Воспоминания полковника Крята В.М. (продолжение)



"Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей."

И. Деген


Художник В.М. Нечаев «На марше». 1943-1944 гг.

Записки танкиста (продолжение)

«Войска СЗФ к 25 августа отошли за реку Ловать и перешли к обороне. Но уже в начале сентября немецко-фашистские войска усилили свои удары. Их подвижные соединения, используя возникающие в нашей обороне бреши, нанесли целый ряд ударов и создали, как они называли, «кольцо окружения» в районе озера Ильмень. Нам, разведчикам, прибавилось работы. Нужно было найти слабые места в их кольце, чтобы его прорвать. И мы обнаружили много таких слабых участков. Немцы явно делали упор на сосредоточение своих главных сил на восточных полусферах кольца окружения, а на западной части кольца были лишь подразделения прикрытия. Командование приняло решение: обозначить активность на восточном направлении, обрушить на находящиеся там войска противника авиационные и мощные артиллерийские удары с полным расходом имеющегося боекомплекта. После чего взорвать все артиллерийские орудия и выходить со стрелковым оружием (в том числе ПТР) в юго-западном направлении.

В сутки мы проходили по 50-60 км. На коротких привалах сразу валились с ног. И это при том, что на нас не было полной выкладки, как на учениях в мирное время. У нас не было ни шинелей, ни теплых или кирзовых курток – все это где-то осталось на машинах или вообще в поле. Не было противогазов, но зато их сумки остались. Обычно они были наполнены запасным продовольствием: плитками концентратов суп-пюре гороховый, пшенной кашей. Говорят, были концентраты из гречневой или рисовой каши. Но их мы в первый год войны не видели. Если повезет, доставалось сало, колечко колбаски или кусочек сыра. Но самое главное – это сухари и сахар. Иногда к продуктам добавлялся комплект патронов, если они в подсумках не помещались. Кроме того, у каждого бойца были обязательно: фляга с водой, сумки для гранат, штык-кинжал, лопата и винтовка, трофейный или наш пистолет-пулемет (автомат), наган в кобуре или трофейный парабеллум. Вот и все тяжести. Лопата – это особая: тяжесть, не совсем удобная, но необходимая. И, конечно, у каждого плащ-накидка. Мы, танкисты, помимо того, не расставались с танкошлемами и комбинезонами. Иногда в них было жарко, иногда они выручали в прохладные вечера или ночи.

С выходом из окружения нам дали три дня отдыха. Мы валялись в соломе на сеновале, отъедались настоящей солдатской пищей гречневой кашей и спали, спали. А потом нам это безделье просто надоело. Но дела для нас, танкистов-разведчиков, уже не было. Наша дивизия из мотострелковой стала стрелковой, мотоциклисты переведены в разведчики, а личный состав танковой роты и бронероты оказался как бы за штатом. Сказали, что из нас будут организованы танковые батальоны, а пока велели отдыхать.

И вот через некоторое время танкистов собрали в штабе дивизии и сообщили, что нас направляют в учебный танковый полк на переподготовку к работе на новых машинах. Говорили, что сам И.В. Сталин дал такую команду: всех танкистов, артиллеристов, саперов, летчиков и даже моряков, воющих в стрелковых частях и подразделениях, направлять по специальностям в учебные части для освоения новой боевой техники. Там, наверху, рассудили и, конечно, правильно, что легче переподготовить уже освоивших боевую, хотя и устаревшую технику, чем учить людей, которые с этой техникой совершенно не знакомы...

Наш эшелон в составе 170-й танковой бригады прибыл на станцию назначения, довольно быстро разгрузился через торцевую платформу и был уведен в лес. Поэтому утренний массированный налет «лапотников» (так мы называли пикирующие бомбардировщики Ю-87) пришелся по уже пустой железнодорожной станции, а точнее даже – по разъезду, на котором была одна торцевая разгрузочная платформа. И после короткой подготовки – марш через Полтаву, к Днепру. Марш прошел успешно.

Нам повезло. Несмотря на ясную солнечную погоду, в воздухе не было ни одного немецкого самолета. Зато наши «ястребки» все время прикрывали нас до самого Днепра. К вечеру мы подошли к реке и сразу, без остановок – на наведенный саперами мост. Наша бригада была в передовом отряде корпуса. Она быстро и беспрепятственно проскочила мост, и, не останавливаясь, с ходу, развернувшись обоими танковыми батальонами на захваченном плацдарме, пошла в атаку. Пройдя окопы нашей пехоты, танки открыли интенсивный огонь из орудий и пулеметов. Противник открыл ответный огонь. Но потери к нам пришли не с той стороны, с которой мы ожидали. Наш батальон напоролся на минное поле, на котором в течение нескольких минут подорвалось шесть танков. И все – из моей роты.

Комбриг подполковник Николай Петрович Чунихин руководил действиями бригады весьма энергично. Как только танки остановились на минном поле, он потребовал: «Идите вперед, вперед! Только вперед! Ни одной секунды остановки! Вы уже прошли минное поле!». Но танки стояли. Тогда он повторил: «Только вперед! Я иду к вам! Я увидел, как танк комбрига пошел вперед, развернулся на след подорвавшегося на минном поле танка, ушедшего дальше всех, подошел к нему, обошел его справа и пошел вперед, увлекая за собой стоящие на поле танки нашего батальона. Второй батальон тоже сначала остановился, но, увидев танк комбрига впереди, пошел вперед, потеряв, правда, при этом еще два танка. Противник ничего уже не смог противопоставить нашему наступлению танками и поспешно отошел, сначала на село Попельнистое и дальше на села Лозоватку, Желтое, Зеленое, Михайловское. А уже там бригада была остановлена контратакующими танками противника – несколькими «тиграми» и «пантерами».

Когда комбриг пошел вперед, то по радио передал мне (он всегда называл меня «Виктор, сынок», несмотря на то что был старше меня всего на 10 лет): «Виктор, сынок, отремонтируй здесь, что сможешь, остальное собери в кучу и организуй охрану! Пустым не приезжай, тяни за собой машины с горючим и боеприпасами. Дед». Это он придумал себе такой позывной, чтобы подчеркнуть и возраст, и боевой опыт. Чтобы выполнить этот приказ, нужно было все подорвавшиеся танки стянуть с минного поля. А это было не так просто. Нужно сначала разминировать этот участок, затем отремонтировать хотя бы один танк, чтобы использовать его в качестве тягача, с помощью которого остальные машины стащить хотя бы в укрытие с минного поля.

Разминированием уже вовсю занимались саперы. Я же с Николаем и санинструктором Азой стал вытаскивать из машин раненных членов экипажей. В основном это были механики-водители, сидящие в носовой части танка и поэтому первыми попадающие под удар взрывающихся противотанковых мин. И ранения были почти одинакового характера – ноги травмированы днищем танка при его прогибе от ударной волны. Николай (мой регулировщик), следуя за мной к очередному танку, возле которого возились два сапера, а командир танка и заряжающий наблюдали за их работой из открытого командирского люка, вдруг остановился, а затем в восхищении воскликнул: «Постой, лейтенант, посмотри на них, как они работают». И подошел ближе к одному из саперов. Тот действительно работал как артист. Сначала быстро тыкал своим щупом. Затем, как только определял место мины, руками выгребал землю около нее, откапывал взрыватель, вытаскивал приготовленную вместо чеки шпильку и вставлял ее во взрыватель, левой рукой быстро его вывертывал, а правой рукой выхватывал мины за ручки из земли и одновременно отбрасывал уже безопасную мину и взрыватель.

Это действительно была красивая работа профессионала. «Но ведь играет со смертью», – мелькнуло у меня в голове. Коля, пойдем! Нам работать надо, а не смотреть на красивую, но опасную работу других! Я повернулся и, сделав, наверное, не более пяти шагов, услышал сзади оглушительный взрыв. Первое, что я увидел, это как экипаж стоящего танка мгновенно нырнул в башню машины. Обернувшись, я увидел окровавленного падающего своего регулировщика, ухватившегося за живот, и падающего сапера с руками без кистей, из которых уже шла кровь.
– Коля, что?!. – вырвался у меня крик. Аза, ко мне! – позвал я санинструктора. И побежал к ним обоим – саперу с оторванными кистями рук и упавшему моему регулировщику, поддерживающему руками внутренности, выпадающие из рваной раны живота.

Это было страшно – увидеть столько крови вблизи. Я не знал, что делать. Но подбежавшие командир танка и заряжающий уже перевязывали индивидуальными пакетами руки сапера, а Аза, осторожно поправляя внутренности и обрезая клочья рваной одежды, перевязывала Николая.
– Помоги мне, Витя, – почему-то очень тихо сказала она.
У меня дрожали руки, когда я переворачивал Николая, лицо которого все более бледнело.
– Витя, беги за носилками, еще тише сказала Аза.
Я вскочил и побежал, уже почти не думая о том, чтобы ноги попадали в колею, проложенную танком.

Недалеко от окопов был развернут полковой медицинский пункт пехотной части, которая захватила и обороняла этот плацдарм. К месту взрыва поспешили санитары, раненых перевязали более квалифицированно, уложили на носилки и понесли в полковой медпункт. Там уже были санитарные повозки. На них уложили обоих пострадавших и осторожно повезли к дороге, а затем и к видневшемуся мосту через Днепр... Так я потерял своего верного друга, своего регулировщика, который хорошо освоил этот тип машин и с которым мы были очень дружны. Конечно, на войне потерять друга рискуешь каждый день, каждую минуту. Но все равно это тяжело…

При наступлении на Кривой Рог мы с ходу захватили село Лозоватка. В этом селе протекала маленькая речушка, через нее был построен железобетонный мост, высота которого над поймой доходила до 16-18 метров. Несколько танков на скорости промчались на противоположный берег. Но одному из них не повезло, бомбы с немецких самолетов попали в мост перед самым носом движущего танка. Он на скорости ухнул в образовавшуюся дыру и упал с высоты вниз башней. Башню, естественно, сорвало, члены экипажа были серьезно травмированы, один из них впоследствии скончался. Вытащив экипаж и оказав первую помощь, мы сразу же передали его в санитарную машину, которой отвезли их в медсанбат.

Когда мы на подступах к городу вышли к селу Михайловское, то были поражены его своеобразной красотой. Все село утопало в садах, на улицах росли вековые дубы. Никаких разрушений мы не увидели. Но они появились уже в ходе боя за село. Вначале на южной окраине Михайловского нас остановили огнем несколько немецких танков и штурмовых орудий, из которых выделялись мощью своего огня несколько «тигров» и «фердинандов». Затем налетели «лапотники», и это село было превращено в развалины. Необходимо подчеркнуть, что немцы, не в силах остановить наши танки средствами сухопутных войск (танками, САУ, противотанковой артиллерией), основной удар в борьбе с нами сделали на авиацию. С утра до вечера она преследовала нас на всех направлениях и участках, сковывая маневр и снижая тем самым темпы нашего наступления. Только ночью наши танки, свободно маневрируя, на больших скоростях атаковали боевые порядки противника и прорывались в глубину его обороны. Наши танки, особенно Т-34, были более маневренны и обладали большими скоростями, лучшей проходимостью, чем немецкие. И почти всегда упреждали противника ударами по самым уязвимым местам его обороны. Это во многом способствовало успеху наших войск при освобождении Правобережной Украины, да и на других фронтах.

Мой большой фронтовой друг Григорий Пэнэжко во время Криворожской операции в первых числах ноября 1943 года со своей танковой ротой обошел Пятихатки, крупный железнодорожный узел, ворвался на железнодорожную станцию, взломав все железнодорожные стрелки, запер эшелоны с немецкой техникой на станционных путях. В районе этой станции он со своей ротой разгромил штаб немецкой дивизии, захватил много штабных документов и взял в плен немецкого генерала, посадил его в свой танк и привез в штаб 29-го танкового корпуса, который, как и мой 18-й танковый корпус, входил в состав 5 гвардейской танковой армии. Впоследствии за большие боевые успехи во время Кировоградской операции Григорию Пэнэжко было присвоено звание Героя Советского Союза.

Именно глубокие маневренные действия наших танкистов, даже на таких танках, как «валентайн», позволяли нашей 170 танковой бригаде обойти противника, упредить его в нанесении решающего удара и добиться успеха в бою, который был как бы частицей успеха армейской операции 5 гвардейской танковой армии. К сожалению, не всегда успех танкистов был подкреплен действиями нашей пехоты. Стрелковые части и подразделения почти всегда отставали на сутки-двое от танков, и тогда нам приходилось тяжеловато. По моему мнению, прорыв нашей 5 гвардейской танковой армии в город Кривой Рог 5-7 ноября 1943 года не удалось закрепить нашим войскам именно по этой причине. А наши мотострелковые батальоны и бригады (моторизированные батальоны автоматчиков – МБА и мотострелковые бригады – МБР) были малочисленны, способны были только поддерживать танковые атаки или закреплять успех танков на узких участках.

Потеряв в городе несколько танков, мы вынуждены были выйти из Кривого Рога по болотам и оврагам и закрепиться в селах Петрово и Недай Вода. В этих населенных пунктах мы перешли к обороне и держали ее до подхода стрелковых соединений. А затем, переформировавшись, пополнив танковый парк, мы вновь пытались овладеть Кривым Рогом. Перед этим повторным наступлением нам поставили новую боевую задачу – обойдя Кривой Рог с запада, прорваться в глубину обороны противника и выйти к Николаеву, отрезав тем самым часть войск Южной группы вермахта, находящейся в нижнем течении Днепра, от основных баз снабжения.

Вначале все шло успешно. Мы легко прорвали оборону противника северо-западнее Кривого Рога, вошли в нее буквально как нож в масло. Но затем произошла осечка. Мы уткнулись в большое село Красная Константиновка. Своеобразие его обороны заключалось в том, что оно располагалось на высоте, прикрываемой небольшой речкой, пойма которой была заболочена. И когда танки нашей бригады, а затем и всего корпуса развернулись на противоположной возвышенности и спустились в пойму, темп их движения резко снизился. С высокого берега вели огонь несколько «тигров» и «фердинандов». Мы потеряли до 30 процентов танков на этом болоте, вынуждены были отойти. Но тут налетела немецкая авиация и начала бомбить наши боевые порядки и остановившиеся на пойме танки. Наша артиллерия развернулась и открыла огонь по этому селу. Но оттуда по-прежнему танки и самоходки фрицев обстреливали наши машины.

После этого 18-й танковый корпус был выведен из боя, хотя несколько наших подбитых танков оставались на поле. А вместо нас подошли бригады 29-го танкового корпуса. Они развернулись там же, где и наши бригады, но в атаку не пошли. К каждому танку были подвезены по несколько ящиков осколочных снарядов, экипажи свертывали колпачки с их взрывателей, а затем осторожно подавали в танк. Мы во все глаза смотрели, что же будет дальше.

И вдруг – ураганный огонь из всех танковых орудий, задравших свои стволы почти на максимальный угол. Мы из своих укрытий вместе с пехотой наблюдали результаты этого огня. Снаряды рвались везде – и в селе, и за селом. Но был ли прок от такого огня, мы не знаем, стрельба прекратилась внезапно, так же, как и началась. И после короткой паузы завелись двигатели всех танков, и они пошли практически по нашим следам в атаку. Огонь со стороны противника стал значительно интенсивнее. Танки начали вязнуть на пойме, а затем задним ходом возвращаться на исходные позиции. В конце концов, и эта атака захлебнулась, танки и мотострелковые подразделения заняли оборону.

После одного из ожесточенных боев за большое село на Правобережной Украине меня увидел комбриг. «Сынок, ты уже раз отличился с доставкой горючего и боеприпасов. Давай-ка бери мотоцикл в роте управления и езжай к начальнику тыла. Передай ему, пусть поторопится с подвозом ГСМ и боеприпасов. Я сейчас накатаю ему записку». Я, конечно, обрадовался. Может, хоть одну ночь повезет поспать не на броне или брезенте, а в теплой хате, раздевшись?! Но рядом оказался мой непосредственный начальник, зампотех батальона капитан Сергиенко. Он и говорит комбригу: «Крята нельзя посылать, у него шесть танков нужно ремонтировать. Вот у Боброва в роте подбито только два ганка. Пусть передаст Кряту эти две машины для ремонта, а сам едет в тыл за горючим. Ведь за Крята его танки никто не будет ремонтировать, а ему все равно, что шесть, что восемь, прибавление небольшое».

Ну, комбригу ведь все равно, кто поедет в тыл – Крят или Бобров.
– Ну, смотри, – говорит он Сергиенко, – посылай на свое усмотрение!
И тот дал команду Вячеславу. А я ему говорю: «Как я завидую тебе, Сева! Ты хоть уедешь, ненадолго, правда, от этих болванок и бомб; они уже осточертели. Сможешь хоть одну ночь поспать по-человечески». А он мне в ответ: «Не забудь мои танки забрать, стащи их к своим, хоть СПАМ получится. А о постели не горюй, в другой раз ты поедешь!». С этими словами сел в коляску подъехавшего мотоцикла и поехал. Я ему еще крикнул: «Счастливо!». Накаркал.

Он только отъехал – пролетали над нами три «мессера». Я на это не отреагировал: «Кто за одиноким мотоциклом гоняться будет?!». Но, оказалось, что были и такие у немцев. Минут через пять мы услышали взрывы бомб, «мессеры» облетели деревню и улетели спокойно. А минут через пятнадцать едет этот мотоцикл, а в коляске перебинтованный, без сознания Сева. Мотоциклист рассказывает, что эти самолеты вдруг начали пикировать на мотоцикл, сбросили пару бомб и улетели. Бомбы разорвались позади мотоцикла и осколками зацепили его и лейтенанта. Его легко, а Севу, наверное, серьезно. Конечно, Севу сразу наши фельдшеры из медсанвзвода перевязали и говорят: его срочно нужно доставить в медсанбат, ранение в голову и спину. И мне теперь говорят: – Организуй ремонт этих своих машин, а сам поезжай. Отвезешь Боброва в медсанбат, сдашь его, а потом получишь машины с горючим и боеприпасами. Но теперь поедешь на санитарной машине. Боброва в мотоцикле можешь не довезти.

Ну, ведь друг он мне, поэтому водителю санитарки говорю:
– Дорогу знаешь? Вези!
– Да, найду, тут недалеко, – отвечает.
Я сажусь в кузов, голова Севы у меня на коленях. Как поехали, он очнулся и говорит: «Где я?». Отвечаю: «Сева, ты в машине, ранен, везу тебя в медсанбат».
Он опять:
– Это ты, Витя?
–Я!
– А почему я не вижу?
Я сначала не понял, а потом посмотрел – глаза открыты. Все же сообразил, что сказать ему:
– Сев, так ты весь перебинтован, и глаза тоже. Вот привезу тебя, снимут повязки, тогда и будет порядок.

Отвез я его в медсанбат, сдал его в сортировочный взвод. А потом жена Жени Шкурдалова, Героя Советского Союза, Оля (капитан медицинской службы) мне и говорит:
– Витя, ты знаешь, он очень тяжело ранен.
– Но он же со мной говорил?!
– У него в голове осколки. И когда мы их попробовали вытащить, он потерял сознание! Так что очень тяжелый! Имей в виду, что можешь не увидеть его!
– Оля, – говорю я, – как бы то ни было, держи нас в курсе.

Мне ведь в батальон ехать надо! Мне нужно колонну машин туда доставить, а делать это можно только ночью. Днем немцы хулиганят в воздухе! Сева и напоролся на таких хулиганов. А на следующий день к вечеру из медсанбата позвонили. Сева застрелился. Он не выдержал вечной темноты, в которой ему предстояло жить. Вот попали осколки в зрительный центр – и все, темнота. Я представил себе его состояние: закрыл глаза и подумал: «А выдержал бы я это?». Я всегда видел солнце, радовался ему, свету, природе. Все это жизнь... А закрыть глаза и не видеть всего этого – как бы я выдержал это – ходить слепым? Может, поступил бы, как он?..

В ходе Уманско-Христиновской операции, переросшей в Уманско-Ботошанскую принимали участие новые модификации танка Т-34, Т-34-85, в котором вместо 76-мм пушки была установлена 85-мм. Установка этой пушки значительно изменила конструкцию буквально всех агрегатов и узлов танка. Увеличение веса танка потребовало форсировать мощность двигателя, что, в свою очередь, повлекло некоторые изменения параметров главного и бортовых фрикционов. Иной стала и коробка передач. По всему чувствовалось, что эта машина способна успешно бороться с немецким танковым «зверинцем» – «пантерами» и «тиграми» на любых дистанциях. Несмотря на упорное сопротивление немецких танковых подразделений и пехоты, а также на весеннюю распутицу, мы перешли Государственную границу СССР, форсировав сначала Днестр, а затем Прут, подошли к району города Яссы, вошли в предгорья Карпат и «уткнулись» в линию долговременных оборонительных укреплений противника…

В июле 1944 года в районе Бельц при налете авиации на дороге Сороки – Бельцы я был ранен. Вдобавок резко повысилась температура (до +40° С) из-за малярии. Меня эвакуировали в ЭГ-2564 (эвакогоспиталь № 2564 в городе Могилев-Подольский). Пробыл я в нем до начала нашего наступления под Яссами, то есть до 25 августа. Но как только мы услышали, что наш фронт совместно с 3-м Украинским фронтом начал Ясско-Кишиневскую операцию по окружению крупной группировки противника, сразу же потребовали выписать нас из госпиталя. На попутных машинах, кто как, начали добираться до своих частей. Меня «подхватила» 6-я гвардейская танковая армия. Благо я встретил Астахова, тоже выпускника нашего Казанского танкового училища, из той же 15-й учебной роты. Служил он также зампотехом танковой роты, но на танках М4-А2 «шерман». знать, сколько километров осталось этой дороги!

У меня опять началась малярия, меня всего трясло. Но в темноте было нелегко найти медсанбат. Я опять сел на попутную машину и поехал в следующий город – Арад. Как мне сказали, там уже развернуты и наши, и румынские госпитали. Ехали медленно, с остановками, включая фары только периодически. Наконец подъехали к городу. Часть его горела от немецкой бомбежки. И здесь я увидел много автомашин с номерами нашего корпуса. Спросил, где медсанбат, мне показали, где его искать. Нашел довольно легко по белому флагу с красным крестом и надписью приемное отделение. И сразу удача – в отделении сидела Ольга Шкурдалова с мужем Женей Шкурдаловым, который за бой на Курской дуге получил Звезду Героя.

Меня они встретили как родного. Оле я рассказал, что еду из госпиталя № 2564, догоняю корпус, но вот опять возобновилась малярия. Женя же сразу говорит: «А в бригаде знают, что ты вернулся?». Я отвечаю: «Нет, конечно! Ведь в госпитале я пролежал больше двух месяцев!» Женя кивнул головой: «Тебя уже списали! Но мы тебе должность найдем. Пойдешь в разведчики, в 78-й отдельный мотоциклетный батальон, зампотехом мотоциклетной роты, а потом вернем в танковую. Пойдешь?». Я немного подумал и ответил: «Согласен! Мотоциклы я знаю, когда-то гонял». «Ну и отлично, – ответил Женя, – сегодня же скажу кадровикам!» Так, еще находясь в медсанбате, я стал зампотехом 78-го отдельного мотоциклетного батальона своего 18-го танкового корпуса.

Пролежал в медсанбате дней десять, мне сбили температуру, и за мной из батальона (по команде Жени, конечно) приехал мотоцикл с коляской. Вещей у меня, конечно, было всего ничего, кроме тех, что в сумке из-под противогаза. Вещмешок предстояло искать где-то в тылах 170-й танковой бригады. Больше ему негде быть. Приехал в штаб батальона, представился комбату, а он вдруг представляет другому, так как сам уходит в корпус на повышение, как я понял. В принципе, мне было все равно, кто у меня будет комбат – ни тот, ни другой меня еще не знали.
– Ну, иди в роту, принимай мат-часть и людей.

Познакомился с новым «хозяйством» быстро. Вот командир роты, вот командиры взводов, отделений; мотоциклов – столь-ко-то, неисправных – столько-то, находятся на ремонте во взводе технического обеспечения. Мотоциклы в основном М-72, все с колясками и с пулеметами. Экипажи укомплектованы полностью. Есть несколько запасных, ездят на грузовой машине. Спросил командира роты: «Сориентируй, какова задача, куда идем?».

«На северо-восток, на Карцаг, а там разберемся! Давай за моим мотоциклом!» Но ведь место зампотеха любого подразделения – в хвосте колонны этого подразделения. Он должен контролировать техническое состояние всей техники, вверенной ему. Иначе много можно потерять. Поэтому ответил:
– Нет, мое место в хвосте роты!
– Ну, давай, смотри…

Наш корпус вступил в Югославию, прошёл с боями по дорогам Венгрии и Румынии, участвовал в Ясско-Кишиневской операции. 23 февраля была уничтожена группировка немецких войск в Буде. А затем внезапным ударом наш корпус и 6 гвардейской танковой армии овладели г. Секешфехервар. Когда мы вышли к границе Венгрии и Австрии, венгерские солдаты и офицеры целыми полками начали сдаваться в плен, строем, со знаменами и оркестрами. Венгрия вышла из войны. За взятие Вены наш корпус был награжден орденом Кутузова, а мы вышли к г. Санкт-Пельтен. Наступление было настолько стремительным, что немецкие войска или бежали, не оказывая никакого сопротивления, или попросту сдавались в плен. После недолгой паузы под Санкт-Пельтеном 5-6 числах мая 1945 года наш корпус опять перешел в наступление. На этот раз чувствовалось, что это последний удар по гитлеровским войскам.

8 мая 1945 года примерно около 17 часов мы остановились перед каким-то небольшим населенным пунктом. Вдруг вокруг закричали: «Включайте танковые радиостанции на волне ВВС!». Мы эти волны знали и быстро включились. Тут и услышали о капитуляции Германии. Победа!!! Танкисты и бронетранспортерщики, салютуя сигнальными ракетами, открыли огонь вверх. Радость наша была неописуема. От того, что мы победили, что в этом аду остались живы, мы просто ошалели. Я почувствовал неимоверную душевную легкость, как будто камень с души свалился: была тяжесть... и не стало ее».


Из книги «Его звание – Солдат, его имя – Народ»,
составители И.Г. Гребцов и А.А. Логинов М.: Патриот, 2015, с. 185 - 207 (с сокращениями)



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог