни. Это фотография. Ее хочется назвать: «Все впереди». На обороте карточки написано: «Март 1945. Померания. Я и моя Риза». Зоя Алексеевна Ленькова со снисходительностью зрелого человека смотрит на себя молодую.
– Гвардии ефрейтор второго гвардейского отдельного дивизиона связи при штабе второго гвардейского кавалерийского корпуса, – говорит она. – Вела делопроизводство в дивизионе.

Как-то после очередного перехода, было это в середине марта 1945 г., штаб наш остановился на короткий отдых в доме метрах в трехстах от хуторка. День стоял, помню, теплый. Выбежала из штаба без шинели посмотреть на свою Ризу. Тут ко мне подходят наши связисты. Один из них предлагает: «Зоя, давай-ка я тебя сфотографирую». А я ему: «Только с Ризой». Вот так это фото на свет появилось. Потом кто-то из ребят подал мысль: «А что, Зоя, если на твоей машине доехать до того хуторка и поесть, как говорится, по-настоящему, если хозяева, конечно, будут непротив?»

Тут надо сказать, что за мной была закреплена машина для перевозки документов отдела связи штаба. Я за нее отвечала. Поколебавшись из-за машины, я согласилась. Вскоре мы были на окраине хутора. Зашли в ближайший дом. Нас встретили хозяин – крупный, плотного сложения немец, его жена и дочь. Дом добротный, четыре комнаты, кухня. Все оборудовано с немецкой основательностью. Договорились, что нас накормят, причем быстро. Проходит минут 20, а едой и не пахнет. Я потихоньку начала волноваться: ведь штаб корпуса мог сняться раньше времени – война есть война. И за машину беспокоюсь.

Иду на кухню. Смотрю, женщины очень медленно ощипывают двух уток, плита холодная. Явно не торопятся. Я им кое-как объяснила: если не могут нас накормить, мы немедленно уезжаем. Сразу засуетились, обещали скоро подать к столу. И действительно, прошло немного времени и стали в столовой накрывать стол на тринадцать человек. Нас десять, и хозяев трое. Сервировано было все блестяще. Расставлен дорогой фарфоровый сервиз, для каждого отдельный прибор. Все эти вещи многие из нас до войны и не видели. В общем, сделали по правилам хорошего тона. К столу подали уток, очевидно, приготовленных раньше, а не тех, которых ощипывали, хорошо очищенную картошку, овощные блюда, хлеб, сливочное масло, сливки в молочниках... Спиртного не было, так мы просили.

Принялись за еду, но без хозяина. Я спросила у женщин, где он. Они как-то неловко засуетились, заискивающе улыбаясь. Просили гостей не беспокоиться, сказали, что он вот-вот появится, сейчас занят во дворе со скотиной. Мы довольно скоро управились с неожиданно богатой трапезой, и я сразу попросила наших погрузиться в машину, чтобы немедленно ехать в расположение штаба корпуса. Объяснила, что штаб может уехать без нас. Кто-то заикнулся, что нечего, мол, паниковать и что полчаса вполне можно посидеть. Но я заявила, что пошла к машине и буду ждать всех там. Хозяин так и не появился. Мне это показалось очень подозрительным. Волнение мое росло.

Я вышла на высокое крыльцо дома. Бортовая машина, крытая брезентом, стояла рядом, на том месте, где мы ее оставили. На дворе уже стемнело. Я включила фонарик и только стала забираться в кузов через задний борт, как вдруг раздалось: «Хенде хох!» В первый момент подумалось: ослышалась. Но когда уже была в кузове машины под брезентом, команда повторилась громче и более властно: «Хенде хох!» Глянула в щель: слева от дома, у сарая, силуэты нескольких людей. Фашисты! В этот момент я не почувствовала страха — не потому, что была бесстрашна. Конечно же я боялась смерти. Но в те мгновения в машине просто не думала, что могу погибнуть. Сознание необходимости предупредить товарищей, оставшихся в доме, и этим спасти их, отстоять машину победило страх. Он пришел назавтра, когда появилась возможность поразмыслить о том, как просто я могла погибнуть на хуторе.

Так вот, я сползла с заднего борта машины, снова, ползком, поднялась по ступенькам крыльца и, резко толкнув дверь, скользнула в дом. Тут же один за другим раздались взрывы гранат. Одним был поврежден мотор нашей машины (это выяснилось позже), другим заклинило дверь, через которую я проникла только что в дом. Подбежала к политруку, старшему по званию. «У дома немцы», – говорю. «Я уже понял, – отвечает политрук, – затянем-ка потуже ремень». Расставил он ребят с автоматами по дому. Одному из них приказал находиться у окошка, из которого видна была наша машина. В общем, организовал оборону. А мне и еще двоим сказал: «Через выход из кухни – быстро в штаб, доложите, что к дому подошли немцы, сколько их – не знаем».

Мы на кухню, а там у наружной двери стоит хозяин дома с топором. Потом выяснилось, что это именно он привел фашистских солдат. Ребята вышибли топор из рук хозяина, связали его, рот заткнули тряпкой. «Мы выскочили на дорогу к штабу. Пробежать 300 метров вроде бы пустяк, а на деле оказалось очень непросто. Противник сразу обнаружил нас и начал вести автоматный огонь. Пришлось несколько раз падать на землю, пробираться ползком, снова вставать и бежать, сильно пригнувшись. Нас спасло то, что вдоль дороги рос редкий лес, он-то и защитил от огня. Словом, добежали. Я прямо к начальнику штаба Борису Владимировичу Мансурову. Доложила. Сразу вопросы: «Люди? Машина?» Ответила: «Люди обороняются, машина на месте». «Ну смотри. Стой здесь – и никуда. Как только дом отобьем, поедем туда верхом».

Немедленно по радио была вызвана часть одной из дивизий, ушедших вперед. Поставили задачу: защитить штаб и разбить фашистов, осаждавших дом на хуторе. Стрельба со стороны хутора еще не утихла, а мы с начальником штаба двинулись туда. Торопились. Когда подъехали, нас встретили ребята. Политрук тотчас доложил начальнику штаба, что дом отстояли, потерь нет. «Как машина?» – спросил Мансуров. «На месте», – ответил политрук. Я подошла к ней. У заднего борга в кузове лежал мой зажженный фонарик...


***


Для старшины Анатолия Михайловича Баранова оно было незабываемым – это утро начала конца войны. Тогда наши войска вступили на территорию фашистской Германии. Она начиналась Померанией.
– Еще темно было, а у нас уже все готово, – рассказывал Анатолий Михайлович.
– Я как всегда на первой боевой машине батареи «катюш». Сижу на крыле впереди справа. Рядом – радиостанция РБ, за спиной – автомат, в карманах – гранаты, в ранце – диск с патронами от ППШ... и томик Пушкина в полевой сумке. На левом крыле сидит радист Константин Дияшкин, паренек лет двадцати с небольшим, высокий, красивый, всегда разговорчивый, много шутит. Костя – мой земляк, москвич. У всех одно стремление: вперед! Ведь впереди – победа. Хотя знаем, что не каждый дойдет до нее.

Накануне замполит нашего десятого гвардейского отдельного Седлецкого Краснознаменного полка PC (реактивные снаряды) Куцепало всем доходчиво сказал, чтобы берегли военную тайну и преждевременно не включали радиостанций. Петр Самсонович Куцепало строен, выше среднего роста, фуражка лихо заломлена на бочок. Грамотный комиссар. Его любят, уважают. Он справедлив. Когда бы ни выступал, его слушают с большим вниманием. Наконец настал момент включать радиостанции. Я включаю мою РБ. Сколько мы с ней провели связей от Москвы до Померании! И сколько раз по моей команде «огонь!» «катюши» громили живую силу и технику врага!

Я весь в напряжении. Эфир занят, в нем тесно. Одни чуть свистят, другие царапают микрофон, щелкают пальцем. Каждый старается отогнать мешающего ему корреспондента, и это только усложняет дело. Диапазонов у меня три, но выбрать место для работы трудно. И все же приятно на душе: чувствуешь силищу. Военная машина на взводе, сейчас она начнет раскручивать свой маховик. И вот из тыла командующего артиллерией радист штаба Анатолий Скобло передает открытым текстом: «Огонь!» Я встал, махнул рукой, повторил: «Огонь!» Командир батареи Василий Назаров скомандовал: «Батарея, огонь!»

Взревели наши «катюши», их протяжной вой подхватила вся артиллерия. Кругом все грохочет, шипит, сверкает. Если посмотреть со стороны неопытным глазом, можно не понять, что творится: люди мечутся, выкрикивают команды... А это работает военная машина, маховик ее раскручен до предела. Мы только успеваем заряжать орудия. Вот промелькнул освещенный огнем заряжающий Лев Ульянов. Ставя одну за другой ракеты, он каждый раз кричит: «Эту – Гитлеру! Эту – Геббельсу! Эту – Герингу!» Бьют батареи нашего полка PC. В воздухе авиация: бомбардировщики, истребители. Все мы работаем на наш второй гвардейский кавкорпус.

Наконец оборона противника прорвана. Казаки устремляются вперед. Наш полк едва успевает за ними. Первый немецкий город – Линде. Въезжаем в него уже засветло. Он горит, все площади забаррикадированы, откуда-то строчат немецкие пулеметы. Артиллеристы подавляют последние очаги сопротивления. Недалеко от нашей колонны загорелся двухэтажный дом. Проходит немного времени, и он весь охватывается огнем. Его окружают наши воины, чтобы погреться. Но что это? В огне на втором этаже замелькал человек. Присматриваюсь – женщина бегает от окна к окну. Взглянул на Константина Дияшкина, он – на меня. Мы бросились к дому, присоединился Лев Ульянов.

Подбежали к двери – заперта. Стали ломиться в нее – не поддается. Ребята помогли мне забраться на крышу козырька крыльца. Огонь бушевал вокруг. Я разбил стекло и вскочил в дом. В комнате металась женщина. Увидя меня, она остолбенела. Я схватил ее за руку. «Ком, ком, фойер!» – кричу ей. Тяну ее к окну. Мы выбрались на козырек крыльца, а там уж Ульянов и Дияшкин помогли спустить женщину на землю. И тут только обратили внимание: она в одной рубашке, а на улице холодно, все-таки февраль. Ребята укрыли ее шинелью, отвели к дому напротив. Я открыл дверь, и женщина исчезла за нею.

Потом мы рассмеялись: мой полушубок от жары сморщился и сжался, одна пола стала короче другой на целую четверть... Выехали из Линде. Вперед, на запад! Но как на грех наша машина потерпела аварию. Были разбиты руль и радиатор. Мне и водителю Ващенко приказано возвращаться в Линде за запасными частями. Достали запчасти, лошадь, запряженную в сани. Кроме одной гранаты, оружия – никакого. Оставили мы его в разбитой машине. Как это мы прошляпили? Ведь на войне же! Досадно на себя было.

Лошадь бежала весело и привезла нас в какой-то городок. Сразу понял: сбились с пути. Ведь когда в Линде ехали, он нам не попадался. В городке тишина, никого нет, только изредка перебегали улицы кошки да кое-где бродили бесхозные лошади. Страшновато стало, тем более что мы были безоружные. Скорей, скорей к своим, догнать наши родные «катюши»! Выехали за город. Кругом лес. Стали вглядываться, прислушиваться. Ничего не видно, не слышно. Шел дождь со снегом. Шумел ветер. Дорога потянулась под гору. Вдруг неожиданно из леса вышла группа немцев: впереди офицер, за ним солдаты, человек десять. Я начал останавливать лошадь, но безуспешно, та споро бежала по дороге. Стал искать гранату, а она затерялась в сене, наваленном в санях. На глаза попалась рукавичка. Пока гитлеровцы были в замешательстве, схватил рукавичку, скомкал ее в руках, замахнулся и крикнул, поворачиваясь влево и вправо: «Приготовить пулеметы! По моей команде огонь по противнику! Хенде хох!»

Сначала не верил глазам: офицер первым кинул на снег пистолет, за ним солдаты начали бросать оружие. Мы с Ващенко быстро собрали автоматы, два фаустпатрона. Погрузили все это в сани и стали конвоировать фашистов. Вскоре увидели дым костра. Там оказались наши солдаты. Они охраняли мост. Сдали им пленных и снова поехали догонять своих. К вечеру догнали. Была радостная встреча, ведь нас считали погибшими. Меня сразу назначили помкомвзвода вместо раненого Ильи Вильнера, моего лучшего друга. Мы с ним ели из одного котелка, накрывались одной шинелью.

...Прозвучала команда: «По машинам!» – и мы снова на марше. Впереди – река Одер, а там Берлин и конец войне. Шли ночью, я смотрел на звезды. Нашел Полярную звезду. Я всю войну только и глядел на нее, определяя, где мой дом: может быть, скоро вернусь туда... Баранов, так же, как и его товарищи Игнатьев и Ленькова, окончил войну на Эльбе.


Из книги «Победный 45-й. Сборник» сост.: А.М. Бурмасов, А.Е. Данилов, В.Н. Овсянников,
М.: Московский рабочий, 1985, с. 124-132, одноименный рассказ Ю. Каменского.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог