В первое утро…



"Ширь России, дали Украины,
Умирая, вспоминаю… И опять –
Женщину, которую у тына
Так и не посмел поцеловать."

Н. Майоров

Более 600 воздушных таранов насчитывает история мировой авиации. И все они принадлежат летчикам нашего Отечества: от первого тарана нижегородца Петра Нестерова в 1914 году в Прикарпатье до тарана на реактивном перехватчике Валентина Куляпина...

«Русский таран», которым в ряде случаев советские летчики встречали самолеты врага ранним утром 22 июня 1941 года, вынудил фашистское командование вскоре издать циркуляр, предписывающий немецким ассам «не приближаться к русским самолетам ближе чем на 100 метров во избежание тарана». Мы с полным правом можем считать этот факт «первым шагом» к Победе.

Судя по документам и свидетельствам очевидцев, одним из героев первого тарана в начале войны был рязанец Дмитрий Кокорев. Кто он? Начнем с письма жене накануне войны.

«Катюша! Пишу, пишу на бумаге твое имя и не верю своему счастью, что у меня есть ты... Погода установилась солнечная. Дуют теплые ветры. А ты далеко-далеко... Смотри, не делай ничего тяжелого! Поняла? Ведь ты скоро будешь мамой! Как это красиво и гордо звучит, правда. Катюша? Летал я опять к границе на дежурство. Ох, и зол я на тех, кто стоит по ту сторону! Из-за них, фашистов, мы не вместе. Из-за них, проклятых, в тревоге и разлуке не мы одни – много людей. От войны защищая тебя, нашего сына или дочь, которые будут, нашу родную землю, стараюсь летать лучше. Будь спокойна, будь счастлива, моя хорошая».

Это письмо Дмитрия Катя перечитывала 21 июня 1941 года, еще не зная, что ждет ее и всю нашу страну завтра, и писала большое-пребольшое письмо – о себе, о своем здоровье. Писала на границу, в маленький городок Высоко-Мазовец, откуда Дмитрий заставил уехать ее, ждущую ребенка, к родителям в Ялту. Он летал вдоль границы, и ему, как он говорил, «многое не нравилось, что происходит по ту сторону...»

Они писали друг другу каждый день. Кате делать это было легче – времени много, только когда родилась дочь и начались бессонные ночи, письма ее стали короче. А Дмитрий мог сесть за весточку только в короткие минуты отдыха – после полетов, после занятий учебной стрельбой с молодыми летчиками своего звена, после осмотра новеньких «МИГов», присланных в их часть и еще толком не облетанных – то пулемет откажет, то мотор забарахлит. А он, конечно, ее Дима, любящий рукомесло – ведь и трактористом в колхозе был в 16 лет, и слесарил до самой армии – вместе с техниками теперь у машин возится, помогает устранять неполадки.

А он вечером тоже думал о ней в этот день, 21 июня 1941 года. И был рад, что его вчерашнее письмо уже в дороге.

«Мои родные! Докладываю вам с посадочной площадки на самой границе: по ночам на той стороне приглушенно шумят моторы, часто посверкивают фары. Что-то мерзкое затевают фашисты. Подлые, подлые звери; им нужна война! Как вырвусь в небо, всегда думаю: что я должен сделать, когда будет бой? Туча надвигается. Увидел бы тебя, доченьку, поцеловал бы – и можно умирать. А думаю не о смерти. О том, как жестоко бить буду фашистское кровожадное зверье. Ох, Катюша, если бы ты знала, как все сильней разгорается любовь к нашему маленькому человечку, доченьке, которую я даже не видел еще!»

Дмитрий знал: завтра в 5.00 – дежурные полеты. Но тревожный сигнал боевой тревоги разбудил их раньше – в четвертом часу. Они поспешили к самолетам – боевые тревоги были часты в последнее время. По дороге перешучивались, потом, собравшись в кучки, у машин, ждали команды, пока не услышали в небе тяжкий чужой гул... К их аэродрому с запада – а там граница! – шли самолеты. Один, два, три, четыре... Двадцать семь!

Война! Они, летавшие у границы, лучше всех были подготовлены к ней, и все же... война? Они спрашивали друг друга глазами, надеясь, что это объяснится как-то по-другому. – По машинам! – раздалась команда.

Не дожидаясь, когда первые бомбы взметнут ввысь дремавшую землю, взмыли в небо острокрылые «МИГи», дружно ринулись на врага и, увидев, что бомбы сброшены врагом куда попало и он уходит, стали возвращаться. Но среди них не было Дмитрия Кокорева. Кто-то видел, как он погнался за фашистским разведчиком, вертевшимся в стороне от бомбовозов и явно фотографировавшим и аэродром, и боевые позиции пограничных войск. Только к вечеру на аэродроме появился Кокорев. Пропыленный, усталый, он добирался на попутных более 100 километров.
– Что случилось? Еде ты был? Где самолет?

Но Дмитрий, подтянувшись, козырнул командиру полка майору Полунину и четко доложил: – Товарищ командир! При преследовании фашистского разведчика у моего «МИГа» отказал пулемет. Пришлось пойти на таран. Срезал винтом хвостовое оперение вражеского самолета. Но и мой самолет потерял управление, я сел у села Табенз на крестьянском поле...

А потом долго сокрушался: плохо таран провел – свой «МИГ» загубил!
– Зато сам жив, машину посадил, а фашиста нету! Пусть знают наших! – ободряли друзья.

Сворачивались палатки, укладывались чехлы от самолетов, оставляя вытоптанные пятачки земли: полк готовился к перелету куда-то на северо-запад.

Несколько коротких минут выдалось у Дмитрия, и он, привалившись спиной к шелестящей березке, перечитывал последнее письмо Кати, но ответить на него удалось лишь с нового места службы:

«Дорогая Катюша. 21-го получил от тебя последнее письмо, и ответ дать не пришлось... Когда я слушаю последние известия по радио, у меня от злости дрожат все мускулы и слезы капают из глаз. Но недолго извергам гулять по нашим полям. Нет и не будет вовек силы, которая могла бы победить Красную Армию. Ты помнишь наш спор о твердости характера? Кто кому должен уступить? И помнишь мои слова: «Я никогда никому не уступлю»? Так и вышло. А что именно – потом узнаешь... Дело произошло 22 июня на рассвете. Вот об этом и все».

Он привык делиться с Катей всем сокровенным. Так они договорились еще до свадьбы – не иметь тайн друг от друга. Но рассказать, как происходил бой, он все же не решился: пожалел Катю, понимая, как она испугается за него, что он прошел рядом со смертью. Но Дмитрий сам-то понимал, что война – это война, и любой полет может закончиться гибелью, и надо приготовить Катю к этой потере, к беде, и дать ей силы перенести ее, если нагрянет, чтоб воспитать дочь. И он дописал сбоку листа – места уже не хватало: «Крошить фашистов буду на мелкие части. Смерть им, нарушившим мир! Катюша, родная! Как растет доченька? Очень жаль, что мне увидеть ее так и не удалось».

Дмитрий Кокорев научился летать расчетливо, тратить патроны с хладнокровием. В основном он летал по сопровождению групп наших бомбардировщиков. Уже к началу октября сорок первого совершил сотню боевых вылетов, сбил пять вражеских самолетов. Его наградили орденом Красного Знамени. Как-то, когда он сел на последних каплях горючего, авиамеханик проворчал:
– Мотор еле тянет, а ты опять хочешь в бой? Или смерть ищешь?
– Да нет, – вздохнув, ответил Дмитрий. – Жить очень хочется! За жизнь и воюем...

В те октябрьские дни он еле нашел минутку, чтобы написать письмо Катюше в родное Юрьево, что на Рязанщине. Туда Катя переехала с дочкой к его матери, Евдокии Ивановне, и теперь он писал по два письма-треугольника по одному адресу.

«Здравствуйте, мои дорогие Катюша и Мусенька. Извините, что долго не писал. Не имел возможности: совсем нету времени. Сейчас нахожусь под Ленинградом и буду драться до последней капли крови за этот знаменитый город. За меня. Катюша, не беспокойся: если теперь погибну, то уж недаром. Здоров по-прежнему. Только стал очень злой и буду зол до тех пор, пока не уничтожим всех фашистов. Если со мной что случится, то помни, Катюша, помни, родная девочка, – тебя, доченьку и Родину я любил больше жизни».

12 октября разведка донесла, что на аэродроме в Сиверской обнаружено большое скопление «юнкерсов». Погода стояла нелетная – обычная октябрьская в районе Ленинграда, хмурая, сырая. Фашисты в такую погоду не летали и не ждали наших самолетов. Шесть бомбардировщиков «Пе-2» в сопровождении тринадцати «МИГов», появившихся над Сиверской, были полной неожиданностью для врага. С малой высоты точно в цель – в ряды фашистских бомбовозов – легли зажигательные бомбы. Истребители добивали вражеские самолеты пулеметным огнем и реактивными снарядами.

В воздух успел взлететь лишь один дежурный «мессер», но «пешки» уже уходили, отбомбившись. Только один наш самолет задержался, и за ним сразу же устремился «мессер». Мгновение отделяло экипаж бомбардировщика от смерти над чужим аэродромом, когда наперерез врагу пошел истребитель Кокорева.

Фашист, забыв о легкой добыче, развернулся, чтобы отразить атаку советского «ястреба», но было поздно: огненные трассы «МИГа» прошили его насквозь, и он, чадя, врезался в ряд своих же самолетов. И тогда, оправившись от внезапности, открыла шквальный огонь немецкая зенитная артиллерия. Под обстрел попал «МИГ» Дмитрия Кокорева... Горящей свечой он падал вниз на родную землю, занятую врагом...

Почта долгими путями – через Урал несла последнее письмо Димы на Рязанщину, и были в нем слова, готовившие и мать, и Катю к удару: «Если теперь погибну, то уж недаром...»
– Сорок девять лет на свете его нет, а всегда казалось – он с нами, – это первое, что вырвалось у вдовы младшего лейтенанта Кокорева Екатерины Гордеевны, живущей в Ялте. – В доме жили его письма. На них выросла дочь Мария и ее сын Володя, офицер ракетных войск, так похожий на деда. Он заставил меня свозить его на Рязанщину, обошел все места, где рос Дима. А сколько раз письма его перечитывал!

Держу в руках эти любовно обшитые полиэтиленом письма, читаю и страдаю от того, что немногие из современных женщин получают такие прекрасные послания от своих любимых...
– А знаете, как мы с ним познакомились? Заплыла я в море, а за мной – незнакомый парень, – тихо рассказывала Екатерина Гордеевна. – Показалось, хочет макнуть в воду – это у нас называлось «напоить нарзаном». Я вскрикнула, а он растерялся, глаза голубые, виноватые, объясняется: «Простите, вы мне с первого взгляда в сердце запали, а я ухаживать не умею, неуклюжий такой, простите!»

А через неделю ему уезжать в часть, на границу. Пришел к нам и говорит матери: «Мы с Катей должны пожениться, я забираю ее с собой».
– Уж очень мало вы знакомы, молодой человек, – отвечает мать.
– Это на всю жизнь, – сказал он, и мама поверила.

Жизнь его оказалась недолгой, а в памяти нашей он всегда живой.


Рассказ Л. Жуковой "В первое утро…"
Из книги «Живая память, 1941-1942», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 1, с. 594-598.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог