Искусство – могучая сила



"Жизнь и творческая деятельность И.С. Козловского
– пример для каждого, кто взял на себя миссию
быть артистом и служить своим искусством народу."

Б. Покровский

Артисты МХАТ на фронте

Искусство – могучая сила, вдохновляющая на героические подвиги. Разве в грозные дни Великой Отечественной войны с германским фашизмом не вдохновляли нас на подвиги образы наших великих предков? Разве не с новой патриотической силой зазвучали для нас в ту пору бессмертные страницы толстовской эпопеи «Война и мир»? Когда танковая лавина Гудериана рвалась к Москве, фронтовые газеты перепечатывали лермонтовское «Бородино». Призывно звучала героическая увертюра Чайковского «1812 год». И рассказ старого воина, переданный отличными, алмазной крепости стихами в могучей оратории Ю. Шапорина, звал к подвигу.

Война ворвалась в нашу жизнь внезапно. Перед нами, артистами Большого театра, встал главный вопрос: как помочь фронту? Многие тогда считали, что для музыки не время. Но жизнь рассудила по-своему. Уже первые месяцы войны показали, как важно и нужно для фронта наше искусство, как бойцы ждут концертные бригады в короткие часы затишья.

К середине октября 1941 года основная группа ГАБТа эвакуировалась в Куйбышев. Добирались, кто как мог. Сесть в поезд было практически невозможно. Мы 14 суток ехали на машинах. В Куйбышеве долгое время жили в железнодорожном вагоне. Концерты наши в городе начались практически сразу, а вот наладить работу театра оказалось нелегко. Во время эвакуации фашисты разбомбили эшелон с декорациями и костюмами. Погибли сопровождающие его рабочие сцены и заведующий постановочной частью театра Л. Исаев.

Декорации писались заново, но возобновить костюмы в условиях военного времени и в очень короткие сроки было невозможно. Тогда дирижер театра С. Самосуд предложил единственно реальный выход из создавшегося положения: нужно ставить спектакли, в которых артисты смогут выступать в своих обычных концертных костюмах. Таким образом, первыми спектаклями театра в Куйбышеве стали «Евгений Онегин» и «Травиата». Премьеры прошли с блеском, и я уверен, что зрителям даже не приходило в голову, что герои на сцене одеты «не по форме».

Жизнь постепенно налаживалась, но мысли каждого были обращены к Москве. Я часто бывал в Москве. Пел в госпиталях и на заводах, в Краснознаменном зале ЦДКА и на киностудиях, которые снимали фильмы «Концерт – фронту». Вспоминаю одну из немногих своих съемок на фронте, которую я видел тогда же, во время войны. Я с гитарой, вокруг – бойцы. Они необычайно дисциплинированные, очень внимательно слушали. Я думал, что они так слушают, потому что я, мол, такой певец... Но оказалось, что самолет, который пролетел во время съемок над нами, был немецким разведчиком, и командир дал неслышную команду «сидеть смирно», чтобы не выдать своего присутствия.

Памятным выступлением навсегда остался концерт 6 ноября 1941 года, когда на станции метро «Маяковская» фронтовики и рабочие столицы собрались на праздничное заседание, посвященное 24-й годовщине Октябрьской революции. Осаждаемая врагами Москва не нарушила своей традиции. В ночь перед концертом готовилась импровизированная сцена, на платформе устанавливали стулья, привезенные из разных залов и театров. Артистическими и гримерными стали вагоны метро по одной стороне платформы. Военная летопись рассказывает, что за два часа до начала концерта множество вражеских самолетов двинулось к Москве для нанесения массированного удара. Но зенитные батареи не пустили врага.

Главной нашей работой военных лет были концерты в воинских частях на передовой и в прифронтовой полосе. В 1941 году на фронтах выступало более 4 тысяч концертных бригад. Мы готовились к выступлениям серьезно и тщательно, прекрасно понимая, что война не дает права ни на какие скидки. Выступали в концертных костюмах. «Главным» музыкальным инструментом, как правило, был баян. Землянки, уцелевшие хаты, а иногда просто лесные поляны становились сценой.

Вспоминаю наши поездки с Максимом Дормидонтовичем Михайловым. Невысокий, плотный, иногда с седой бородой, Михайлов (Сусанин) так просто и светло пел о родной земле, что замирали люди, и я видел на глазах слезы. В частях действующей армии, прямо в окопах он спел предсмертную арию Сусанина около одной тысячи раз. На фронтовых концертах мы спели с Максимом Дормидонтовичем много дуэтов. Особенно полюбился солдатам «Яр хмель». Часто нас засыпали заказами.

Длинны дороги войны. Повидали мы и страшное, и смешное. Однажды в январе 1942 года долго искали воинскую часть, в которой предстояло выступать. Замерзли страшно. Когда наконец добрались до места, то с удовольствием обогрелись у раскаленной добела печки. И кто бы знал, каких хлопот она нам наделает. Вышел на сцену, вдруг чувствую: откуда-то сверху брызги. Уж не дождь ли среди зимы? Рядом Марк Осипович Рейзен с удивлением разглядывал залитые водой ноты. Оказалось, что от печной трубы загорелся чердак, потом занялась и крыша. А вода – это растопленный огнем снег. Заметили пожар далеко не сразу, так что к концу концерта и артистам, и слушателям пришлось срочно расходиться.

Жизнь концертных бригад на фронте была нелегка. Но прошло вот уже почти полвека, а я никак не могу забыть то чувство смущения, даже вины, которое мучило меня на фронтовых концертах... Ведь бойцы, сидящие перед нами, часто мои ровесники, шли в бой, умирали, а мы все-таки оставались в тылу. Не корил ли нас солдат в свой последний час?

Когда началась война, Иван Михайлович Москвин был директором МХАТа, который находился на гастролях в Минске. И первые немецкие бомбы приняла на себя и труппа этого театра. Москвин в той тяжелой обстановке сумел разместить часть труппы на грузовиках, а сам с остальными отправился в Москву пешком. Это был великий человек. Потом мы с ним встречались в Куйбышеве, вместе выступали в госпиталях и на фронте.

К раненым не раз ездил вместе с Алексеем Николаевичем Толстым. Он читал свои рассказы, а я пел. Приходилось и на митингах выступать, и воззвания писать...

Власть искусства над человеком огромна. Музыка, пение очищают, поднимают душевные силы, проникают в глубины личности, недоступные даже слову. Помню, в 1942 году я написал маленький сценарий, где был такой эпизод. Певец исполняет арию из «Севильского цирюльника» Дж. Россини, и голос его звучит из репродуктора в палате для раненых бойцов.

Я жил тогда с семьей в гостинице «Националь». Туда ко мне приехал Александр Петрович Довженко. Прочитав этот эпизод, он пришел в ярость: совместимы ли кровь, страдания и ария графа Альмавивы! Но потом, наговорив разных колкостей, неожиданно сказал: «А кто тебя знает, может быть, ты и прав...» И подает мне раскадровку. Позже я поведал эту историю академику медицины Владимиру Александровичу Неговскому. Он воскликнул: «Удивительно! И я думаю об этом». Теперь уже звучанием лечат в больницах и санаториях, чему я был свидетель.

Кстати, если бы стены номера 315 гостиницы, где мы жили, могли рассказать все, что они видели и слышали. Многое... Москва темная, ночной пропуск... С балкона мы видели громадную яму, в той яме находилась смертельная игрушка, которая, к счастью, не взорвалась. Это была бомба больших размеров. Мастера-солдаты выкопали ее, увезли, а мы все это видели.

В 1943 году мы стояли на улице перед памятником Тарасу Шевченко, когда на Холодной горе находились еще остатки фашистских войск. Город был в дыму, кругом руины. Нас окружили люди. Сколько было вопросов! Очень искренних, подчас совершенно неожиданных.

Вспоминается, как летели над харьковской землей. Летели высоко, города не видно. Вдруг командир просит меня подойти и взять наушники. Я услышал украинскую песню «Солнце низенько» в моем исполнении. «На ваш голос летим, – сказал пилот, – это радиомаяк, наш ориентир». Очень странное чувство – самого себя слышать в облаках.

В первые дни освобождения Харькова мы с Александром Довженко на пикапе ездили по городу, там, где можно было, между руин. Знаменитый довженковский текст кинохроники «Украина в огне» писался им у разрытых массовых могил в Харькове. «Смотрите! Не отворачивайтесь! Наша смерть – это ваша жизнь, это ваше духовное воскресенье».

Вспоминается встреча, тоже в те дни, с Алексеем Толстым, председателем Комиссии по расследованию злодеяний; с Павлом Тычиной. Незабываема беседа с командованием наших войск в полуподвальном помещении, которое освещалось керосиновыми лампами и свечами. Инструмента не было. Я пел без аккомпанемента, и все подпевали. Там был ласковый и сердечный по отношению ко всем, в том числе и ко мне, Георгий Константинович Жуков. А село Нижние Проходы, где мы базировались, хата, где я жил. Все это я хочу навестить, увидеть еще раз. Местам героических сражений хочу благодарно поклониться.

Однажды я получил письмо от бойцов 165-й стрелковой дивизии: «Дорогой Иван Семенович! Из газеты «Правда» от 15 января 1985 года мы узнали, что Вы уже давно шефствуете над детским хором в селе Марьяновка. В июле 1941 года наша дивизия в этом селе отбивала яростные атаки 6-й немецкой армии и 1-й танковой армии Клейста, которые рвались в Киев. В течение двух недель немцы топтались на месте, теряя живую силу и танки, но очень много наших товарищей полегло в тех боях. Вот почему нам так дорого село Марьяновка...»

Марьяновка – мой отчий дом. Там я родился, впервые услышал удивительные народные мелодии. Счастлив, что мои юные земляки любят песни не меньше, чем я. С ними я подготовил в 1985 году большую концертную программу ко Дню Победы. Включены в нее были поэтичные украинские колядки. Ведь все лучшее в человеке начинается с Родины, с ее напевов. Исполнили «Реквием» Г. Берлиоза, посвященный парижским коммунарам, кантату Ю. Шапорина, где есть призыв старого воина «В этот час, когда трубы победно звучат, вспомним братьев ушедших…» Приезжали тогда и оставшиеся в живых ветераны 165-й дивизии. Они отстаивали в жестоких боях Марьяновку, они и освобождали ее. В Марьяновке почти у каждого дома могилы погибших. Цветущее это село было почти изничтожено войной...

От тех дней у меня осталось убеждение, что наша сила – в сплоченности. Война. Какая это была проверка человеческого духа! И самое яркое впечатление – радостное чувство Победы. Парад Победы я смотрел с трибун Красной площади. Когда советские солдаты стали швырять фашистские знамена к подножию Мавзолея, я почувствовал, как увлажняются мои глаза. Какой жертвы она потребовала, каких и скольких людей мы потеряли! Было радостно видеть ликование людей. В тот же день мы с Москвиным стояли на балконе гостиницы «Националь» и бросали вниз цветы.

Что в человеке главное? Память. Чтобы она жила в сердце каждого, чтобы не терялась связь поколений, мы должны неустанно рассказывать молодежи о героической военной поре, о том, что пережила страна.


И. Козловский
Из книги «Живая память. Великая Отечественная: правда о войне», в трёх томах,
М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 2, с. 557-561.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог