Воспоминания полковника Крята В.М.



"Ты был водитель танка, – этим
Судьбу свою с огнем связал.
Тебя убили на рассвете,
Ты слов прощальных не сказал."

Д. Каневский


Крят В.М.

Виктор Михайлович Крят родился 7 ноября 1921 года в г. Запорожье, в семье служащего. После окончания средней школы поступил в Одесский институт инженеров водного транспорта, но первокурсником был призван в ряды РККА. Служил в танковых частях Ленинградского военного округа. С первых дней войны на фронте, участвовал в обороне Ленинграда. После окончания ускоренных курсов воентехников в Казанском танковом училище офицером-танкистом принимал участие в Курской битве, освобождении Украины, Ясско-Кишеневской операции, воевал на территории Румынии, Венгрии, Югославии, Австрии. Удостоен ряда боевых орденов и медалей.

После войны закончил с отличием Военную академию бронетанковых войск, служил в войсках на ответственных должностях. Защитив диссертацию, кандидат военных наук В.М. Крят работал старшим научным сотрудником Военной академии бронетанковых войск, а затем служил в системе Гражданской обороны СССР. Уволился из Советской Армии в звании полковника, вел активную работу в ветеранском движении.

Записки танкиста

«В 4 часа 15 минут 22 июня 1941 года нас, спящих в палатках лагеря Череха, подняли по боевой тревоге. Накануне, 21 июня, в субботу, после обеда меня отпустили для подготовки к футбольному матчу с одним из ленинградских училищ на кубок ЛВО, который должен состояться в Красном Селе, куда нас должны были повезти на специально выделенном для этого автобусе. Я спокойно постирал в реке свою футбольную форму вратаря, почистил бутсы и улегся на берегу позагорать. Даже придремнул, кажется. Рядом со мной лежал мой неизменный друг Коля Корчев, игравший вместе со мной за дивизионную команду по футболу. Мы иногда лениво перебрасывались словами, преимущественно об игре, и млели на горячем июньском солнце. Когда выстиранная форма высохла, мы ее сложили в наши вещмешки и побрели в палатки. Там нам сообщили, что мы должны прибыть на центральную линейку завтра к 9.30, предварительно позавтракав. Расход на завтрак в 8.00 был уже заявлен. Мы собрались было пойти в кино, но затем раздумали и решили пораньше лечь спать. И безмятежно заснули.

На вечернюю проверку нас, в связи с предстоящим отъездом, не побеспокоили. Но ранним утром мы были разбужены сигналом «Подъем! Боевая тревога! По машинам, с полной боевой выкладкой и оружием». В парке боевых машин мы получили команду «Заводи машины, выводи в район сбора». Для танкистов вывод боевой техники из парка – это впоследствии 10-12 дней подготовительных работ на танке, чтобы поставить его заново на консервацию. Поэтому вначале подготовка танков к выходу из парка в район сбора шла вяло. Но требования командиров ускорить этот процесс заставили нас двигаться быстрее. Затем командиры взводов и рот были вызваны к командиру батальона, а с нами остались только зампотехи (заместители командиров по технической части). Они не знали обстановки и поэтому не требовали ускорения работ. Но минут через 10-15 вернулись командиры, и работа закипела. Мотоциклисты, а за ними экипажи броневиков, сначала БА-20, а затем более тяжелых БА-10 начали выходить из парка в лес по дороге в район сосредоточения. Последними начали выходить танки. До этого района было не более 68 километров, и каждый экипаж знал свое место стоянки.

Поставили и замаскировали ветками материальную часть, и сразу команда: «Выходи строиться! Поротно». Построились уже быстро, так как по подразделениям пошел негромкий говор: «Война». Да и взрывы севернее нашего расположения в районе Пскова вселяли тревогу. Вначале командиры нам говорили: «Идут учения ПВО!». Но затем сами же опровергли это утверждение. На митинге возле землянки штаба выступил командир батальона. Он объявил: «Товарищи, началось то, что мы ждали, но к чему не успели подготовиться. Началась война. Дивизия по мобилизационному плану должна выйти на рубеж. Батальон в составе разведгруппы выступает в голове колонны дивизии. Командирам рот и взводов поставить задачи личному составу. Готовность к выступлению через 1 час 30 минут. Исходные рубежи пройти головами колонны в 8.30. О готовности доложить в 8 часов 22 июня. Вопросы потом. Приступить к подготовке марша! По местам!».

И это было все. Самым непонятным для нас было направление движения дивизии – на север, на Ленинград. Откуда нам, рядовому и сержантскому составу, да и нашим командирам взводов и рот, знать цель такого марша. Ведь в первый день войны войска действовали по мобилизационным планам Генерального штаба ВС СССР и штабов военных округов. А мы только выполняли то, что было заложено в эти планы.

И мы в составе разведгрупп пошли на север, по шоссе Псков – Ленинград (не совсем уверен, что в то время это шоссе так называлось). Нужно сказать, что, проходя через населенные пункты, мы видели большое количество людей, приветствующих наши колонны. В начале движения колонны были стройными, двигались упорядочение и спокойно. Но маршруты не были достаточно строго отрегулированы. И танки, мотоциклы, бронемашины и просто автомашины перемешались. Не было никакого походного порядка. Все машины в несколько рядов двигались в одном направлении. Редкие встречные автомобили не могли осуществлять движения, возникали дорожные заторы и пробки… на вторые сутки мы подошли к цели нашего маршрута – г. Гатчина.

В Гатчине мы наконец поняли, для чего пришли сюда. Мы должны были выйти по мобплану на Карельский перешеек для прикрытия Ленинграда с северо-западного и северного направлений. Но положение на фронтах очень быстро менялось в пользу противника. Его войска успешно продвигались в Литве, Белоруссии, в центре. И только от Перемышля до Черного моря немецко-фашистские войска и войска их союзников, венгров и румын, не продвинулись ни на шаг. На следующий день немцы пытались высадить воздушный десант в районе Кингисеппа, и нашу танковую роту бросили на его уничтожение. Нас усилили мотоциклетной ротой.

Вышли мы к месту высадки десанта довольно быстро и несколько неожиданно. Причем не только для нас, но и для немцев. Удар наших малых танков Т-37 был молниеносным для немецко-фашистских мотоциклистов, и они почти не оказали сопротивления. Ведь с автоматами против нашей брони не повоюешь. Это первое наше боевое крещение было победным. Мы уничтожили много фашистов с их мотоциклами, легко раздавливая их нашими танками. После этой схватки мне даже стало плохо. Стошнило от такого количества трупов и крови. Но в то же время мы гордились тем, что нанесли врагу поражение.

Всему личному составу танковой и мотоциклетной рот командование дивизии объявило благодарность, но все это не давало полной радости от победы. Ведь мы также понесли потери. Особенно досталось нашим мотоциклистам, так как они вели бой в открытой схватке. Автоматов, какие были у противника, у нас еще не появилось, а пулеметы были тяжелы для такой открытой молниеносной атаки. Мы побили много немцев, многие из них были ранены, они стонали, кричали. Что с ними делать, если в первую очередь нужно было помогать своим? Но потом мы собрали захваченных пленных, начали перевязывать их своими индивидуальными пакетами. Позже подъехало несколько грузовых машин, и военнопленных отправили в расположение наших подразделений, в Гатчину…

Обстановка на фронтах менялась с каждым днем. Если одна из танковых дивизий нашего механического корпуса оставалась для обороны Ленинграда, то наша 163-я возвращалась на Северо-Западный фронт. Мы опять развернулись на юг, в направлении городов Псков, Остров. Поскольку материальная часть танков могла не выдержать марша такой протяженности, 25-й танковый полк и часть нашей роты были погружены на железнодорожные платформы. Эшелоны потянулись на юг. По рассказам некоторых танкистов, оставшихся в живых после этой переброски, участь их была ужасна. Фашистские войска продвигались вдоль шоссейных и железных дорог настолько быстро, что захватывали с ходу транспортные узлы и эшелоны, которые железнодорожники, не зная точной обстановки, направляли прямо в руки противника. Танки, находящиеся на железнодорожных платформах, становились легкой добычей немецких войск. Только некоторые экипажи, находящиеся в танках, особенно в танках БТ-7, разворачивались поперек этих платформ, сползали с них и уходили в леса, пытаясь прорваться к нашим частям…

О судьбе экипажей танков нашей роты и бронероты, которые пошли своим ходом, мы немного знаем, а вот о судьбе танкистов, уехавших 26 июня 1941 года на железнодорожных платформах в сторону Латвии, до сих пор ничего неизвестно… Несмотря на тяжелую обстановку того времени, мы в победу верили. Да разве может настоящий мужчина проявить себя трусом перед своими товарищами, показать свой страх перед предстоящей встречей с врагом! Наоборот, в нас кипели какая-то бравада, особое боевое напряжение (позже я узнал, что это состояние называется «боевое стеническое возбуждение»). Мы пели песни, шутили, подтрунивали друг над другом. Это поддерживало нас, наш боевой дух…

Вдруг наша колонна остановилась. Послышалась команда: «Командиры рот и взводов, весь комсостав – к командиру батальона, в голову колонны!». Командиры не очень торопились, шли размеренной походкой вдоль колонны. Все красноармейцы внимательно следили за ними. Стрельба как будто прекратилась. И только щебет птиц нарушал устоявшуюся тишину. Из машин было видно, как командиры, подойдя к голове колонны, вдруг повернули все вправо и пошли по направлению к стоящей на окраине леса деревянной избушке. Навстречу им вышли какие-то другие командиры, и все вошли в этот домик. К нам подходили красноармейцы и, показывая на лес впереди, говорили: «Там фрицы! Но с такой силой, как вы, мы их быстро сковырнем». Прошло еще минут 15-20 тишины. И вдруг– бешеный огонь, наверное, из всех видов оружия, со стороны юго-запада по нашей колонне. Мотоциклисты заметались по полянке, сворачивая к лесу, который находился справа и слева от дороги на удалении 200-300 метров.

Первыми вспыхнули авангардные, идущие в ГПЗ (головной походной заставе), бронемашины БА-20, затем БА-10. После этого немцы ударили из орудий по замыкающим колонну автомашинам и нашим танкам. Иван крикнул: «Вперед, влево!». Я завел машину, рывком дернул рычаг поворота, танк легко развернулся, стал поперек дороги и медленно начал опускать свой нос в кювет. И вдруг четко ощутимый удар по корпусу – и моторное отделение сразу запылало. «Прыгай!» – закричал Иван. В этом грохоте я его все-таки услышал и понял. Люк-то мой был открыт, и я нырком, вниз головой выскочил из машины. Попал в кювет, но в нем было полно воды. Вначале я остановился, но потом до меня дошло, что вода может меня спасти. И, высунув голову из воды, перебирая руками по дну, пополз к хвосту колонны. Оглянулся на танк. Его моторное отделение уже почти все было охвачено пламенем. А из башни, прикрываясь бортом, вывалился командир, пополз по кювету ко мне.

«Жми скорее, ищи канаву в стороне леса», – и мы, быстро перебирая руками, поползли. Неподалеку оказалась поперечная канава. Мы повернули в нее, проползли метров 50 и наткнулись на нескольких красноармейцев, которые, кто лежа, кто с колена, вели огонь из винтовок в сторону немцев. По полю перебежками перемещались в нашу сторону немцы, поддерживаемые несколькими танками. Несколько гитлеровских танков горело. На шоссе 45 наших бронемашин уже догорали, а остальные, выйдя на опушку леса, вели пулеметный и пушечный огонь по наступающим фашистам. На поле боя словно бы все перемешалось. К нам в это время подползли еще несколько мотоциклистов и членов экипажей подбитых бронемашин. У мотоциклистов хоть были винтовки и пулеметы. А у нас, у танкистов и экипажей броневиков, кроме наганов и ручных гранат Ф-1, ничего не было. Все осталось в сгоревших машинах. Нашим оружием не особенно повоюешь в открытом бою. Нужны были винтовки. А где их найдешь? Помогли пехотинцы: «Ребята, вон там в кустах должно быть несколько винтовок, – показали они в сторону леса. – По канаве вы туда и попадете».

Между тем бой разгорался все яростнее. Треск винтовочных выстрелов, автоматных и пулеметных очередей смешивался со взрывами гранат. Свистели пролетавшие рядом пули. Командир решительно сказал: «Поползли». И мы ползком, пятеро «безлошадных» танкистов, двинулись в указанном направлении. Метров через 50-60 мы вползли в показанные нам кусты, обшарили их. Но ничего, кроме выброшенных противогазов, мы там не нашли. Пришлось ползти обратно. При этом я напомнил командиру, что на полке нашего танка осталась закрепленная винтовка. «Ну вот и ползи к ней, – усмехнулся командир. – Надеюсь, коленки не дрожат?» Я как-то в течение этого боя не успел всерьез испугаться. Хотя возбуждение чувствовалось. Неестественно громко говорил, немного дрожали руки. Но ведь не покажешь, что боишься!

И я один, ругая себя за такое проявление инициативы, пополз по канаве к дороге, а затем по кювету к своему бывшему танку. Он все еще продолжал гореть. На левой полке была видна моя почти обгоревшая винтовка. Во всяком случае, видно было, что ее приклад и черенок нашей лопаты уже почти сгорели. Ну что же, себя проверил на прочность, можно ползти обратно к командиру. И сделал это я вовремя. Как только я дополз до дренажной канавы и повернул по ней в сторону леса, сзади послышался треск мотоциклетных моторов. Прижавшись к дну канавы, я оглянулся и увидел, как на большой скорости три немецких мотоцикла с колясками и установленными на них пулеметами проскочили мимо наших догорающих танков и автомашин. К счастью, мой командир не бросил меня, а ждал, уже оставшись один. «Давай за мной, в лес», – громким шепотом нетерпеливо прикрикнул он и сразу же пополз по канаве. Я не отставал от него. Когда вползли в лес, поднялись во весь рост и по следам идущих впереди красноармейцев углубились в чащу, было слышно, как бой постепенно затихал.

Вид у нас был тот еще – по уши в грязи! Но в тот момент дело было не во внешнем виде, а в том, что мы остались живы, боеспособны. Правда, револьвер «наган» и несколько ручных гранат Ф-1 – это не то оружие, которым можно было всерьез воевать. Мы уже довольно глубоко зашли в лес. Он становился все более редким, но все более заболоченным. Командир послал вперед в дозор двух человек из числа мотоциклистов нашего батальона. А минут через 20 мы наткнулись, чуть не перестреляв друг друга, на два других экипажа танков: Николая Корчева с его командиром Шавлой, и Семена Рачкова со старшим сержантом Габрусенком. Они уже где-то подобрали у убитых винтовки и подсумки с патронами. Мы все переговорили, наметили план дальнейших действий.

Уже вечерело, и мы смело вышли на лесную дорогу. Вдруг впереди услышали вой грузовой машины: мотор ее ревел так, как будто ее раскачивали, чтобы выскочить из ямы. Дозор наш дал сигнал, чтобы мы подходили потише. Около машины виднелись человека три. Машина буксовала, и они старались ее подтолкнуть. Что это за грузовая машина, чьи солдаты находились возле нее – определить в сумерках было невозможно. Прокопчук принял решение: во-первых, рассредоточиться, залечь, подготовиться к бою. Во-вторых, окликнуть тех, около машины. Он закричал: «Эй, ребята! Вы кто?». В ответ мотор сбросил обороты, а в нашу сторону полетела граната.

В сумерках были видны искры, вылетающие из ее взрывателя. Она упала, шипя, между нами, мы только прижались к земле, как она взорвалась. К счастью, никого из нас не задело. Мы открыли беспорядочный огонь из винтовок и наганов. Иван опять закричал: «Мы свои». Но в ответ ничего больше не услышали. Иван сделал промах – мы залегли только с одной стороны машины. Поэтому те, бросив гранату, убежали. Если бы мы предварительно окружили их, то или перебили, или захватили в плен. А так – мы не слышали никакого ответа со стороны противника. Постреляв по машине минуты 3-5 и не услышав ответного огня, мы поднялись и осторожно двинулись в сторону машины. Когда мы подошли к ней, увидели, что никого нет, машина не была заглушена, работала на холостых оборотах. Машина была немецкая, с пятнистой окраской, грузовик «опельблитц», грузоподъемностью около 3 тонн. Ее задние колеса забуксовали в яме с водой. В кузове машины лежали мешки с крупой, сахаром, несколько бочонков со сливочным маслом, водкой, много нашего и немецкого обмундирования, шерстяные одеяла, несколько немецких и наших винтовок, хромовые сапоги, боеприпасы в цинковых коробках.

Мы в первую очередь вооружились, в основном нашим оружием, подсумки и сумки из-под противогазов набили патронами, а противогазы пришлось выбросить. Патроны были важнее, ими можно было воевать. А о защите от химического оружия мы в тот момент и не думали. Под буксующие колеса побросали несколько мешков с крупой, Коля Корчев сел за руль, и с нашей помощью ему удалось выехать на сухой участок дороги. Мы уселись в кузов, разбили сектора наблюдения: два человека на передних крыльях машины наблюдали за дорогой и сигналами помогали ориентироваться водителю. И в путь...

В течение ночи мы выбрались на дорогу, по которой уже двигались части и подразделения нашей 163-й дивизии. Для меня до сих пор удивительно, как мы быстро нашли расположение нашего разведывательного батальона. Уже ранним утром мы уминали плотный завтрак, не обращая внимания на шум двигающихся машин нашей дивизии, гул немецких самолетов. Но вот за воздушными боями наших «ястребков» И-17 с немецкими «мессерами» мы наблюдали с огромным интересом. И если «мессер», дымя, уходил за горизонт, мы каждую такую победу встречали криками восторга. И тягостным молчанием – если падал наш «ястребок»…

Встречный бой нашего 177-го отдельного разведывательного батальона с передовыми частями противника позволил нашей дивизии развернуться и нанести серьезный контрудар по наступающим частям противника. Бой длился почти до сумерек. Мы закрепились юго-западнее г. Резекне. Но немецкие танковые колонны обошли нас и продолжали свое движение в сторону г. Острова. Мы получили приказ на отход в этом же направлении. Но не успели отъехать от Резекне 10-15 км, как нас сильно обстреляли из лесу. Странное дело. Как будто только-только были какие-то командиры – и вдруг их не стало. Самый старший по званию среди тех, кто в это время атаковал немцев, закрывших нам дорогу, был младший сержант Иван Прокопчук, мой командир танка. Он принял на себя командование всей группой. Но прорваться нам не удалось. Уж очень сильный пулеметный и автоматный огонь вели немцы. Пули просто секли траву.

В этом же бою нам не удалось сбросить немцев с дороги, и мы самостоятельно приняли решение отходить не на г. Остров (на северо-восток), а на восток – на Опочку. Почти все войска пошли в этом направлении. Одиночки и мелкие группы красноармейцев, отбившиеся от своих подразделений, отходили не по дороге, а по лесам и болотам Латгалии. Мы даже боялись заходить в хутора, чтобы латыши не сдали нас немцам. И чем непроходимее болото, тем спокойнее прыгали мы с кочки на кочку. И не обращали внимания, что мы мокрые по грудь, что нас могло засосать в трясину. А вечером мы тряслись от озноба, примостившись на каком-то холмике или кочке.

К нашей группе присоединялось все больше и больше бойцов. Причем не только красноармейцы или младшие командиры, но и в таких званиях, как старший лейтенант, капитан и даже майор. Все они были танкисты. И нам было как-то уютнее чувствовать себя среди них. Особенно с майором. Он был начальником бронетанковой службы (кажется, так называлась эта должность) нашей дивизии. И он принял на себя командование нашей группой. Ночью мы отдыхали на какой-нибудь возвышенности, покрытой чахлыми сосенками, а днем шагали по болотам. Так мы вышли к старой границе. Там нас задержал заградотряд, его начальник побеседовал с майором, нас накормили обедом, который мы мгновенно поглотили после вынужденного почти двухсуточного голодания. И дали направление к месту сбора нашей дивизии. Мы вышли на переправу через небольшую, но заболоченную реку (так называемая Соловьевская переправа).

Майор собрал нашу команду танкистов, и мы по лесной тропинке двинулись к Опочке. В этом городке нам удалось запастись на всех двумя кругами голландского сыра. Конечно, когда нет хлеба и сухарей, то сыра много не съешь. Но все же как-то поддерживались силы. Наконец, блуждая по лесам, мы нашли наш разведывательный батальон. Танковая рота по-прежнему существовала, несмотря на то, что танков уже не было. Было семь автомобилей. Почти все роты теперь передвигались на грузовых автомобилях, а функции разведки практически выполняли своим ходом (пешком). С этого этапа мы (я имею в виду отдельные группы нашего разведывательного батальона дивизии) из тылов немцев не выходили, состав групп определялся характером поставленных командованием дивизии задач. Но уже в то время наш батальон практиковал глубинную разведку…

В одном из рейдов мы натолкнулись в лесу на батарею 70-миллиметровых орудий. У них было много снарядов, но не было приборов управления огнем, без прикрытия пехоты они не рисковали открывать неприцельный огонь. Как они обрадовались встрече с нами! Мы тут же организовали НП. У них не было приборов артиллерийской разведки, у нас были хорошие бинокли. Наши ребята вызвались корректировать огонь, влезли на высокую сосну, с которой просматривался большой участок дороги Новоржев – Старая Русса. По этой дороге непрерывно двигались немецкие войска. Первый выстрел пристрельный – перелет, второй – недолет, а третьим – точно по дороге. Все это было для фрицев полной неожиданностью, и они в панике начали бежать от дороги, бросая оружие и машины.

Но вот вся батарея открыла беглый огонь, что вообще дезорганизовало движение противника. Кто мог ожидать, что в достаточно глубоком тылу у немцев окажется русская артиллерия! Мы вели вместе с артиллеристами интенсивный огонь около получаса, а затем впряглись в орудия и оттащили их в лес, причем не на восток, а на запад. Таких налетов мы сделали несколько, пока не расстреляли все боеприпасы, затем орудия затащили в болото и утопили, предварительно вытащив из них клинки затворов, которые тоже утопили, но в другом месте. А артиллеристы присоединились к нашей группе и показали себя неплохими разведчиками.

Под Новоржевом, уже захваченным немцами, мы находились в дозоре: вели наблюдение за дорогой Новоржев – Старая Русса. По этой дороге непрерывно двигались немецкие войска, автомашины, бронетранспортеры, танки небольшими группами, и вдруг откуда-то из лесу с противоположной стороны дороги выскочили два танка KB (один КВ-1 и один КВ-2 с высокой башней). Немцы были охвачены паникой, стали разбегаться, бросая машины, подводы. Танки шли на расстоянии примерно 100-150 метров друг от друга. КВ-1 в основном давил своей массой подводы, автомашины, бронетранспортеры, таранил два танка, а КВ-2 поддерживал его огнем своего мощного орудия. Сокрушив большое количество техники и сооружения, танки развернулись и, ломая деревья, скрылись в лесу, на противоположной стороне дороги. Шли уже четвертые сутки боев, а танки выдержали практически ураганный огонь противотанковых средств противника. На КВ-1 было около 16 вмятин от противотанковых снарядов, и ни один из них не пробил его брони. То же и с танком КВ-2. Моральное воздействие на противника этих боевых машин было необычайно велико.

При подходе к реке Ловати нашу группу обстреляла находящаяся у реки, у наведенной немцами переправы, артиллерия противника. Слева от нас, на удалении 600-800 метров, в открытом поле находилась группа местных жителей, в основном женщин и детей. Немецкие снаряды дали перелет и начали разрываться среди них. Мы слышали их душераздирающие крики. Немцы почему-то не изменили цель, чтобы стрелять по бегущей к реке группе красноармейцев, а продолжали огонь по женщинам.

Мы успели сбежать с крутого левого берега Ловати и, не раздумывая, бросились в воду с винтовками, боеприпасами, в обмундировании, в сапогах. И начали быстро тонуть. Хотя я и родился на Днепре и довольно прилично умел плавать, но тяжесть намокающего обмундирования и оружия потянула на дно. Я вернулся, нашел на берегу бревно, разделся, привязал к бревну винтовку, обмундирование, сапоги и поплыл. И как раз немцы перенесли огонь на реку. Пришлось плыть среди рвущихся снарядов. К счастью, Ловать была не очень широка метров 60-70, не более. Я схватил винтовку и голый выскочил на берег, а затем в кусты. Там оборону заняла наша пехота. Я забежал в кусты, но сапоги мои «хромовые» на мокрые ноги не налезли. Я их связал и повесил на плечо. Босиком идти в сосновом лесу было больно. Встретившийся мне лейтенант спросил, кто я такой и есть ли документы. Кроме комсомольского билета у меня ничего не было, но ему поверили как основному документу. А танковый комбинезон и танковый шлем тоже свидетельствовали, что я красноармеец.

Меня направили на сборный пункт, где уже наш командир взвода Павленко собирал наших ребят. Из батальона набралось человек 10, и мы направились к штабу дивизии. И опять, как по заказу противника, все эти дни были ясными и солнечными – самая летная погода для немецких стервятников. И опять они висят над полями и лесами, высматривая добычу, опять непрерывные бомбежки. Мы уже несколько попривыкли, но на всякий случай укрываемся в лесах или густых кустарниках, а в поле – нарвем травы и маскируемся от «всевидящего ока» немецкой авиации. От бомбардировщиков Ю-87 или Ю-88 мы как будто научились даже убегать, если смотреть за направлением их пикирования. А порой, лежа на спине, открываем по ним винтовочный огонь. Не знаю, попадал ли кто-нибудь из винтовки в самолет, но, во всяком случае, хоть душу отвели…

Мы, «безлошадные танкисты» с винтовкой за плечом, с гранатой в подсумке и кинжалом в ножнах да с танкошлемом на голове топали по своей родной земле, скрываясь в лесах и «форсируя» дороги, по которым шла немецкая техника. Но шагали с уверенностью: мы еще дождемся своих танков Т-34, или KB, или, на худой конец, разведывательных танков Т-40, Т-50, Т-60, а может Т-70. И тогда, «гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и Первый маршал в бой нас поведет». Мы шли по тылам немецких захватчиков, шепотом напевая эту песню, под ее мелодию как-то легко шагалось – на четвертые сутки мы пришли в родной 177-й отдельный разведбат!

Мы по-прежнему были «безлошадными танкистами» и ходили в разведку как обычные пехотинцы. Проникали в леса, болота, к определенным участкам дорог и залегали на наблюдение, вели записи, сколько проходило по этому участку танков, бронемашин, бронетранспортеров, мотоциклов, артиллерии, автомашин, а затем уходили в леса и возвращались в батальон, где докладывали результаты своих наблюдений. Сразу доложить мы не имели возможности, так как в то время у нас не было переносных раций. В одной из наших регулярных «лежек» мы попали под огонь «катюш» (БМ-13), наших гвардейских минометов. Сначала до нас донесся какой-то ужасный скрежет, лязг, вой. До этого в боях мы таких жутких звуков не слышали. А затем вокруг нас начали рваться со страшным грохотом снаряды, бушевал огонь. Немцы в ужасе бежали от дороги, где пылала их хваленая техника. Они пробежали мимо нас…

Здесь стало очень «горячо» в полном смысле этого слова. Земля, то есть трава, кустарники, даже деревья просто пылали, причем огонь распространялся очень быстро. Позже мне всезнающие бойцы рассказали, что снаряды у «катюши» термитные. Поэтому вся техника при попадании таких снарядов быстро возгорается. Побывав в этом аду, я понимал состояние фашистских вояк, которые попадали под обстрел «катюш»…


Из книги «Его звание – Солдат, его имя – Народ»,
составители И.Г. Гребцов и А.А. Логинов М.: Патриот, 2015, с. 145 - 184 (с сокращениями)


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог