Неудача



"И с каждым годом все дальше, дальше,
И с каждым годом все ближе, ближе
Отполыхавшая юность наша,
Друзья, которых я не увижу…"

Ю. Друнина

Лётчик-истребитель Кожевников А.Л. в 69 воздушных боях сбил 27 фашистских самолетов, совершил около ста штурмовок вражеских войск. Он летал на разведку, сопровождал наши бомбардировщики, прикрывал наземные войска, выполнив свыше 300 боевых вылетов... Войну Анатолий Кожевников начал младшим лейтенантом, а закончил майором, командиром авиаполка. За проявленное мужество и отвагу ему присвоено звание Героя Советского Союза. В послевоенные годы Кожевников А.Л. окончил Военно-Воздушную академию и Военную академию Генерального штаба, генерал-лейтенант авиации. Он автор книг: «Записки истребителя», «Эскадрильи уходят за горизонт», «Стартует мужество». Скончался Анатолий Леонидович 5 декабря 2010 г., похоронен на Троекуровском кладбище в Москве. Ниже приводится отрывок из воспоминаний Кожевникова А.Л.


***


Однажды, а точнее 13 октября (я не суеверный, но тринадцатое число напоминало о себе каждый месяц), погода была самая осенняя: моросил дождь, висели темные облака. Было под вечер. Немцы рвались захватить Сторожевое. Мы четверкой прикрывали девятку штурмовиков. Подходя к линии фронта, я как обычно пересчитал прикрываемые нами штурмовики и машинально плюсовал к ним истребителей. Получалось тринадцать. И номер моей машины – тринадцатый. «Кругом тринадцать» – мелькнуло было в сознании, но тут же забылось: мы вошли в зону зенитного огня.

Отсутствие истребителей на нашем направлении противник восполнил сильнейшим зенитным прикрытием. В сумерки, под темными облаками при сгущающейся мороси, трассы зенитных крупнокалиберных пулеметов и красные шарики разрывов снарядов автоматических пушек впечатлительны и напоминают разлет искр при ударе по ночному костру дубинкой. Особое впечатление создает заградительный огонь – обширная стена летящих снарядов противника. В этом пространстве строить противозенитный маневр бесполезно, а это повышает эффективность прицельной стрельбы, которую ведут в сочетании с заградительной. Получается достаточно внушительный шквал огня.

Мы действуем вместе со штурмовиками; на земле, по очертанию переднего края, видны красные ракеты в направлении противника – это пехота нацеливает наши атаки; видны прижатые огнем темные фигурки немецких солдат. Вот один штурмовик, покачиваясь, вышел из боя – подбит снарядом. Задача истребителей – сопроводить его до места приземления. Штурмовики выполнили последний заход на атаку и, расстреляв все боеприпасы, развернулись на курс к аэродрому. В это время на земле взлетели две красные ракеты: пехота просит помощи.

Не задумываясь, разворачиваюсь для атаки в указанном направлении и бью длинной очередью, снижаясь до высоты пятнадцати метров, но в момент вывода самолета из атаки в кабине вдруг стало тихо – мотор остановился, а с левой плоскости от бака потянулось дымное красное пламя.

Высоты нет, используя запас скорости подвернул на посадку с убранными шасси на кукурузное поле, избитое бомбами. К счастью, приземление пришлось между воронок: тупые удары о борта кабины, самолет прополз метров пятнадцать-двадцать, и пламя охватило кабину. Мгновенно освободился от привязных ремней, прикрыл лицо перчаткой и, выпрыгнув из кабины, отбежал метров на тридцать, бросился в воронку от бомбы, забросал себя землей и будыльями.

Притаился, прислушиваясь к выкрикам незнакомой речи, – немцы сбегались к самолету, прострочили вокруг из автоматов и решили, как видно, что летчик сгорел, разошлись, оставив догорающий «харрикейн». По моим расчетам я приземлился за третьей траншеей обороны противника, где-то не более чем в трех километрах от его переднего края. Направление на восток взял по интуиции: компас и планшет сгорели в кабине.

Быстро наступила темнота, сгущенная мелким моросящим дождиком. Мне предстояло незаметно для противника преодолеть передний край. Запомнилось; преобладало в тот момент чувство осторожности и уверенности, словно все, что случилось, мне было известно, и оставалось только выполнять намеченное. Пригибаясь, пошел шаг за шагом; смоченная осенняя трава и сырые будылья не издавали ни малейшего шороха, даже намокший кожаный реглан обеспечивал тишину.

Неслышно, точно по тонкому льду, прошел с полчаса. И – необъяснимо, по какому чутью – опустился на колени, прилег, опираясь на локоть, прислушался и терпеливо пополз по-пластунски, пока не нащупал обрыв в траншею и не замер, затаив дыхание, прослушивая отрывистые удары собственного сердца.

Из первой траншеи время от времени взлетают осветительные ракеты для просмотра нейтральной полосы. Надо было выбрать темный участок, и я пополз в направлении, где ракеты взлетали редко, и участки между ними были значительно большие. И вдруг кончики пальцев ощутили кованый солдатский сапог: «Убитый фриц», – мелькнула мысль, но в эту же секунду фриц начал поправлять плащ-палатку, повернулся на бок. Да это фриц в каске! Медлить нельзя ни секунду: решительный бросок, и я всадил нож в бок дозорного, который лежал под кромкой крутояра. В отблесках от ракет блеснула гладь реки, на противоположном берегу Дона темной стеной стоял кустарник. От одной мысли, что там – наши, появилась надежда на благополучный исход.

По мокрому крутояру в мгновенье скатился к берегу, сбросил сапоги, из нагрудного кармана достал документы: удостоверение личности, комсомольский билет и фотографии родных, положил под шлемофон и, застегнув ремешок, опустил сапоги в воду и, не ощущая холода, вошел в глубину Дона.

Плавал я неплохо, с детства нырял с плотов на Енисее, но усталый, в кожаном реглане, быстро начал терять остаток сил: прямо-таки тянуло на дно. До нашего берега оставалось не более пятнадцати метров, но меня словно гипнотизировало какое-то безразличие, таяла воля к сопротивлению... Трудно сказать, выплыл бы я или пошел на дно у родного берега, который в свете далеких ракет, казалось не приближался, будь там еще хоть пару метров глубины, но как раз в самый тяжкий момент мои ноги и коснулись песчаной подводной косы... Не поднимаясь, я приближался к берегу.

Сначала брел, потом по-пластунски, по дну руками добрался до плотных корневищ, обмытого вешними водами берега. Сил словно прибавилось, встал во весь рост и начал вылезать, хватаясь за таловые прутья. И тут же ощутил бесцеремонную силу двух красноармейцев, вытащивших меня из воды в кусты тальника. Я что-то хотел сказать, но не успел: мне воткнули в рот тряпку, забросили руки назад и связали их.
– Фриц здоровенный какой, – проговорил красноармеец.
– А может перебежчик, одежа-то не военная, – проговорил второй.
– Вставай, – приказали мне.

Я покорно встал, и красноармейцы повели меня к командиру. Тропинка привела к землянке; солдат подсветил фонариком вход, завешенный старым брезентом. В землянке на столе дымила коптилка из гильзы снаряда, у полевого телефона сидел капитан.
– Вынь кляп и развяжи руки, – приказал он моему конвоиру – другой остался снаружи, у входа в землянку.
– Я советский летчик-истребитель. Мы помогали пехоте отбивать атаку немцев от Сторожевого. При штурме был подбит, самолет сгорел. Наш 438-й истребительный полк придан... армии генерала... Позвоните туда.
– Документы? – потребовал капитан, скосив на меня добрый взгляд.
– Документы, пистолет «ТТ», нож – все здесь, в шлемофоне, товарищ комбат, – подавая мой шлемофон, доложил другой конвоир.
– Где призывался, где родители, женат, холост? – спросил капитан, рассматривая комсомольский билет и удостоверение личности.
– Родился и призывался в Красноярске, там и родители, жениться не думал, да и не время. Здесь все документы, которые ношу постоянно с собой, – доложил я капитану.
– Значит, штурмовал? – спросил капитан.
– Так точно, мы всегда атакуем совместно с штурмовиками, когда нет истребителей противника. У нас на самолете двадцатимиллиметровые пушки и шесть реактивных снарядов.
– Я верю, но обязан проверить. Хотя и видим мы, в какое пекло вы каждый день да по нескольку раз ныряете...

Капитан куда-то позвонил, уточнил и проникся ко мне душевным уважением. Даже признался, что тоже мечтал поступить в летное училище, но не прошел медицинскую комиссию. Достал флягу со спиртом, налил мне и себе.
– В этом случае – самый хороший доктор, – щелкнув по фляге, проговорил капитан и первым выпил.
– Теперь раздевайся и ложись на лежанку, сейчас принесут шинель.

Проснулся я от нестерпимой жажды, потянулся к котелку, в котором была каша. С удовольствием поел, напился холодной донской воды, но стоило опустить ноги на земляной пол, покрытый камышом, мгновенно понял исколотые ступни занозисто кровоточили: казалось, наступил на горячие угли.
– Сейчас фельдшера позову – он у нас доктора стоит. Фельдшер пришел вскоре. Осмотрел ступни, промыл ранки, смазал йодом, забинтовал.

Когда я бросал сапоги в Дон, не думал, в чем пойду на нашем берегу (они тогда были лишней обузой): мне надо было избежать плена и переплыть Дон. Теперь, когда опасность была позади, я мечтал о сапогах или ботинках любой годности.
– До свадьбы заживет, – проговорил добрым голосом полнеющий, лет сорока пяти, фельдшер с тремя треугольниками в петлицах. – Удивляюсь, товарищ младший лейтенант, как же вам удалось пройти по ихней обороне?
– Ночь была в мою пользу, доктор, и нож счастливый... Пришел старшина, принес ботинки.
– Примерьте, должны подойти.

Ботинки, конечно, подошли, но ступать и в них было еще нестерпимо больно. Вернулся командир батальона. Сегодня он предстал передо мной реальным, а ночью казался огромным. При коптилке не заметил его впалых щек. Комбат отправил из землянки фельдшера и красноармейца-телефониста и, приблизившись, доверительно посоветовал:
– Не вздумай говорить, что на той стороне был семь часов: сразу же органы возьмут на контроль, допросами замучают. Скажи, что через сорок минут начал переплывать Дон. А теперь попробуй, пройдись. Трудно будет идти, но это – только первые шаги... Пока туман – иди по тропинке. Дойдешь до проселка, по нему на главную дорогу, там на попутках доберешься.


Отрывок из воспоминаний А. Кожевникова, рассказ "Неудача"
Из книги «Живая память, 1941-1942», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 1, с. 343-346.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог