Наша Надя



"И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтем..."

И. Уткин

В 99-й гвардейский Забайкальский отдельный разведывательный авиаполк, где я в ту пору летал штурманом авиаэскадрильи, она прибыла летом 1943 года, когда, взбешенные поражениями под Москвой и Сталинградом, фашисты задумали взять реванш на Орловско-Курской дуге. Они сосредоточили огромную силу и даже отправили цвет своей авиации – полк воздушных асов из-под Берлина.

Командование требовало от нас, воздушных разведчиков, точных данных о дислокации, группировках и о передвижении немецких войск, расположении их аэродромов, движении к линии фронта вражеских поездов. Мы делали тогда по несколько боевых вылетов в тыл неприятеля – и днем, и ночью. Под сильным вражеским зенитным огнем, под обстрелом атакующих фашистских истребителей проводили фотографирование с воздуха дорог и железнодорожных станций, перегонов, населенных пунктов, мест возможного сосредоточения живой силы и техники.

И пока уставшие экипажи после очередного вылета на боевое задание завтракали или обедали прямо тут же, под крылом машины, техники успевали залатать пробоины на самолете, заправить его горючим, пополнить боеприпасы к пулеметам, а фотолаборанты и дешифровщики успевали обработать фотоснимки. Горячая была пора. Да и лето стояло на редкость знойное, безоблачное. Землю окутывал дым пожаров. Даже ночи не приносили прохлады...

В один из таких дней и прибыла на должность воздушного стрелка-радиста Надя Журкина. Честно говоря, прибытие девушки удивило летный состав полка. Ведь от стрелка-радиста требовалось быстро и четко передать по радио разведдонесение на командный пункт части, соединения, а то подчас и прямо армии, ни на секунду не упускать из поля зрения небо вокруг самолета, быть готовым в любой момент отразить атаку вражеских истребителей. От него во многом зависит судьба экипажа и самолета, выполнение задания в целом. И вдруг на такую должность прибывает девчушка. Еще больше удивились мы, когда узнали, что до этого она даже и не летала на боевых самолетах, в глаза не видела авиационного вооружения!

Командование настойчиво пыталось уговорить ее остаться в полку наземной радисткой. Но Надя была непреклонна. Она буквально преследовала командира полка гвардии подполковника Щенникова в штабе и на стоянках крылатых машин. Караулила у его же самолета перед вылетом на боевое задание или же терпеливо ждала на аэродроме его возвращения. Даже в столовой, когда Щенников усаживался поесть, она, не смущаясь, подходила к нему, прищелкивала каблуками и, вскинув, как положено ладонь к пилотке, буквально требовала назначить ее в боевой экипаж!

Ее настырность веселила и удивляла нас, летчиков, и, честно говоря, многим пришлась по душе. И если мы видели, что командир полка, добродушный Николай Павлович, не доев обеда, вдруг вскакивал из-за стола и пытался куда-то сбежать – значит, где-то на горизонте опять появлялась Надя. А она ловко отрезала ему путь к отступлению и вновь требовала назначения.

Через несколько дней начал избегать встречи с нею и начальник штаба полка гвардии майор Смоляк. Мы не слышали, о чем Надя просит, но видели, как всегда выдержанный и спокойный Иван Федорович, привыкший держать руки по швам, вдруг начинал моляще заламывать руки на груди. И так продолжалось ровно десять дней. Мы так привыкли к сценам преследования Надей начальников, что на одиннадцатый день удивились, увидев в столовой спокойно обедающих Щенникова и Смоляка.
– Куда ж она делась? – спросил сосед по столу гвардии старший лейтенант Петр Соколов, оглядывая столовую.
– Наверное, убедилась в бесцельности натиска и отстала от них... – предположил я. – Да и едва ли кто согласился бы взять ее к себе в экипаж. Не женское это дело...
– Ну и правильно! – усмехнулся Соколов и повернулся к начальнику штаба. – Небо, оно ведь для настойчивых и смелых. Верно, товарищ майор? А она столько дней мучила...
Он только махнул в ответ.

Из столовой мы с Петром пошли на стоянку самолетов. У его самолета, в левом раскапоченном моторе которого копались механик с мотористом, в недоумении остановились: в кабине стрелка-радиста сидела Надя со шлемофоном на голове и держала в руках перекидной пулемет «ШКАС».
– Эт-то что такое?! Кто вам позволил? Немедленно положите пулемет на место и вылезайте из кабины! А вы куда смотрите? Почему разрешили посторонним подходить к самолету, тем более залезать в кабину радиста?! – набросился он на механика.

Надя сняла шлемофон, натянула на голову пилотку, спустилась на землю и подошла к Соколову.
– Вы на них не кричите. Есть приказ командира полка и начальника штаба... – спокойно доложила она.
– Поздравляю, Петр, с новым стрелком-радистом! – не сдержал я улыбки.
– Зачем мне второй, когда есть один! Вы, наверное, что-то путаете? – растерялся Петр.
– Имею разрешение знакомиться с кабиной стрелка-радиста в любом свободном от полетов боевом самолете, товарищ гвардии старший лейтенант. Разрешите представиться – сержант Журкина!

Ее выдержка, спокойный тон, независимая манера держаться и подтянутость обескуражили Соколова.
– Ну, если имеете разрешение, товарищ сержант... А вообще-то есть строгое правило... Тем более, что вы человек посторонний...
– Никак нет, я не посторонняя. Направлена к вам в первую эскадрилью на должность воздушного стрелка-радиста. Правда, меня пока еще не назначили в экипаж, но командир эскадрильи гвардии майор Гаврилов...
– Вот и знакомьтесь с его самолетом! Почему же с моего начинаете? – вдруг насупился Петр, отводя глаза в сторону.

Тут счел необходимым вмешаться я.
– Вы, товарищ сержант, комсомолка? – Да, комсомолка.
– На учет еще не встали? Комсоргом у нас в эскадрилье...
– Знаю. Я с ним сегодня уже разговаривала.

Заниматься с Журкиной поочередно начали начальник связи эскадрильи гвардии старший лейтенант Д. Никулин, инженер по вооружению техник-лейтенант В. Истомин, воздушные стрелки-радисты с богатым боевым опытом А. Кривобоков, Л. Мохов, И. Рекунов.

Уходит самолет в небо, а она уже идет к другому и забирается в кабину. Настойчивость, с которой стремилась овладеть специальностью стрелка-радиста, покорила всех. Была в этом какая-то одержимость. Надю можно было увидеть у самолетов и днем, и ночью.

Вскоре программа необычной подготовки стрелка-радиста Журкиной была закончена на «отлично». Приказом по полку ее зачислили в экипаж заместителя командира нашей эскадрильи гвардии капитана Тихона Берестова, летчика с большим боевым опытом. С ним она и провела первые свои 22 боевых вылета.

В один из вылетов в тыл врага на разведку я был назначен штурманом в экипаж гвардии лейтенанта Виктора Манова. Стрелком-радистом лететь с нами должна была Журкина. Хотя я и слышал о ней уже немало лестных отзывов от многих товарищей, но, когда довелось лететь на боевое задание с Надей самому, сердце мое почему-то «екнуло». И мало ли что говорят лестного после того, как живыми вернулись на землю... Может, просто щадят ее самолюбие, не хотят обижать... Но ничего не поделаешь, приказ есть приказ, слетаем – посмотрим...

Мы с Витей Мановым сидим у самолета и готовимся к вылету: прокладываем на карте маршрут до объекта предстоящей разведки, наносим линию боевого соприкосновения наших наземников с немцами, известные на пути батареи вражеских зениток, а сами нет-нет да и посматриваем на Надю, наблюдая, как она тоже по-своему готовится к вылету: то в который уже раз проверяет работу радиостанции, то берется за пулеметы и осматривает укладку патронных лент к ним, то принимается протирать тряпкой боковые круглые окна-блистеры из оргстекла...

Взлетаем. Даю Манову курс следования над передовой. На высоте двух тысяч метров пересекаем линию фронта. Все идет, кажется, благополучно. Небо чистое, какое-то даже желтоватое не то от зноя, не то от пыли и копоти. Появляется объект разведки. По внутреннему переговорному устройству диктую Наде первые разведдонесения. Стараюсь говорить четко и не торопясь, чтоб успела передать без пропусков и ошибок, а сам пристально оглядываю то землю, то небо с боков и сзади, чтоб не только успеть предупредить Журкину о появлении вражеских истребителей, но и успеть самому прильнуть к своему крупнокалиберному пулемету. Да и за землей надо внимательно приглядывать – над целью разведки находимся, и я обязан не только сфотографировать, но и увидеть, разглядеть, обнаружить...
– Все ли передано? – спрашиваю ее.
– Все, – отвечает.

Начинаю диктовать побыстрее, по целому ряду примет определяя, где у врага рассредоточилась автоколонна, где замаскированы склады и бензохранилище... А неприятель на земле притаился, старается не обнаружить себя, даже не ведет по нам огня из зениток. Но мы-то по опыту знаем, что немцы наверняка уже вызвали для расправы с нами свои истребители. Надо спешить.
– Все ли передано? – снова спрашиваю Журкину после того, как продиктовал очередное разведдонесение.
– Все, – слышу спокойный голос.

Ничего себе, думаю, действительно она толковый радист! И начинаю диктовать еще быстрее. Вот и все на этом участке! Даю курс Манову к следующему объекту разведки – железнодорожной станции Жиздра, что севернее Брянска. Готовлюсь с ходу ее фотографировать и в этот момент замечаю впереди на железнодорожном пути состав с танками и самоходками Движется к линии фронта. Немедля диктую Журкиной разведдонесение... Не успел закончить, как она спокойно докладывает нам с Мановым:
– Сверху, справа, от солнца на нас два «мессершмитта».

Гляжу – точно, в той стороне, откуда солнце слепит глаза, еле заметные пока что, разрастаются, увеличиваясь в размерах, две точки. Ну и глаза у стрелка-радиста! – мысленно удивляюсь я. – Работает ключом на радиостанции, а сама еще и за небом зорко следит! Молодец!
– Все передано? – снова спрашиваю, закончив диктовать и это разведдонесение.
– Все.
– Приготовиться к отражению атаки! – спокойно приказывает нам с Журкиной Манов, хотя и видит, что я уже приник к пулемету и заблаговременно ловлю в перекрестие прицела ринувшегося в атаку врага. Пара «мессеров», словно ястребы, несется сверху сзади, увеличиваясь в размерах.

Замечаю, как Надя открыла верхний люк и высунула в него перекидной пулемет. Вот показалась там ее голова. Мне хочется крикнуть ей: «Держись, Наденька, и спокойнее! Огонь открывать не спеша. Они надеются, что мы не заметили их, и постараются подойти на дистанцию верного огня, метров на двести. Огонь, как договорились, откроем одновременно метров за двести пятьдесят – триста...»
– Готова? – спрашиваю ее, не выпуская из перекрестия прицела ведущего стервятника.
– Готова.
– Бери на себя ведомого...

Я и сейчас не могу толком понять, почему тогда первым открыл огонь из пулемета чуть раньше намеченной дистанции. Вероятнее всего, сработал во мне, уже опытном в этих делах, инстинкт страха не за себя, а за радистку. Хотя и достаточно хорошо знал повадки врага, знал, когда тот открывает огонь по безмолвствующему самолету, а вдруг да на этот раз он нас опередит! Атакующие были на удалении метров в триста, когда нажал на гашетку пулемета. И тут же вижу, как следом за моей трассой навстречу им устремились с незначительными перерывами три пунктирные светящиеся трассы из Надиного пулемета. И оба атакующие, словно по команде, отвернули в сторону, так и не сделав ни единого выстрела.

Последним заданием в тот памятный вылет была разведка еще одной железнодорожной станции в районе Орла, И здесь нас также атаковала со стороны солнца пара фашистских стервятников. Опять же первой заметила их Надя, и встретили мы врага дружным огнем пулеметов, без паники. И опять меня удивила железная выдержка Нади. Я, честно говоря, никогда не был спокойным в бою. Прервав атаку под огнем наших с Надей пулеметов, и эта пара была вынуждена уйти крутым пикированием вниз.
Боевое задание экипаж выполнил. Вечером перед строем командир объявил Журкиной благодарность...

Неоднократно мне доводилось летать с Надей в тыл неприятеля и потом. Бывали и в более сложных переплетах, чем атаки пары истребителей. Вспоминаю, как во время одного из боевых вылетов самолет попал в настоящий «зенитный мешок»: снаряды рвались внизу, под нами, сверху, над нами, впереди, сзади и с обеих сторон. Их осколки буквально кромсали фюзеляж и плоскости самолета.

Казалось, что вырваться из этого ада невозможно. Как командир ни старался маневрировать курсом, скоростью, высотой – вражеские зенитчики крепко окружили нас огненным клубком. В такие моменты для разведчика дороги каждая доля секунды, и экипаж живет лишь одной мыслью: как можно больше сообщить сведений о противнике на свой аэродром. Вот и в этот раз Надя не растерялась, не прервала ни на секунду работу на рации, быстро и четко передала все, что я кричал ей по внутреннему переговорному устройству. На земле принимающие ее разведдонесение даже и не подозревали нашего, казалось бы, безнадежного положения. Журкина, как выяснилось потом, в передаче не пропустила ни одного сказанного мною слова...

Двадцать пятого июля 1943 года для всего личного состава полка был праздник – в этот день вручались новые боевые награды. Надя тоже получила первую награду – медаль «За отвагу». И как нам, ее боевым товарищам, было приятно прочитать в армейской газете «За Родину!» такое приветствие в ее адрес: «Желаем тебе новых побед, комсомолка Надежда Журкина! Смелее встречай врага и бей без промаха!»

4 августа, когда войска Брянского фронта вели бои за город Орел, экипаж в составе гвардии капитана Берестова, гвардии лейтенанта Хрусталева и гвардии сержанта Журкиной получил особо важную задачу: с высоты 300 – 400 метров над городом Орлом установить, где проходят бои. Заходили со стороны солнца, но были обнаружены раньше, чем надо бы, еще на подходе к городу на нас обрушился сильный заградительный огонь зенитной артиллерии. Экипажу пришлось сделать несколько заходов, прежде чем доложил на КП фронта, что бой идет за железнодорожный узел Орла. При очередном залпе самолет получил множество пробоин, начал, как говорят летчики, «рыскать» из стороны в сторону, то есть терять управление.

А внизу неприятель, высота малая, надежд на спасение нет. «Все, кажется, Паша, прилетели! – в отчаянии сказал Берестов штурману. – Перебита тяга руля поворота...» Он уже начал искать глазами, куда, в какое скопление врага направить неуправляемую машину, как услышавшая его слова Надя обнаружила перебитую в ее кабине как раз эту самую тягу, схватила ее концы руками, соединила, крикнув: «Нашла!» – и держала так до самой посадки на аэродроме. Врачу и инженерно-техническому составу с большим трудом удалось разжать ее онемевшие пальцы и оказать первую помощь. Так, благодаря хладнокровию и находчивости стрелка-радиста, удалось спасти от гибели над городом Орлом экипаж и дорогостоящий самолет...

Позднее, уже после войны, гвардии полковник Тихон Михайлович Берестов писал: «...И за то, что я жив, я сердечно благодарен и многим обязан моим боевым друзьям: штурманам, воздушным стрелкам-радистам с которыми летал на боевые задания, и в их числе Надежде Журкиной...»

Помню и такой случай: в апреле 1944 года полк получил особо ответственное задание. Командир полка думал и думал над подбором экипажа для его выполнения. Мы, летный состав, гадали, кому же выпадет честь войти в этот экипаж. И вот полк построен.
– Слушай боевой приказ! – четко выговаривал каждое слово гвардии полковник Щенников. – По заданию командования Второго Прибалтийского фронта произвести площадное фотографирование шестью заходами переднего края обороны противника в ограничителях Идрица – Опочка... Высота... Истребителей сопровождения и прикрытия не будет...

Полк стоял не шелохнувшись. Все ждали, кто же полетит. Каждый понимал, что значит сделать днем, при ясной погоде шесть заходов вдоль линии фронта с захватом на фотоснимках таких сильно укрепленных врагом районов. Для площадного фотографирования требуется особо опытный экипаж. А Щенников ровным голосом отдал приказ.
– ...Командиром экипажа назначается командир первой эскадрильи гвардии майор Берестов, штурманом гвардии капитан Злыденный, воздушным стрелком-радистом…
И тут все увидели, как Журкина сделала три шага из строя навстречу словам командира полка, и в тишине прозвучал ее голос:
– Разрешите мне, товарищ гвардии полковник!

Такого в нашем полку еще не бывало, чтоб кто-то вот так, самовольно выходил из строя, когда говорит командир полка. Командир полка, к нашему изумлению, словно не заметив этих трех шагов и не услышав ее слов, лишь мельком взглянул на Журкину, уголки его губ дрогнули в улыбке, и он повторил последние свои три слова:
– ...воздушным стрелком-радистом, – и заключил: – полетит гвардии старший сержант Надежда Журкина!

Я, честно говоря, даже обрадовался тому, что с нами полетит Надя. В полку к ней уже прилипла добрая слава «везучей». Довольным был, как я заметил, и Берестов.

Первыми двумя заходами мы более или менее спокойно засняли часть заданного района, но на третьем на нас набросилась пара «фоккеров». Летчики на них – оказались очень настырными, и ничего не оставалось, как, отбиваясь пулеметным огнем, прервать выполнение задания и уйти на свою территорию. Покрутились мы над своими, выжидая, когда у противника будет на исходе горючее и он улетит, и через семь – десять минут вернулись к прерванной работе. Истребителей врага пока еще не видать, а на стрельбу по самолету с земли не обращаем внимания. Берестов строго выдерживает режим полета, фотоаппарат щелкает, делая снимок за снимком.

Разворачиваемся на пятый заход и видим устремившуюся к нам четверку вражеских истребителей. Ударили мы с Надей по ним прицельно почти одновременно, и ведущий четверки, оценив, видимо, меткость нашего огня, развернул своих ведомых, и самолеты отошли от нас на почтительное расстояние. Остается еще один последний заход, и в это время распавшаяся на пары четверка «мессеров» решила расправиться с нами таким образом: пока одна пара атакует нас демонстративно сзади сверху, вторая подкрадется сзади снизу и полоснет смертоносным свинцом с близкого расстояния по животу самолета. А о том, что мы фотографируем их линию обороны, немцы уже, ясно, догадались. И тут я услышал в наушниках голос Нади:
– Штурман, работайте с верхними, а я встречу нижних из люкового!

Мне нижних не видно, зато верхние как на ладони. Ловлю ведущего в перекрестие прицела, подпускаю поближе, а мысли одни: где же нижние? Видит их Надя или нет? И слышу в наушниках, как бы в ответ на мой мысленный вопрос, голос Нади: «Где же они? Неужели ошиблись и попались на фашистскую удочку? Не-ет, голубчики мои, вот вы где! Ну-ну, подходите давайте, подходите поближе, сволочи! Крадитесь, крадитесь... Давайте еще чуток, еще... Та-ак...»

Я тоже нажал на спуск пулемета. Мой крупнокалиберный затрясло. Вижу, как трассы моих пуль полоснули ведущего по плоскостям и вдоль кабины. Это ему не понравилось. Он только и успел дать по нам короткую очередь, как тут же недовольно отвалил вместе с ведомым в сторону.
– Ну как, Надя, у тебя? – спрашиваю.
– Порядок! – отвечает. – Оба нырнули к земле. Ведущий даже крыльями закачал...
– Все, идем домой... – облегченно выдохнул Берестов. – Выключай, Ваня, фотоаппарат...

Вскоре мы поздравили Надю с первым ее боевым орденом Славы, а в августе 1944 года она была награждена еще и орденом Красной Звезды.
Не забуду того радостного дня, когда Надя вместе с боевыми друзьями горячо поздравила меня со званием Героя Советского Союза.

Меня направили в военную академию. И тогда, после войны не терял связи с однополчанами. Боевые друзья писали много интересного о подвигах нашей Надюши. Я с радостью узнал, что уже после войны ей вручили заслуженный Золотой орден Славы 1-й степени, что и в мирном труде она была удостоена ордена «Знак Почета», ряда медалей...

Мой рассказ о нашем легендарном воздушном стрелке-радисте Надежде Журкиной был бы неполным, если бы я умолчал еще об одном ее таланте: она превосходно пела и была активнейшей участницей нашей полковой художественной самодеятельности. И по сей день помню ее на импровизированных сценах в минуты затишья или отдыха. То поет «Ноченьку», «Землянку», то в дуэте с воздушным стрелком-радистом Яшей Дрейфусом или со штурманом звена Григорием Михайличенко исполняет песни, сцены из опер, и им непременно аккомпанирует на баяне наш весельчак и всеобщий любимец полка Герой Советского Союза летчик Тима Горячкин...

Прошли с той нашей боевой молодости десятилетия, и все мы оставшиеся в живых, уже в преклонном возрасте. Некоторых боевых друзей не стало уже в мирное время. Мы, однополчане, стараемся не терять друг с другом связи, и на всех встречах с большой радостью видим дорогую нам Надюшу Журкину. Она давно носит другую фамилию, стала бабушкой. Для нас же она все равно остается такой, какой была в молодости. И глаза ее остались такими же неподвластными времени, полными света, тепла, добросердечия. Она и теперь полна сил, энергии, жизнелюбия. И несведущему человеку может показаться, что эта типичная русская женщина не видела в прошлом горестей и забот.

Надежда Александровна Коек (Журкина) совершила 87 боевых вылетов в тыл противника, из тридцати воздушных боев вышла победительницей в поединке с вражескими истребителями. И мы, однополчане Надежды Александровны, гордимся тем, что она – одна из четырех женщин, боевые заслуги которых отмечены всеми тремя степенями ордена Славы!


И. Злыденный
Из книги «Живая память. Великая Отечественная: правда о войне», в трёх томах,
М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 2, с. 376-384.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог