Преследование
(Иосселианни Я.К. "В битвах под водой")


"В лицо нам били ветры с океана,
Шла на корабль гремящая вода.
И, отражаясь в зеркале секстана,
Сияла полуночная звезда."

А. Лебедев

Иосселиани Я.К.

Герой Советского Союза (1944 г.) капитан 3 ранга Ярослав Константинович Иосселиани в годы Великой Отечественной войны командовал подводной лодкой М-111 (1942-1944 гг.) Черноморского флота. Только за 11 месяцев 1943 г. подводная лодка М-111 под командованием Иосселиани Я.К. совершила 11 боевых походов и уничтожила 12 вражеских транспортов общим водоизмещением 14 тысяч 600 тонн. В 1944 г., приняв на Северном флоте под свое командование новую подводную лодку, отважный командир потопил танкер и 2 транспорта противника. Всего подводные лодки, которыми командовал Иосселиани, потопили за годы войны 16 вражеских кораблей и судов. Перу Ярослава Константиновича принадлежат три книги о суровых походах подводников в годы Великой Отечественной войны: «В битвах под водой» (М., 1959), «Записки подводника» (М., 1954) и «Огонь в океане» (М., 1959). Ниже публикуются с сокращениями главы из книги Иосселиани Я.К. «В битвах под водой» (М., 1959).


***

После ночной вахты я выпил стакан крепкого чаю и растянулся на койке.
– Командир тоже не железный, он тоже должен отдыхать. Со вчерашнего дня на мостике, только вернулся, – услышал я приглушенный голос трюмного машиниста матроса Трапезникова. Война выработала своеобразные рефлексы. Несмотря на усталость, я почти всегда слышал сквозь сон все, о чем говорилось вблизи меня. Сладкие минуты долгожданного отдыха были недолгими. По переговорной трубе я услышал слова вахтенного офицера: «Командира корабля прошу в боевую рубку!»

Как бы изысканно вежливо и спокойно ни произносил вахтенный эти слова, они заставляли меня забывать обо всем. Я бежал в боевую рубку и припадал к окуляру. Этот миг всегда волновал подводников. Сам перископ казался им магическим прибором, от которого зависели все наши дальнейшие действия. Каждый гадал: либо найден противник, либо вахтенный просто решил потревожить командира. На этот раз повод был весьма серьезный: из-за горизонта показалась корабельная труба, над которой вился серый дымок. Мачт не было видно.
– Боевая тревога! Торпедная атака! – скомандовал я.

Мой помощник нажал кнопку. По отсекам загремели колокола громкого боя. Через несколько секунд в переговорные трубы полетели доклады с боевых постов о готовности к атаке. Мы стремительно шли навстречу фашистским судам. Когда расстояние между нами уменьшилось, определили, что конвой состоит из двух больших транспортов, двух самоходных барж, четырех катеров-охотников за подводными лодками и двух торпедных катеров.

Конвой шел вблизи берегов. Корабли охранения располагались со стороны моря, по дуге. Это затрудняло нам атаку. Транспорты, несомненно, везли боеприпасы и технику, предназначенную для уничтожения советских людей. Надо было во что бы то ни стало уничтожить этот груз.
– Торпедные аппараты к выстрелу изготовлены! – доложили из первого отсека. Было решено произвести атаку с короткой дистанции, предварительно прорвав кольцо охранения. Для этого нужно было, чтобы гидроакустические приборы катеров-охотников не обнаружили нас и не начали атаку глубинными бомбами еще до того, как мы выпустим торпеды. Все издающее шум механизмы были остановлены, моторы работали на малом ходу. Подводникам было приказано слушать забортные шумы и докладывать о них в центральный пост.

Торпедная атака, даже учебная, требует большого напряжения сил. Ведь именно торпедная атака подводит итоги громадной работы большого коллектива. В военное время ответственность подводников усугубляется. Каждая неудачная атака – это не только напрасная трата дорогостоящих торпед, но и поражение для всего экипажа, поражение, которое приводило к тому, что враг получал новые подкрепления на сухопутном фронте.
– Слева к траверзу приближается охотник, – четко, не повышая голоса, но с заметным волнением доложил гидроакустик. – Пеленг не меняется. Если пеленг не меняется, это значит, что катер пройдет точно над лодкой и не атакует ее.

Однако люди, не знакомые с тонкостями правил маневрирования, в таких случаях обыкновенно думают, что охотник выходит в атаку. Чтобы избежать лишних волнении, я поспешил пояснить:
– Если пеленг не меняется, значит, все в порядке. Для выхода в атаку пеленг должен идти слегка на нос! Только я произнес эти слова, как над лодкой зашуршали винты катера-охотника…
– Всплывать на перископную глубину! – скомандовал я, приготовившись к подъему перископа.

Подъем перископа показал удачный ход маневрирования. Прорыв охранения прошел хорошо. Мы всплыли в заданной точке внутри конвоя – огромный транспорт подходил к кресту нитей окуляра перископа, можно сказать, шел прямо к своей гибели. Теперь его ничто не могло спасти, даже обнаружение нашей подводной лодки и немедленный выход в атаку против нее всех катеров конвоя.
– Ап-па-раты, пли! – раздалась долгожданная команда. Корпус подводной лодки вздрогнул, и торпеды, словно разъяренные звери, выпущенные из клетки, неся смерть, устремились к фашистскому транспорту. Теперь надо было приготовиться к неизбежному преследованию со стороны вражеских противолодочных катеров. Мы стали отходить в сторону открытого моря… Место, откуда мы выпустили торпеды, могло быть замечено с вражеских катеров. Надо было сразу же уйти как можно дальше. Поэтому дорога была каждая секунда…

Дистанция залпа была сравнительно небольшая, и взрывом торпед подводную лодку изрядно тряхнуло. В боевой рубке полопались электрические лампочки, а помощника командира, стоявшего у трапа центрального поста, сбило с ног. Мы развернулись на новый курс и начали отходить. Минуты шли за минутами. Нас не бомбили. На семнадцатой минуте после взрыва торпед я решил посмотреть, что делается наверху.

Мы уменьшили ход и уже намеревались всплыть на перископную глубину, но гидроакустик доложил о приближении с правого борта катера-охотника. Пришлось маневрировать, но катер, видимо, установил с нами надежный гидроакустический контакт и преследовал неотступно. Через некоторое время появился еще один катер-охотник. Теперь они преследовали нас вдвоем. Не выходя в бомбовую атаку, они все время шли за нами. Мы сделали несколько сложных поворотов, но оторваться от них не смогли.

Непонятное поведение фашистов начинало действовать на нервы. Казалось, лучше бы уж противник обрушил на нас свои глубинные бомбы, вероятность попадания которых невелика. А так как во время взрыва серии глубинных бомб катера-охотники теряют гидроакустический контакт с подводной лодкой, то при искусно использованном моменте это дает возможность маневра для отрыва от преследователей.

Но катера-охотники просто следовали за нашей подводной лодкой на расстоянии не более 3-5 кабельтовых, как бы эскортируя ее. Район моря был мелководный, и в случае атаки бомбами маневр по глубине исключался, о перерывах в гидроакустическом контакте не могло быть и речи, а наши энергетические ресурсы истощались. Подводные лодки периода второй мировой войны обладали в подводном положении весьма ограниченными энергетическими запасами. Подводников не могла не волновать необходимость вынужденного всплытия в невыгодных для себя условиях. Поэтому экономное пользование аккумуляторной батареей, воздухом высокого давления и другими запасами всегда было одной из первостепенных наших забот…

Гидроакустик доложил о быстром приближении с левого борта одного из катеров. Я успел только отдать команду на рули, но подводная лодка еще не начала маневрировать, когда мы услышали гул винтов охотника. Вслед за этим тяжело ухнуло. Меня отбросило в противоположную часть отсека. На мне оказался рулевой. Впрочем, он тут же поднялся и побежал к своему посту, решительно шагнув через помощника командира, также отброшенного взрывом к моим ногам…
– Объявить по отсекам – нас преследуют два катера, – приказал я. – По одному разу они нас уже пробомбили. Можно ожидать еще две атаки. На большее у них глубинных бомб нет! Люди приободрились, хотя нас должны были «угостить», по крайней мере, еще двумя сериями бомб, если враг не решил перейти к атакам одиночными бомбами.

Наш курс лежал теперь в сторону берега, а катера ходили по корме. Они, видимо, потеряли с нами контакт и прощупывали гидроакустическими приборами весь район. Мы шли малым ходом, чтобы издавать минимальные шумы и в то же время ускользать от настойчивого преследования врага.

Шум катеров, в конце концов, перестал прослушиваться, и я был склонен считать, что мы обманули противника. Однако это оказалось далеко не так… Нас снова преследовали. В этих условиях идти в сторону берега было для нас невыгодно. Лучше было отходить в открытое море, в сторону больших глубин, подальше от мест базирования катеров-охотников. Но любой поворот был невыгоден для нас, так как это облегчало врагу возможность немедленно атаковать лодку…

Охотник выходил в бомбовую атаку. Теперь все зависело от того, как быстро подводная лодка сумеет изменить курс и глубину погружения. Подаваемые команды исполнялись с такой четкостью, словно о них было известно заранее… Три взрыва с еле уловимым интервалом, словно спичечную коробку, подбросили подводную лодку. На мгновение показалось, что мы поражены бомбой.

На этот раз вражеская атака причинила нам довольно серьезные повреждения. В торпедном отсеке лопнул шов корпуса, и забортная вода поступала внутрь подводной лодки; в дизельном, электромоторном, аккумуляторном и частично в других отсеках были разрушены, сдвинуты с фундаментов и выведены из строя многие механизмы. Аварийная партия занялась заделкой пробоины в корпусе. Но главной задачей все же оставалось оторваться от катеров-охотников, обмануть их… Очередная серия вражеских «гостинцев» взорвалась прямо по носу, довольно близко, но не причинила нам почти никакого вреда, хотя по эффекту восприятия и ударной силе она казалась не слабее предыдущей…

Мы легли на новый курс и, не снижая скорости, начали отходить в сторону открытого моря. Пока взбудораженная разрывами бомб вода мешала охотникам снова нащупать нашу подводную лодку, важно было отойти подальше.
– Товарищ командир, лодка сильно отяжелела, плохо слушается руля, – докладывал механик, хотя я и сам все видел по приборам. Носовая часть тянула вниз, лодка раздифферентовалась. Заниматься дифферентовкой, когда на поверхности моря в штиль могло быть замечено каждое, даже самое крохотное пятно, было слишком рискованно. Но и управлять лодкой становилось невозможно. Оставалось одно: отойти как можно дальше, лечь на грунт и притаиться. Осторожно, чтобы не взбаламутить ил, мы легли на грунт в 18 кабельтовых от места последней атаки катеров. Сразу же были остановлены механизмы, которые могли издавать шумы, слышимые за пределами корпуса подводной лодки. По кораблю было объявлено приказание о соблюдении полной тишины…

Новая серия глубинных бомб! Катера, несомненно, считали нашу подводную лодку погибшей и сбросили последние запасы своих бомб на месте предполагаемой ее гибели просто для собственного успокоения. Более сорока минут охотники ходили в зоне слышимости наших гидроакустических приборов. Наконец они исчезли.
– Осушить торпедный отсек! – получил я возможность подать желанную команду. – Приготовиться к снятию с грунта! Невозможно описать, с какой радостью выполнялось экипажем это приказание…

Оторвавшись от грунта, мы медленно пошли вверх, удифферентовывая подводную лодку. Наконец приборы показали перископную глубину, а я смог поднять на поверхность, находившийся в бездействии долгие часы перископ.

Черноморцы на Севере

Боевая позиция, на которую шла лодка, была у мыса Нордкин – самой северной оконечности европейского континента. Вражеские суда не могли обойти этот район. Они старались, где это было возможно, проходить внутри фьордов, в шхерных районах, узкостях, затруднявших действия советских подводных лодок. Наиболее опасные места фашистские суда проходили ночью и в непосредственной близости от берега. Первый день маневрирования не дал результата. Мы не обнаружили ни транспортов, ни других каких-либо вражеских судов. Не было видно признаков жизни и на суше. Побережье словно вымерло. Почти над самым перископом хмуро нависали крутые скалы Нордкина. За день подводного маневрирования нам удалось просмотреть и изучить всю береговую черту района позиции.

С наступлением темноты мы, как обычно, всплыли в надводное положение и продолжили поиск. Вахтенный офицер, два сигнальщика и я, не отрываясь ни на секунду, «шарили» своими «ночниками» по мглистому горизонту. Однако на визуальное обнаружение вражеских судов было мало шансов. Видимость не превышала полутора десятков кабельтовых, а временами была и меньшей. Это означало, что практически мы были не в состоянии контролировать даже одну треть отведенной нам боевой позиции. В этих условиях мы снова, как некогда на Черном море, полагались на нашего корабельного «слухача» Ивана Бордока…

Было четыре часа сорок семь минут, когда из центрального поста доложили: «По истинному пеленгу двадцать семь шум винтов большого судна. Идет влево!» На двадцать четвертой минуте стал вырисовываться силуэт одинокого танкера, шедшего, судя по густо валившему из трубы дыму, форсированным ходом. Я скомандовал ложиться на боевой курс, и лодка произвела двухторпедный залп с дистанции около 5 кабельтовых. Но прошло несколько минут, а взрыва не последовало. Противник, видимо, так и не знал, что по нему только что были выпущены торпеды.
– Оба полный вперед! – до боли сжав зубы, подал я новую команду.

Подводная лодка снова устремилась в атаку. В шесть часов двадцать минут мы снова сумели занять позицию и выпустили две торпеды из носовых торпедных аппаратов. Дистанция залпа была не более 5 кабельтовых, но увы! Торпеды опять не попали в цель. На этот раз мне удалось заметить, что торпеды прошли по носу танкера. Стало ясно, что скорость противника была меньшей, чем мы полагали. Четыре боевые торпеды были израсходованы зря... Но у нас оставались еще две не выпущенные торпеды, и я решил попытаться еще раз выйти в атаку.

К сожалению, момент был упущен: скорость подводной лодки не позволяла догнать противника и запять позицию для залпа. Да и танкер, как мне показалось, уже обнаружил присутствие советской подводной лодки и увеличил скорость хода. Оставалось рассчитывать только на какое-нибудь изменение обстановки. Более всего я надеялся на то, что за мысом Нордкин танкер повернет в сторону берега, направляясь на Ла-фьорд. Двенадцать следующих минут мы соревновались с танкером в скорости. Но танкер довел свою скорость до предельной и прошел мыс Нордкин, не повернув в сторону берега.

Втайне я еще на что-то надеялся, и мы продолжали преследовать танкер. Вдруг все находящиеся на мостике заметили, что дистанция между лодкой и танкером стала сокращаться. Противник явно уменьшил ход. Это ничем не могло быть оправдано, но факт был налицо. А вскоре танкер начал-таки поворачивать в сторону берега. Я тут же скомандовал: «Право руля», и лодка немедленно легла на боевой курс. Через две минуты был дан залп с дистанции 3 кабельтовых.

За все двадцать восемь боевых атак, в которых мне приходилось участвовать в дни Великой Отечественной войны, ни одна из сорока двух торпед, выпущенных по моей команде «Пли», не приносила столько волнений, сколько принесла эта последняя. С нетерпением ждали результатов атаки и остальные подводники. Над танкером поднялся громадный водяной столб, и густой черный дым окутал судно. Подводная лодка легла уже на курс отхода и дала полный ход, когда раздался новый сильный взрыв. Нас изрядно тряхнуло. Там, где находился танкер, мы увидели огненный столб высотой метров сто. А мы спешили уйти подальше от берега, чтобы погрузиться на большую глубину и перезарядить торпедные аппараты…

Мы получили радиограмму, извещавшую, что из Бей-фьорда вышел конвой в составе пяти транспортов, трех эскадренных миноносцев и нескольких малых судов. По нашим расчетам, он должен был подойти к нашей позиции, около пяти часов утра. Мы начали готовиться к бою... Ранним утром мимо самого носа нашей лодки неожиданно пронесся на полном ходу вражеский эскадренный миноносец. Волнением лодку сильно подбросило. Но с корабля нас не могли заметить, так как мы находились на фоне высоких скалистых гор.

Я понял, что мы не сумели своевременно обнаружить конвой. И это могло кончиться печально. Справа от нас двигалась армада кораблей: четыре транспорта в сомкнутом строю следовали один за другим, за ними шло много мелких судов. Эскадренный миноносец, жертвой которого мы чуть было не стали, шел головным на большой скорости.
– Оба полный назад! – скомандовал я вслед за объявлением боевой тревоги.

Я успел хорошо рассмотреть передний транспорт пассажирского типа водоизмещением 10-12 тысяч тонн. Его плохо затемненные иллюминаторы были отчетливо видны на близком расстоянии.
– Аппараты, пли! – раздалась команда, когда форштевень первого транспорта достиг линии прицеливания. И торпеды понеслись по курсу подводной лодки. Одна из них взорвалась у борта первого транспорта в районе фок-мачты. Пожар мгновенно охватил судно, которое на наших глазах переломилось пополам.

Но вот раздался новый взрыв. Это вторая торпеда попала в другой транспорт – третий в строю вражеских судов. Взрыв оказался еще более сильным. Горящие обломки судна, взлетевшие на большую высоту, падали в воду. А еще через несколько минут судно исчезло под водой. Зарево от взрывов следующих двух торпед, попавших в цель, было таким ярким, что на подводной лодке капитана 3 ранга Каланина, находившейся в 22 милях от мыса Нордкин, хотели было сыграть «Срочное погружение», чтобы не быть замеченными береговыми постами наблюдения. Другая наша соседка (лодка капитана 3 ранга Колосова), находившаяся в 17 милях от нас тоже видела зарево…

Немудрено, что мы были обнаружены. Многочисленное охранение корабля (количество кораблей точно нам так не удалось установить) бросилось в атаку на нас. А головной миноносец, как докладывал сигнальщик, открыл по лодке артиллерийский огонь… Через несколько минут мы были на глубине 55 метров.
– Слева сорок шесть шум винтов приближается! – послышался голос Бордока. Я подал команду на уклонение, но в этот момент раздались взрывы первой серии глубинных бомб, ложившихся по левому борту подводной лодки. Противник, очевидно, бомбил наугад, не имея с нами гидроакустического контакта…

Преследование длилось четыре часа. Мы отделались только несколькими разбитыми электрическими лампочками – этими первыми жертвами глубинных бомб. Оторвавшись от врага, лодка с наступлением утра всплыла в надводное положение, и мы увидели густой слой нефти, расплывшийся на поверхности моря. Это было все, что осталось от транспортов. Так закончили мы свой последний поход в годы Великой Отечественной войны.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог