Воспоминания женщин-ветеранов ВОВ



"Грохочет тринадцатый день война
И, лязгая, рвётся всё дальше, дальше…
И тем она больше всего страшна,
Что прёт не чужой землёй, а нашей."

Э. Асадов


Я помню войну…

Котлярова А.А.

Антонина Александровна Котлярова родилась 7 июля 1923 года в городе Можайске Московской области. С начала войны дежурила во время воздушных налетов фашистских самолетов во дворе и на крыше дома, сбрасывала зажигалки с крыши. Была на заготовке дров для Москвы в Рязанской области. До октября 1941 года работала токарем на заводе имени Серго Орджоникидзе. В декабре 1942 года добровольно поступила в Красную Армию, служила в 50-й артиллерийской дивизии. С апреля 1944 по ноябрь 1944 года – курсант центральной женской школы снайперской подготовки, которую окончила с отличием и награждена именной снайперской винтовкой и грамотой ЦК ВЛКСМ. С ноября 1944 по май 1945 года – снайпер, сержант 143-й стрелковой дивизии, 47-й армии 1-го Белорусского фронта.

После войны работала в системе химической промышленности, вела военно-патриотическую работу. С 1962 по 1987 год работала в Госплане СССР, СНХ СССР и Госснабе СССР. В Клубе кавалеров ордена Славы являлась заместителем председателя. За боевые заслуги награждена орденами Славы III степени, Отечественной войны II степени, медалями «За оборону Москвы», «За освобождение Варшавы», «За победу над Германией» и многими юбилейными медалями.

Война началась 22 июня 1941 года, а мы, ученики 8-го класса 1-й школы Ленинского отдела народного образования, которая располагалась в Толмачевском переулке рядом с Третьяковской галереей, в это время гуляли на ВСХВ (сельскохозяйственной выставке). Вдруг – объявление по радио: будет выступать В.М. Молотов. Почему-то все побежали на центральную площадь. Мы тоже. Молотов объявил, что Германия вероломно напала на нашу страну. Что делать? Позвонили домой, нам приказали срочно возвращаться. Мои родители и родители Николая, моего жениха, на случай непредвиденных обстоятельств имели предписание. Отец Николая пошел в Ленинский райсовет и там организовывал ополченцев. Потом они воевали вместе и дошли от Москвы до Берлина. Мой отец воевал рядовым солдатом.

Ребят пока в армию не брали. Но Николай (впоследствии он стал моим мужем) добился, пошел добровольцем на фронт. Его сразу направили в танковую часть автоматчиком. В письмах и при встрече я спрашивала его: «Ну как, Коля, страшно на фронте?» – «Нет. Я за башенку на танке спрячусь, доедем до немцев, спрыгнем с танка, постреляем, наша пехота подойдет, и мы дальше едем». Я по глупости думала, что это и не страшно, а позднее, когда я сама попала на фронт, посмотрела и поняла, что страх преследовал нас каждый день и каждую ночь.

Я поступила на станкозавод им. Серго Орджоникидзе токарем. Работала, получала паек 800 граммов хлеба. Когда приходила с работы домой, возле дома на углу Полянки была хлебопекарня-булочная, я брала этот паек, делила пополам, съедала с водой половину хлеба и ложилась спать. Уснуть было невозможно, потому что хотелось есть, вставала и доедала вторую половинку хлеба. Наутро опять шла на завод. Когда объявляли воздушную тревогу, мы дежурили на улице, имели даже право ходить по Москве во время тревоги. Как-то раз дежурили около дома. Смотрим – на последнем этаже то закроют окно, то откроют – какие-то сигналы подавали. В это время бомба попала в малый Каменный мост. Доложили дежурному начальнику, они проверили, и там оказалась немка, которая сигналила своим.

16 октября 1941 года в Москве началась паника в связи с наступлением немецких войск под Москвой. Стали эвакуироваться все заводы и учреждения. Я с заводом в эвакуацию не поехала, а поступила работать в ремесленное училище № 60, которое собирало мины для фронта. Затем нас послали в Рязанскую область заготавливать дрова.

Я все время просилась на фронт – ходила в райвоенкомат. Вначале меня приняли в зенитную артиллерию и направили в 50-й полк, который стоял под Москвой. Паника в Москве продолжалась: жгли книги, из магазинов тащили продукты. Многие уезжали, а мы оставались защищать нашу столицу. В конце 1941 года в Москве редко можно было встретить человека на улице. Город опустел. В ходе контрнаступления наши войска погнали немцев от Москвы. Появилась надежда. И в это время я узнала, что есть центральная женская школа снайперской подготовки. Я ушла из зенитной артиллерии и поступила в эту школу. Окончила ее с отличием.

Мой отец и жених уже воевали на фронте. Я попросилась на 1-й Белорусский фронт, меня и мою подругу Олю Важенину направили в 143-ю стрелковую дивизию 47-й армии. Как принято на фронте – снайперы всегда ходили на «охоту» парой. Мы с Олей Важениной днем выбирали позицию так, чтобы не изменять рельеф местности, а перед рассветом ее занимали. Немцы не должны были знать, что перед их окопами кто-то находился. Но получалось и так, что мы часто находились на голом месте, а немцы всегда в лесу, замаскированы в кустах.

В день нашей первой самостоятельной работы – «охоты» – убили девушку-снайпера. Это произошло в первый же день ее приезда на фронт. Она была из Ленинграда, веселая, жизнерадостная и всегда улыбающаяся, и вдруг ее убили фашисты. Наша служба на войне началась с похорон. Я сильно переживала и хотела сразу отомстить врагу за гибель моей однополчанки. Мы учились вместе, рады были, что нас не разлучили, а всех направили в одну дивизию. Трудно перенести фронтовой быт, физически тяжело находиться постоянно в окопах и землянках, – такие условия войны для девушек были порой просто невыносимы. Но мы привыкали, труднее всего было привыкнуть к смерти.

Прошло совсем немного времени, я и моя подруга Оля снова пошли на «охоту». На этот раз мне удалось убить немецкого офицера. В душе я была рада, но в сознании я боялась и стыдилась, что убила человека, пусть он и был моим врагом... Но, видимо, таков закон войны: или я должна его убить, или он – меня. Как только я вернулась с передовой, ко мне из штаба дивизии пришел журналист из армейской газеты взять интервью. Я уж не помню, о чем говорили, но что я была очень взволнована и не могла успокоиться, долго не могла уснуть – это помню. Уж больно мне было тошно и противно от того, что приходится убивать людей, хотя они и заслуживали самой большой кары за кровь нашего народа, за поруганную мою Родину. Тяжело привыкнуть к такой работе, но война заставила меня это делать.

Когда я убила второго фрица, состояние мое ухудшилось. Я видела в прицеле своей снайперской винтовки, что передо мной стоял немец – молодой, красивый и смотрел прямо на меня, а я его убила... Чувства мои все больше притуплялись, а потом появилось такое чувство, которое говорило мне: «Ты должна защитить свою Родину, родителей, и только ты!». Тогда я успокоилась и продолжала воевать.

При освобождении Варшавы нашей части пришлось вступить в горячую схватку с немцами. Нам, снайперам, надо было вооружиться не двумя гранатами, а брать по пять гранат, которые были всегда необходимы. Варшава оказалась большим городом, и отстоять ее было нелегко. У нас была не только снайперская винтовка, но еще и автомат. Освобождение Варшавы досталось нам большой ценой – положили более 600 тысяч молодых воинов. Бились за каждую улицу, за каждый дом. В таких условиях боя моя винтовка не пригодилась, а пошли в ход гранаты и автомат, которыми косили скопление фрицев. Наша армия и дивизия с боями, с ходу форсировала реку Вислу. На пути встретилась высотка, которую немцы старались захватить и укрепиться на ней, тем самым не пропустить нашу дивизию. Но она выгодна была и нам. Укрепиться именно на этом рубеже, и остановить продвижение немцев было нашей задачей.

В штабе решили: нам, девушкам-снайперам, и пяти солдатам как можно быстрее окопаться на этой высотке и удерживать ее до прихода нашей части. Мы окопались, по возможности замаскировались и удерживали эту высотку два дня и две ночи. Немцы делали попытку прорваться и атаковать нас, взять языка. Но мы такой замысел сорвали, не подпустили близко к нашему рубежу. Мы выполнили приказ командования, решили стоять до конца, отбивая атаку за атакой до прихода наших частей. И они пришли. У нас погиб один солдат. С грустью похоронили мы его на польской земле. Свой укрепленный рубеж передали пришедшим сменить нас.

Направляясь на передний край, на «охоту», мы с Олей, моей напарницей, всегда говорили только шепотом, шли на расстоянии вытянутой руки. Шли тихо, без шума, зная, что перед нами были немцы. Они также просматривали весь передний край с нашими окопами, замечали все: шевеление кустов, хруст веток. А мы должны быть вдвойне осторожнее. Бывало так: видим цель, особенно скопление немцев с офицерским составом, только подаем друг другу знаки, что я в него не буду стрелять, а будет только Оля – она стреляет, я помогаю ей в наблюдении, потом мы стреляем по очереди. Днем вели наблюдение, лежа на позиции. Мы не могли пошевелиться, изменить позу, винтовка упиралась в плечо, а палец был на спусковом крючке до выстрела. За световой день производили лишь по одному выстрелу. Второй мог быть смертельным для нас. Мы знали, что фашистский снайпер нас непременно обнаружит.

Окончили войну мы на Эльбе. Расположились в немецких домах. В три часа ночи нас подняли по тревоге. Слышим – стреляют. Неужели фрицы? Но, оказывается, объявили конец войне! Мы побежали в подвал, нашли спиртное, закусывали вареньем.


Сквозь огонь и кровь

Шувалова-Яшкина А.А.

Анастасия Алексеевна Шувалова-Яшкина родилась 8 декабря 1921 года в Ленинграде в семье рабочих. Мать умерла, когда Анастасии было восемь лет. Отец умер в 1942 году в блокадном Ленинграде. После средней школы, в 1939 году окончила медицинский техникум, была направлена на работу в санаторий на станции Сиверская Ленинградской области. Училась на вечернем отделении 1-го Медицинского института. 27 июня 1941 года была мобилизована в Красную Армию. В 1941-1942 году работала старшей медсестрой приемного отделения эвакогоспиталя № 3736 на станции Шексна Вологодской области. Летом 1942 года госпиталь был расформирован. В числе других медработников была направлена в распоряжение Волховского фронта. В 1944 году вышла замуж. Муж умер в 1960 году. Дочь 1945 года рождения, сын – 1946 года.

После Великой Отечественной войны в 1945 году выезжала в Северную Корею по месту службы мужа. В 1946 году переехала в Ленинград. С 1947-го живет в Москве. Работала фельдшером в поликлинике Генштаба. В 1954 году по командировке Министерства обороны работала в госпитале в ГДР. В 1958 Г0ДУ по возвращении в Москву работала в Министерстве гражданской авиации, в 1959-м – в поликлинике МВД СССР. С 1970 года на пенсии.

27 июня 1941 года меня и двух девушек сотрудники санатория на станции Сиверская Ленинградской области тепло и со слезами на глазах провожали на фронт. Шел дождь, жена директора санатория, прощаясь с нами, сказала:
– Девушки, не волнуйтесь, очень хорошая примета, что идет дождь, вы все вернетесь живыми.
Пророчество оправдалось: Нина Власова, Мира Дудинцына и я остались живы.

Прибыли мы в Гатчину Ленинградской области, выдали нам мужское обмундирование: бутсы не по размеру, обмотки, портянки, поставили в строй, и началась Учеба по военной подготовке с противогазами. Через несколько дней началась бомбежка, немец молниеносно наступал в этом направлении, срочно был развернут госпиталь в школе. Вскоре стали поступать раненые, которые давали нам информацию об отступлении наших войск, о больших потерях среди солдат и офицеров.

Обстановка была критическая, сформирован санитарный поезд, погружены раненые, имущество и медикаменты. Наш поезд отправился на север. Немецкие самолеты бомбили и пикировали, приходилось останавливать поезд и выгружать раненых, укрывать их в кустах, воронках, накрывать подушками, матрацами, – это нам подсказала Аня Иванова, лейтенант медицинской службы, которая набралась опыта еще на финской войне и знала, что пули и осколки задерживаются в вате и пере. Во время движения мы наблюдали из окон жуткую картину: дороги, улицы, деревни были усыпаны трупами людей, скота, все горело, бежали люди с узлами, рюкзаками, с детьми. Ехали мы долго, как в кошмарном сне.

Наш санитарный поезд прибыл в город Сокол Вологодской области. Выгрузили раненых в госпиталь. Меня и других медицинских работников направили в запасной полк в Вологду, а затем в эвакогоспиталь № 3736, расположенный на станции Шексна Вологодской области, где я была назначена старшей медсестрой приемного отделения. На меня возлагались обязанности по приему и эвакуации раненых, санпропускник, камера по санитарной обработке, санитары, сандружинницы, санинструкторы, ежедневные шифрованные сводки в статистику (сколько самострелов, ранения, контузии).

На перроне с носилками мы встречали днем и ночью, в мороз и слякоть эшелоны раненых с фронта, иногда приходилось ночью спать на носилках, на перроне, ожидая очередной эшелон. Раненые были тяжелые, в рваной, окровавленной форме. В 1942 году зимой, кроме поездов с фронта, к нам стали поступать эшелоны из блокадного Ленинграда. Мы выгружали из пульмановских вагонов женщин, детей, стариков с дистрофией, полуживых, в испражнениях. Много было трупов. Их выгружали, а затем хоронили. На перроне было организовано дробное питание, кто в удовлетворительном состоянии – их кормили и отправляли дальше, на север, в Вологду, слабых на носилках – в санпропускник и в палату.

Начальником госпиталя был полковник Шапиро, замполитом – Белов. Его жена в осажденном Ленинграде погибала. Тогда, зимой 1942 года решили направить медсестру Веру Белову и военфельдшера за женой политрука, снабдили их продуктами, ждали с нетерпением и тревогой. Вера вернулась одна (военфельдшер погиб) и привезла двух женщин, истощенных, слабых: жену политрука и ее соседку. Вера рассказала, какой ужас она увидела в Ленинграде, чудом осталась жива.

Летом 1942 года госпиталь был расформирован, меня и Зину Трифонову, позже лейтенанта медслужбы, в эшелоне, состоящем из товарных вагонов, отправили на фронт. По дороге, проезжая город Бежецк (родина Зины), ее встретили и тепло проводили родные. Наш эшелон прибыл в Малую Вишеру, выгрузились из вагонов. В лесу располагался штаб Волховского фронта. Туда прибыли представители из боевых частей за пополнением. Я оказалась в 191-й Краснознаменной стрелковой дивизии в 559-м стрелковом полку, а Зину направили в 546-й стрелковый полк.

Чувствовалась боевая обстановка. Дивизия участвовала в Любанской операции по прорыву Ленинградской блокады, с большими потерями вышли из окружения. Меня представили подполковнику медслужбы Ивану Александровичу Епишеву и командиру санитарной роты Саше Дукашину. Помню девушек, побывавших в боях: Машу Аникееву, высокую, красивую, коротко подстриженную, в брюках и очень смелую; врача Женю Медведеву, красивую блондинку; врача Верочку Гусеву, молоденькую, но тоже еще не обстрелянную, я с ней подружилась. Наше Дежурство проходило на ПМП и БМП – это полковой и батальонный медицинские пункты – рукой подать до передовой линии фронта, которая представляла собой землянки, соединяющиеся траншеями. Не прекращались обстрел, бомбежка, свист шрапнели.

Без устали выносили раненых, контуженных с поля боя, оказывали необходимую медпомощь. В ходу жгуты для остановки крови, индивидуальные пакеты, вместо шин использовали любые палки, ветви деревьев, все, что нужно в военно-полевой хирургии. Раненых на плащ-палатках, иногда и на себе, выносили с поля боя по болоту, помещали в землянку, а затем на телегах и истощенных лошадях отправляли в медсанбат, который находился в 15 км от наших пунктов.

Со стороны немцев слышалась музыка, они выкрикивали в репродуктор призывы: «Рус, сдавайся, армии нет!». Бросали листовки с изображением Сталина, но брать их и читать нам строго запрещалось. У нас в полку был полковник особого отдела Баркман, очень строгий. Это мы чувствовали: за непослушание пулю получишь. Командиром дивизии был подполковник Николай Иванович Артеменко, трагически погибший на наших глазах. Ехал на лошади, и ему осколком снаряда срезало голову. С ужасом я и Женя Медведева хотели оказать ему помощь...

Как-то Епишев вызвал меня и показал наградные листы на меня и других медработников, меня – к медали и ордену Красной Звезды. В очередной обстрел в заполненной ранеными землянке, где я оказывала им помощь, разорвался снаряд – многих, в том числе и меня, контузило, я потеряла зрение и слух. Когда нас откопали, я обратилась в медсанбат, а на другой день туда привезли И.А. Епишева. Он был тяжело ранен в живот и на операционном столе медсанбата скончался. Наша дивизия несла большие потери, находилась в окружении, там, в лесном болоте остались наши наградные листы и мой комсомольский билет.

В 1942 году я, военфельдшер санитарной роты 559-го стрелкового полка 191-й Краснознаменной стрелковой дивизии 2-й ударной армии, а затем 59-й армии Волховского фронта, участвовала в Синявинской наступательной операции по прорыву блокады Ленинграда.

В нашем полку не было походной кухни. Повар солдат Райкин, невысокого роста паренек, шустрый и с юмором, готовил пищу. Разжигал костер под двумя огромными чугунными котлами с металлической перекладиной, наливал воду. Один котел был предназначен для чая, другой – для первого и второго блюда вместе. Он шутил и приглашал меня снять пробу. Начались обстрел и бомбежка. Спасался кто как может. Аптека полка находилась в повозке (телеге), запряженной лошадью. Когда закончился обстрел, я вышла из укрытия: лошадь лежит убитая, под телегой стонет старшина Зайцев. Ему оторвало ноги, и умоляет его пристрелить. Я оказала раненому помощь: остановила кровотечение, сделала обезболивающий укол, вместе с другими ранеными и контуженными отправила его в медсанбат, который находился в 15 километрах. На месте обстрела деревья и кустарники были без макушек, на них висели бинты, вата и другие медицинские предметы. Повар из котла для чая сделал себе убежище и остался жив. Шутил, что солдаты будут без чая, а умирать по-глупому не хочется.

У старых повозок под нагрузкой и движением по пересеченной и болотистой местности часто отваливались колеса. Истощенные лошади от напряжения иногда падали, погибали, и тогда наши бойцы, нередко голодные (среди них было много солдат-мусульман), быстро оставляли от лошади один скелет.

Когда дивизия меняла дислокацию, находясь в болоте, где костры невозможны ни при каких обстоятельствах, ржаные сухари и гороховый суп-пюре запивали черной болотной водой. Иногда приходилось жить в землянках, на нары стелили ветки хвои, покрывали плащ-палаткой и шинелью. Отдельная землянка являлась баней, в ней стояли огромная железная бочка-печка, бочки с горячей и холодной водой. Мылись из касок, используя их вместо таза. Солдаты грели чугунные утюги на костре, гладили рубашки, проверяли на педикулез: вши пострашнее немцев.

У нас в полку прошел слух, что дивизия в котле, окружена. Начался обстрел. Кроме бомб, шрапнели, свистели пули, такое впечатление, что рядом немец, что могут взять в плен. Был приказ – в плен не сдаваться. У некоторых не выдерживали нервы – в землянках раздавались выстрелы. Много моих однополчан погибло, некоторые выходили из окружения, многие ранеными попали к немцам, среди них и фельдшер Молчанов. После воины ему долго пришлось оформлять удостоверение участника Великой Отечественной войны...

Нашу дивизию отправили на формирование. Меня после контузии направили в 59-ю армию, в 101-й отдельный дорожно-строительный батальон военфельдшером 1-й роты. Командиром батальона был майор Кабанов, личный состав был нестроевой: пожилые, больные солдаты выполняли тяжелую плотницкую работу. Офицеры были, как мне тогда казалось, тоже пожилые. Ко мне относились по-отечески, но строго. Когда у солдат-артиллеристов бывали концерт или танцы, они просили моего командира Колесниченко: «Отпустите свою звездочку к нам на танцы». Но это были единичные эпизоды.

В 1943 году наша 59-я армия стояла в обороне, готовясь к зимнему наступлению. Нас отправили в дремучий лес на заготовку дров, бревен и пробивку трассы через болота, где должна проходить дорога для наступавших войск. В лесу построили барак с нарами и печкой. Для офицеров и медпункта срубили домик, разделенный на две половины. Была печь с трубой, плита для приготовления пищи, маленькая комната для медиков. С утра уходили на работу, а я вела прием больных. По разным причинам некоторых приходилось освобождать от валки леса. При этом отдельные офицеры высказывали неудовлетворенность моей работой.

Иногда я с санитарной сумкой ходила в лес, дежурила на трассе. На ночь офицеры расставляли кольца (капканы) на зайцев. Затем собирали белых зайцев: мясо шло на кухню, а шкурки отдавали мне. Я сшила себе шапку, теплый жилет. Как-то, одевшись потеплее, при портупее, револьвере, компасе, встала на лыжи, поехала через лес заказывать баню и в санпропускник для смены белья. Вечерело. Еду обратно. На снегу увидела огромные следы: подумала, что это медведь. Одна в лесу – испугалась, растерялась. На компас не смотрю. И вдруг: – Стой, кто идет?

Остановилась. Передо мной стоял солдат с винтовкой. После краткого «допроса» я оказалась в домике, за столом сидел полковник с усиками. Оказывается я забрела в расположение 29-й танковой бригады, командиром которой был полковник М.М. Клименко. Он сделал мне замечание: почему одета не по форме, почему без сопровождающего брожу одна по лесу? Затем полковник позвонил Колесниченко, заодно отчитал и его, приказал посадить меня на трое суток под домашний арест. В сопровождении солдата меня отправили в свою часть.

Когда закончили заготовку леса для дорог, началось наступление наших войск. Зимой 1943 года по нашим дорогам под бомбежкой, обстрелом и холодом шли танки, артиллерия, «катюши», «ванюши». Самоходные пушки тянули на себе солдаты, пехота. В деревне под Новгородом к нам пришло пополнение: восемь молоденьких девушек из Пензы, все в черных платках. Прикомандировали их в один из взводов, командир жаловался, что с девушками трудно работать. Но они ловко работали пилами и топорами, ни в чем не уступали мужчинам, тем более пожилым.

При наступлении наших войск были большие боевые потери. Но погибали и по глупости. У нас служила поваром Нина Кириченко. Ее красота пленяла многих. Как-то она и несколько солдат отстали от роты, нашли у немцев ром и все отравились.

Мы наступали. Появлялись немецкие трофеи. Занимали немецкие обустроенные землянки. Чаще стали попадаться немецкие захоронения с березовыми крестами. Враг отступал. А после него горела наша земля, пахло дымом, порохом и кровью. Немцы уже не успевали хоронить погибших. Впервые увидела немецких пленных – мужчин и женщин. Они поднимали руки и кричали: «Гитлер капут!». Пылали наши деревни, города, оставались пепелища с трубами от печей.

Наш батальон восстанавливал мосты на Волхове. В одной из деревень после бомбежки остался сарай, где мы спасались от осколков. А за деревней поле, покрытое снегом, а на снегу в различных позах закоченевшие трупы в белых маскхалатах. Здесь полег лыжный батальон. И листовки – их было очень много. Сбрасывали их с самолетов. Немцы уверяли, что Русская армия разбита.

Запомнился закат, река-красавица Волхов. Редкое затишье. Мимо нашей роты проезжал командир 29-й танковой бригады полковник М.М. Клименко. Он всех поприветствовал, в том числе и меня как старую знакомую, но одетую по форме. Меня и девушку Олю из нашей роты пригласил сесть в его машину, переехать по понтонному мосту через Волхов.

Пехота – царица полей, зимой прошагала всю Ленинградскую область. Делали большие переходы, уставшие ждали команду «Привал». Ломали хвойные ветви, стелили на снег, обедали или ужинали, спали в лесу. Станция Луга вся была заминирована. Кое-где сохранились деревни и нас встречали местные жители со слезами счастья. Радовались, что дождались своих освободителей, приглашали в избу, угощали чем могли, спать приглашали на свои перины. Дошли до станции Сиверская, той, где начался мой трудовой путь. В санатории, где я работала, располагался немецкий штаб СС. Местные жители низко кланялись нам, слезы душили их, когда они рассказывали о злодеяниях немецких оккупантов. Расстрелы, виселицы, душегубки – все применяли они для наших людей.

Сланцы Ленинградской области. Привал в лесу, затишье. Устроили танцы под баян, на которых я познакомилась со своим будущим мужем. 1944 год. Наши войска с большими потерями при ожесточенном сопротивлении немцев, вели бои под Нарвой в Эстонии. Успешное наступление наших войск происходило с большими потерями. Нам, медикам, это было известно без официальных сводок. Гибли солдаты и офицеры, мои боевые товарищи, которые восстанавливали мосты, переправы, дороги. В местечке Мустаи был сбит наш самолет. Летчик спустился на парашюте, просил оказать помощь и был очень рад, что попал к нашим. У него было сквозное пулевое ранение в ногу. Это был молодой человек невысокого роста, назвался он Паршиным. Местные жители относились к нам подозрительно-сдержанно, иногда угощали молоком.

Командовал войсками Ленинградского фронта Леонид Александрович Говоров. Как-то наши солдаты ремонтировали мост, и вдруг – большое начальство. Солдат с винтовкой и топором в руках встал навытяжку.
– Нестроевой? – спросил генерал.
– Да, товарищ командующий.
Говоров похлопал его по плечу и сказал:
– Потерпи, солдат, скоро война кончится.
Солдаты и офицеры уважали Говорова за внимательное отношение к людям, заботу о быте солдат. Он был единственным беспартийным командующим. Якобы он говорил, что вступит в партию тогда, когда снимем блокаду Ленинграда.

Из Эстонии штаб Ленинградского фронта направил меня в 9-й заградотряд 59-й армии, который находился севернее Выборга, на островах Суоми-Ярви. Командиром отряда был майор Волощук. Я, военфельдшер отряда, два санинструктора и два санитара – вот и вся медицинская часть. Но вскоре ее расформировали, и я была направлена военфельдшером медицинской службы резерва политсостава. Это был конец 1944 года. Моего мужа откомандировали в Маньчжурию, а затем в Северную Корею. В 1945 году у меня родилась дочь.

Так для меня закончилась война и началась «служба» в Северной Корее, куда был командирован муж – командир артиллерийского дивизиона.


Из книги «Мы все поднялись в сорок первом», составители И.Г. Гребцов и А.А. Логинов
М.: Патриот, 2015, с. 51-66 (с сокращениями).



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог