Воспоминания Кубанцевой Е.Г. о ВОВ



"Большой войны великие страницы
Ещё не погрузились в глубь веков.
Внимательнее вглядывайтесь в лица,
В святые лица наших стариков."

А. Вайнер


Кубанцева Е.Г.

Екатерина Георгиевна Кубанцева родилась 2 октября 1922 года в деревне Крутое Щекинского района Тульской области. Вместе с родителями переехала в Москву, где закончила семь классов 29-й школы. Поступила в ФЗУ при оборонном заводе № 356, после окончания работала на том же заводе контролером. С начала войны рвалась на фронт. После встречи в ЦК ВЛКСМ с А.Н. Шелепиным была зачислена на спецкурсы, после окончания которых направлена в агентурно-разведывательную диверсионно-партизанскую часть № 9903 при разведотделе штаба Западного фронта. 15 октября 1942 года была заброшена в тыл врага со специальным заданием. После окончания войны продолжила учебу. Окончив курсы, с 1952 года работала в п/я 1531 плановиком. С 1972 года на пенсии. Награждена орденом Отечественной войны II степени и 16 медалями.

22 июня 1941 года гитлеровская Германия напала на нашу Родину. «Идет война народная, священная война!» – неслось из репродукторов. И я, как и многие другие, стремилась попасть на фронт. Неоднократно обращалась я с этой просьбой в военкомат, но неизменно слышала одно и то же: всех послать на фронт не могут, так как в тылу тоже нужно работать и оказывать помощь фронту.

Наконец, меня зачислили на курсы санинструкторов. Однако после их окончания на фронт нас не взяли, а оставили в Москве для оказания помощи населению. При вечерних и ночных налетах вражеских бомбардировщиков мы должны были помогать людям и сопровождать их в бомбоубежище или в метро. Нужно было помочь дойти до ближайшей станции метро или спуститься в глубокий подвал больным, престарелым, женщинам с малолетними детьми и всем, кто в этом нуждался. Разместить всех, кому присесть, кому прилечь, кому-то дать лекарство, кого-то успокоить, поддержать людей морально. Иногда по чьей-то просьбе приходилось бежать в дом, где еще оставались больные, престарелые или маленькие дети, кто не мог самостоятельно добраться до метро или бомбоубежища.

Сандружинницы дежурили по графику. А в свободное от службы время мы на крыше своего дома тушили зажигательные бомбы. Для этого там имелись песок, железные щипцы и другой необходимый инвентарь. Большинство фабрик, заводов и предприятий стали эвакуировать из Москвы на Урал. Вместе с заводами эвакуировали и рабочих, чтобы сразу же по прибытии оборудования на места назначения быстро смонтировать цеха и начать выпуск оружия, танков, самолетов, в которых очень нуждался фронт. Эвакуации подлежали и женщины с малолетними детьми.

Мой папа с первых дней войны записался в Московское ополчение и ушел на фронт. Маму как жену красноармейца с моим маленьким братом эвакуировали. Хотели и меня отправить с ними, но я твердо стояла на своем: «Не поеду, останусь защищать Москву». И не поехала. Два моих старших брата тоже были на фронте. Один был тяжело ранен и умер в госпитале. Другой служил в авиации стрелком-радистом и пал смертью храбрых, как было сказано в извещении о его гибели. Итак, из всей нашей семьи дома осталась одна я. Нужно было подумать, куда же мне отправиться, чтобы я могла оказывать Родине и фронту более существенную помощь.

Я устроилась на автогенный завод токарем. Завод был расположен в Тюфелевой Роще. Я была маленького роста, и работать на станке, стоя на полу, не могла. Поэтому под ноги мне подложили две высокие подставки. В то время многие подростки от 13 лет и старше работали с такими же подставками. Все работали по 12 часов, находясь на казарменном положении. Иногда по двое-трое суток мы не выходили из цеха, когда был особый военный заказ, и работали до тех пор, пока мастер, увидев, что мы уже падаем от усталости, не отправлял нас поспать. В углу цеха были сооружены многоярусные нары. Мы засыпали моментально, не слыша ни шума станков, ни бомбежки. Спали по 2-3 часа, потом снова вставали к станкам.

На фронт меня не брали, но эта мысль не покидала меня, с каждым днем желание воевать все возрастало. Я снова стала ходить в военкомат. Но все оставалось по-прежнему, и я продолжала работать на заводе. Тогда мы работали под девизом: «Все для фронта, все для победы». Дальше ходить в военкомат было бесполезно. Кому-то нужно было остаться в тылу. Я это понимала, но все-таки решила обратиться к А.Н. Шелепину. Он принимал нас, молодежь, рвущуюся на фронт, в здании ЦК ВЛКСМ. Он собирал добровольцев в партизанские отряды для борьбы с фашистами в глубоком тылу врага.

Когда я изложила Шелепину свою просьбу, он стал объяснять, что на фронте страшно и опасно, очень трудно, что я могу попасть в плен, где меня могут бить, пытать, убить и так далее. В заключение он сказал мне, что я должна подумать и через три дня дать ответ. Я ответила, что все это знаю, все уже давно продумано, и я ко всему готова, за эти три дня ничего не изменится, я не передумаю и прошу считать, что я уже дала согласие.

Товарищ Шелепин сказал, что я могу идти домой и ждать повестки. Я была, как говорят, на седьмом небе. В ожидании повестки у меня все время было приподнятое настроение. На работе об этом говорить открыто я боялась. Поделилась только со своей подружкой Сашей Виноградовой. Она последовала моему примеру. Она тоже мечтала попасть на фронт, и впоследствии мы оказались в одной части и даже в одной группе. Мы с ней говорили, что мечта наша сбывается, и нам снились сны, в которых мы идем на задание и пробиваемся сквозь густой и частый лес. Я была комсомолкой с 1937 года.

Через некоторое время я получила повестку о призыве в ряды РККА. На работу в этот день я могла не ходить, так как должна была явиться по месту назначения. Но сказать в отделе кадров, что я получила повестку, была обязана. Поехала на завод, но дальше проходной я не пошла, а стала звонить в отдел кадров и в цех, мастеру. Услышала жесткий ответ: мол, никакие повестки в расчет не принимаются и я должна сейчас же приступить к работе, так как все рабочие завода имеют бронь, завод выпускает военную продукцию и здесь такой же фронт. Я говорила по телефону, а сама все время следила за дверью проходной. Как только дверь открывалась, и в проходную кто-то входил, я бросала трубку и бежала на улицу. Меня трясло как в лихорадке.

Казалось, что меня сейчас схватят, уведут на завод и больше оттуда не выпустят. И действительно, так могли поступить со мной. Тыл оберегал свои кадры, и так я выбегала до тех пор, пока не дозвонилась до отдела кадров и цеха. В результате мне сказали, что если я решила уйти с завода, то должна получить расчет и что меня сейчас же рассчитают, но для этого мне нужно зайти в бухгалтерию. Я опять усмотрела в этом только то, что им нужно, чтобы я вошла на территорию завода, а обратного хода мне уже не будет. Поэтому я сказала, что никакого расчета мне не нужно. Положила трубку, побежала домой собираться, чтобы явиться по повестке. Расчет на заводе я получила уже после войны, в сентябре 1945 года.

Итак, цель достигнута. 11 мая 1942 года я была призвана в ряды РККА. Нам с Сашей посчастливилось попасть в разведывательно-диверсионную партизанскую часть особого назначения штаба Западного фронта, в то время засекреченную, где мы прошли курс обучения разведчиков. После окончания курса мне первой из нашей группы предложили лететь на задание. Естественно, я с большой радостью согласилась. Больше нам с Сашей увидеться не пришлось. Она погибла, отдав молодую жизнь за нашу любимую Родину.

После того как я дала согласие лететь на задание, меня познакомили с будущим резидентом нашей группы лейтенантом Василием Старых и стали готовить к заданию, то есть подготовка легенды и других сведений и данных, необходимых для выполнения задания. После этого экипировали: личное оружие (наган), небольшой складывающийся ножичек (для непредвиденного приводнения на парашюте, чтобы перерезать стропы), теплое белье, ватные брюки, кирзовые сапоги, меховые варежки и прочее. Перед вылетом на задание был прощальный ужин, на котором присутствовали высшее начальство нашей школы и все учащиеся…

Нас забросили в глубокий тыл противника, в Белоруссию. В то время наши разведгруппы состояли из четырех человек: резидента группы, радиста и двух разведчиков. Мы с Василием летели на соединение с группой, двое из которой погибли, а двое оставшихся были радист Николай Колесников и разведчик Владимир Яковлев. Они-то и стали членами нашей группы. Нас привезли в аэропорт. В 2 часа ночи перелетали линию фронта. Самолет обстреливали очень сильно. Трассирующие пули сверкали около самолета. Все небо освещено прожекторами. Но самолет летел очень высоко, и линию фронта мы пролетели благополучно. Впереди у каждого из нас закреплен вещмешок, где было все необходимое: вооружение, питание, обмундирование и так далее. За спиной парашют. Мне казалось, что вот сейчас мои ноги подломятся от непомерной тяжести, и я рухну на пол со всем своим снаряжением…

Приближаясь к земле, я помнила, что нужно обязательно встать на ноги, иначе можно повредить колени. Не успела я опомниться, как оказалась на коленях, которые вошли в какую-то мягкую, холодную жижу. Одеты мы были в ватные брюки, куртку и сапоги. Брюки на коленях моментально промокли. Трогаю землю рукой, рука намокла, стало очень холодно. Я поднялась и стала освобождаться от парашюта.

Я еще не успела освободиться от парашюта, как вдруг слышу, как у кого-то под ногами чавкает почва. Ко мне кто-то приближался. У нас были условленные сигналы и пароль. Я вытащила из кобуры наган и громко, чтобы тот, кто идет, мог меня слышать, сказала: «Стой! Кто идет? Пароль!». В ответ мне назвали правильный пароль. По голосу я узнала Васю. Я убрала наган. Подошел Василий, помог мне освободиться от строп парашюта. Мы поняли, что нас выбросили не на то место, где нас встречали, а увезли куда-то в сторону. Но мы не знали, где мы находимся. Мы немного передохнули, поели. Василий сказал, что пойдет в разведку, выяснит, где мы находимся, и разузнает обстановку.

Прошло много времени… Вдали послышались шум и голоса. Я спряталась за это дерево и стала смотреть в ту сторону, откуда слышался шум. Появились какие-то люди. На занятиях нам говорили, что полицаи могут быть одеты или в форму, или быть в гражданской одежде. Все это я вспомнила, как только увидела показавшихся людей. Одеты они были в основном в гражданскую одежду, а один человек в военную форму и выделялся из всех. Впоследствии я узнала, что это наш военврач Михаил. Люди приближались, было их человек двадцать из местного партизанского отряда, командиром которого был Федор Вавилович Юданов. (Частенько группы А. Бухова и В. Старых находились под крылом этого отряда, и партизаны всегда сопровождали нас, когда мы шли на задания.)

Десантировали нас в болото, недалеко от станции Приямино. В этом районе и был расположен партизанский отряд. Нас представили майору Александру Ивановичу Одинцову и капитану Алексею Андреевичу Бухову. Таким образом мы с Василием оказались в группе А. Бухова. Группа Бухова состояла из резидента А. Бухова, радиста В. Девяткина, разведчиц Анны Куликовой и Анастасии Лисиной.

Пока связь с городом Борисовом была еще не налажена, мы с Анной Куликовой ходили на «железку» (так мы называли железную дорогу). Холод, слякоть, непогода, трескучий мороз, вьюга, метель, тропическая жара, проливной дождь – сколько бы километров ни пришлось пройти, ничто не могло задержать нас, и ровно в восемь часов утра мы начинали записывать проходящие мимо нас составы поездов: в каком направлении, с каким грузом – живой силой, техникой, танками, самолетами, – записывали все, что видели. Эти сведения немедленно передавались на Большую землю, но предварительно проверялись и суммировались, потому что в одном направлении работало несколько групп.

Мое боевое крещение произошло вскоре после нашего десантирования. По каким-то причинам мы должны были поменять место расположения нашего лагеря. Группа А. Бухова находилась вместе с партизанским отрядом Ф.В. Юданова. В то время в отряде было очень мало народу. Мы передвигались лесом. С нами было несколько лошадей, навьюченных с двух сторон вещами, как верблюды. Идти нужно было далеко. У меня за спиной был вещмешок со всем необходимым, так называемым НЗ, питание, которое нам выдавалось в крайних и необходимых случаях. Это был мой первый поход по белорусской земле. Мои боевые товарищи видели, что идти мне очень тяжело, так как к походам, да еще дальним, я была непривычна, и вот они пожалели меня, взяли мой вещмешок и укрепили на лошади.

Через некоторое время мы подошли к опушке леса, и вдруг я ясно и четко услышала: «Фаер». Команда была на немецком языке. И застрочили немецкие автоматы. Вот когда мне повезло, что я бежала свободно, без вещмешка. В это время мне было очень хорошо. Я бежала и все время думала что же означает это слово «файер и, судя по происходящему, поняла: это команда – «огонь». Мы нарвались на немецкую засаду. Ушли мы благополучно, без людских потерь. Но как же я потом жалела о своем вещмешке! Лучше бы я несла его сама. Вот тогда и вспомнила русскую поговорку: знал бы, где упасть, соломку подстелил. Начинались холода, в вещмешке остались все теплые вещи. И особенно мне было жаль меховых варежек. Они были так нужны впоследствии. О них очень долго помнила, и еще жалела, что они как трофеи достались вечно зябнущей от русских морозов немчуре…

Частенько немцы прочесывали массив леса, где были расположены партизанские отряды. Плотно окружали лес тремя цепями на определенном расстоянии и прочесывали лес с собаками. Но для этого приходилось снимать довольно крупные силы с фронта, в том числе танки, машины и даже самолеты. Когда нам становилось известно об этом заранее, мы выходили из окружения всем отрядом вместе. Но незаметно, не оставив ни одного следа, проскочить было невозможно. Поэтому при переходе большака или проселочной дороги поворачивались на 180 градусов и шли, спиною пятясь, чтобы сбить немцев со следа. Получалось, будто шли мы в ту сторону, откуда выходили. Но бывало и так, что сведения о готовящейся блокировке вовремя не поступали к нам, и мы узнавали это тогда, когда весь шквал карательного огня обрушивался на нас. В таких случаях приходилось разбиваться на мелкие группы по 3-5 человек и искать лазейки, чтобы выйти незаметно. Круговой поруки здесь уже не было, каждый отвечал только за себя – кому как повезет.

Однажды мы оказались в кольце. Немцы шли и стреляли, прочесывая лес. Мы уходили от них все дальше и дальше в чащу леса. Но вот на пути нам попался березняк, который просвечивался насквозь. От дороги он был немного в стороне. Мы все легли на землю, вросли в нее, слились с ней воедино. Нельзя было шевелиться, дышать. Трава, кусты и ямки как могли скрывали нас. И вот мы слышим: идут немцы! Мы лежим, не зная, какая судьба нас ждет. Видим, что фашисты идут толпой по дороге. В березняк не пошли, ведь он просматривался насквозь. Значит, они нас не увидели даже за редкими милыми березами! Вот уж воистину: мы-то дома, а дома и стены, и лес помогают. Это им было страшно, это фашисты как огня боялись партизан, ходили, озираясь, по Белорусской земле... Мы не верили сами себе. Рядом были немцы, а мы остались незамеченными, живы и здоровы. Чудо спасло нас. Да и овчарок на сей раз у немцев не было, слава Богу.

Ася Лисина погибла 10 декабря 1942 года. Готовилась блокировка лесного массива, где был расположен наш лагерь. Партизаны узнали об этом тогда, когда подготовка к прочистке леса была в самом разгаре. Мы уходили в другой район. А здесь, недалеко от лагеря, была подготовлена площадка для приема самолета. Мы называли эту площадку «аэродромом». На Большую землю уже были даны координаты, самолет мог прилететь в любой день. Поэтому на площадке постоянно кто-то дежурил, и это дежурство нужно было продолжать для того, чтобы самолет не попал к немцам в руки. Для этой цели оставили десять человек. В эту десятку попала и Ася.

Случилось так, что ночью предатель по следу саней вычислил наш лагерь, высмотрел, что в лагере людей мало, пошел в немецкий гарнизон и сказал, что он знает, где партизаны и что в лагере их немного. Он просил, чтобы ему дали карателей в подмогу, а он покажет дорогу. Лесные просеки были названы именами московских улиц. И вот мы увидели, что по главной просеке – это была у нас «улица Горького» – по обеим ее сторонам идут немцы в белых маскировочных халатах. Их было очень много. На посту стояла Ася.

Немцы дали бесшумную очередь и ранили Асю в ноги. Она успела предупредить нас выстрелом из винтовки. Партизаны выскочили из землянки и побежали к болотам. Лагерь свой партизаны строили так, чтобы одной стороной он всегда выходил к болотам. Немцы очень боялись леса, а уж болота тем более. Окружив раненую Асю, немцы стали пытать, ее мучили, били, выкручивали и сломали все кости рук и ног, все ее тело искололи штыками – страшно вспоминать, что они с нею сделали. Ее крик разносился по всему лесу. Мужчины, закаленные войной и нечеловеческими условиями, вынужденные сидеть в болоте, слыша крики девушки, рыдали как малые дети. Освободить ее из рук карателей было невозможно, так как силы были слишком неравны.

Ася погибла, приняв жуткие муки. Немцы знали, что партизаны не бросают, не похоронив, своих боевых товарищей, и что за ее телом обязательно вернутся. Поэтому они охраняли мертвую девушку и все время устраивали там засады. Продолжалось это довольно долго. Группы партизан, уходившие на боевое задание, после его выполнения шли к месту гибели Аси независимо от того, сколько бы километров им ни пришлось пройти, чтобы выкрасть Асины останки и достойно похоронить нашу подругу. Однажды все-таки это удалось, и то, что осталось от Аси, было предано земле со всеми воинскими почестями.

После того как наш резидент Василий Старых наладил связь в Борисове, я пошла на задание к нашей связной – Анне Евдокимовне Белковой. Ее старшая дочь Вера Степурко была схвачена немцами за связь с партизанами – второй раз. Мне так и не пришлось ее увидеть. Она погибла в застенках гестапо. Вторая – меньшая дочь Надя тоже сидела в тюрьме за связь с партизанами. Тогда ей было 14 лет. Ей тоже пришлось много вытерпеть. Ее допрашивали, пытали и били так, что вся спина ее была в кровавых рубцах. Но ей повезло больше, немцы выпустили девочку – с условием, что она будет с ними сотрудничать. На это «сотрудничество» она получила разрешение от партизан, потом они и забрали Надю к себе в лагерь.

У Анны Евдокимовны был еще сын Миша. Тогда ему было десять-одиннадцать лет. Он тоже, как мог, помогал партизанам. Я пошла на задание в Борисов. На всем пути следования до города, в Печах и в самом городе, я должна была вызнать расположение живой силы, машин, танков и любой другой техники немцев. В Печах была расположена шпионская школа абвера. При возможности следовало собрать информацию и о ней. Это задание мной было выполнено. Кроме того, я узнала у Анны Евдокимовны, что можно взорвать водокачку, только для этого нужна взрывчатка.

Вернувшись из города, я сказала обо всем этом Бухову. Через некоторое время я вновь отправилась в Борисов. Мне дали большую корзину, полную продуктов. В этой корзине было двойное дно. Вниз была уложена взрывчатка, сверху – продукты: куры, яйца, мясо, масло, сало, бутылочка «шнапс-тринкена», молоко и кое-что по мелочи. На случай, если бы меня остановили полицаи или на контрольном пункте немцы, я должна была откупиться этими продуктами, а корзину принести А.Е. Белковой. Всегда, когда мы ходили в Борисов на задание, нас провожал кто-то из местных, хорошо знавших дорогу, так как идти нужно было километров 50-60. На этот раз из города пришел сам Василий Старых, чтобы проводить меня, ибо не каждый из местных партизан смог бы нести такую тяжелую корзину, он чувствовал ответственность и понимал, как трудно мне было бы пройти с этой тяжестью такое расстояние.

Василий довел меня до деревни, объяснил дальнейший маршрут, а сам вернулся в город. Мне нужно было, войдя в деревню, идти направо, а дальше ориентироваться самой. Я вышла из леса и увидела, что по дороге в мою сторону едут грузовики с немцами. Машин было много. Возвращаться в лес было поздно, так как меня уже заметили с машин. Мне нужно было свернуть направо и идти по этой дороге, но меня могли остановить и проверить документы. Выход был один – выдать себя за местную крестьянку. Я перешла дорогу. Машины от меня были еще далеко. Я подошла к дому, напротив которого оказалась, так как выбирать дом у меня уже не было времени. Грузовики подъезжали ближе, меня могли окликнуть и остановить. Корзина моя была кстати: пусть думают, что я ходила в лес за грибами.

Подошла к дому, открыла калитку, вошла во двор, потом в хату. Мне повезло. Поверили, не остановили, не проверили документы. За столом на лавке сидел малыш годика полтора, наверное. Я подошла к нему, спросила, где его мать. Карапуз молчал, видно, еще не умел говорить. Я смотрела в окно. Мимо все ехали и ехали грузовики с немцами. Я продолжала говорить с малышом, успокоила его – он разревелся. Наконец-то все машины проехали, я напилась воды и вышла из дома. В доме, конечно же, был кто-то из взрослых, но при виде входящей в дом незнакомой женщины люди куда-то попрятались. Выйдя из чужого дома, я продолжила свой путь. Корзину с продуктами и взрывчатку я доставила в дом нашей связной Анны Евдокимовны Белковой. Водокачка была взорвана.

Однажды наши разведывательно-диверсионные группы потеряли связь с Большой землей. Кончилось питание для раций. Нужно было срочно найти выход. Решили достать батареи в Борисове. Командир группы поручил это задание мне. Стали вместе думать, как пронести этот груз из города у всех на виду. В сумке такую тяжесть нести нельзя, проверят. Перебрали много вариантов и наконец-то придумали. В Белоруссии женщины носят очень большие узлы за спиной. Этот узел заворачивают в большую простыню, один конец которой перекидывают через одно плечо, второй – под другую руку, и на груди оба конца завязывают узлом. Так носить даже очень тяжелый узел удобнее и легче, чем в руках. На этом мы и остановились.

Меня с Василием послали в Борисов за питанием для раций. В город Борисов мы снова пошли к нашей связной – Анне Евдокимовне Белковой. Я осталась у нее, а Василий пошел доставать батарейки для радиостанции. Василий достал шесть батареек, Анна Евдокимовна помогла завернуть их в большую простыню. Упаковавшись, мы вышли из города. По дороге назад едва не угодили на немецкую засаду.

Пересекли поле и помчались к лесу. Снега было очень много и на поле, и в лесу. Добежав до опушки леса, запыхавшись, мы остановились отдохнуть. Был март 1944 года. Дорога была совсем близко, и теперь нам очень хорошо были слышны голоса и шаги. Речь была нерусская. Отдавались какие-то команды, бегало много людей. Чуть отдохнув, мы побежали по лесу. Бежали долго, углубляясь в лес, все дальше от дороги… Нашли партизан. Вот так я и Василий выполнили задание, обеспечив нашим разведывательно-диверсионным группам связь с Большой землей.

Летом 1943 года в городе Борисове провалилась наша группа (группа Василия Старых), так как нашего радиста Николая Колесникова немцы схватили в тот момент, когда он сидел за ключом и проводил сеанс связи с Большой землей. Он оказался в гестапо. На следующей очереди был наш резидент Василий Старых. Но он сам ушел из города, не дожидаясь, когда его возьмут в гестапо. И правильно сделал. Так было всегда. Если хотя бы одного члена группы немцы хватали, то всех членов группы предупреждали, чтобы они немедленно уходили из дома. Николай Колесников погиб. Но, несмотря на зверские пытки, которые ему пришлось вытерпеть на допросах, он все время молчал, никого и ничего не выдал. Фашисты четвертовали Николая Колесникова.

Разведданные партизаны получали и от связных, проживавших в Борисове. Нужно было пройти 50 км по нехожеными лесными тропками и дорогами, не попадаясь на глаза немецким карателям и полицаям. Пройти незаметно возле немецких гарнизонов, засад и полицейских групп, патрулировавших проезжие дороги. А затем надо было вернуться назад, в партизанский отряд. Конечно, без помощи местных партизан выполнить такие задания было сложно. В одном из заданий (июль или август) меня в Борисов провожала местная партизанка Валентина Федоровна Вербицкая, которая хорошо ориентировалась на данной местности…

Часть партизан из отряда Ф.В. Юданова собиралась на боевое задание. Это было зимой. Ехало много подвод. На каждой подводе сидели по три человека. Перед выездом из лагеря ко мне подошёл гармонист Карп (фамилию не помню) с просьбой взять его гармошку во время пути на сохранность. Услышав это, я удивилась: зачем такому высокому парню понадобилось просить маленькую, хрупкую девчонку взять его гармошку на сохранность? Я спросила его об этом. Он объяснил это тем, что мы можем нарваться на засаду, а так как он пулеметчик, то ему нужно будет прикрывать наш отход и ему уже будет не до гармошки.

У меня в то время были французский трофейный карабин и наган мое личное оружие. Я не могла отказать ему в такой просьбе, но оговорилась, что если мне не удастся сохранить ее, то чтобы он не имел ко мне никаких претензий. Он согласился и передал мне гармошку. Мы ехали всю ночь. Стало светать. Среди нас чувствовалась какая-то напряженность. Многие шли рядом с санями в полном боевом снаряжении. Мы ожидали засады, но в каком месте она должна быть, точно никто не знал. Я ехала на первой подводе и не спускала глаз с дороги.

Выехали на широкую просеку, где я увидела двух немцев в белых маскировочных халатах с автоматами наперевес, патрулирующих на просеке и идущих в противоположную сторону. Мы ехали настолько тихо, что немцы нас даже не услышали. Вслед за первой подводой на просеку выехали вторая и третья. От неожиданности мы даже не могли остановить лошадей. С первых подвод люди уже бежали в лес. И тут немцы застрочили из автоматов.

Я соскочила с саней, взяла гармошку и отбежала немного от дороги. За плечами винтовка, в руках гармошка. И вдруг ремешок, скрепляющий гармошку, расстегнулся, и одна половина ее упала в снег. Я нагнулась, подымая гармошку, и невольно нажала на клавиши. Они издали мелодичные звуки, но в трескотне автоматов слышала их только я одна. Как только я нагнулась, винтовка моя сползла с плеча и оказалась в снегу. Я подняла половинку гармошки, а винтовка осталась болтаться на локте. Снова надеть ремешок винтовки на плечо я не смогла, так как руки оказались заняты. Винтовка тащилась по снегу, била по ногам, мешала бежать, а половина гармошки снова упала.

Я отстала от всех и не знала, что с ней делать, так мне далеко не убежать. К немцам подошла подмога, основные силы из деревни, и стрельба усиливалась. Я возилась с гармошкой, но все было напрасно. Кто-то из партизан видел, как я металась с ней, подбежал и помог мне пристроить гармошку в дупло. Ушли мы все благополучно, без потерь, но обоз и гармошка остались у немцев как трофеи. Спустя некоторое время наши хлопцы ездили на то место за гармошкой, но ее там уже не было.

В отряде Ф.В. Юданова проводилась работа по подготовке полицаев для перехода в партизанский отряд с оружием. Вот на такие переговоры и отправилась группа партизан в количестве 20-30 человек, в том числе и я. Переговоры проводили в деревне Метча, в которой раньше стоял немецкий гарнизон. Но партизаны выбили его оттуда, и теперь это была нейтральная зона. Мы надеялись, что полицаи отнесутся к этому серьезно и по-честному. Но все же были и сомнения. Ведь полицаи – это такая публика, которой вроде бы можно было доверять, но и обязательно нужно было проверять, и мнения наши разошлись.

Одни говорили, что они обязательно перейдут к нам да еще прихватят оружия побольше. Другие уверяли, что полицаи хотят заманить нас в ловушку. Но думай не думай, а идти-то нужно. Чтобы не попасть впросак и не нарваться на засаду, мы решили прибыть на место часа на 3-4 раньше намеченного срока. Мы рассуждали так: они хотят перейти к нам – это очень хорошо. Ничего, если мы немного дольше подождем их. А если они действительно хотят заманить нас в ловушку, то они обязательно явились бы часа на два раньше намеченного срока. Если же мы придем после них, то они отправят всех нас на небеса. Нам непременно нужно было опередить полицаев, чтобы оказаться в более выгодном положении.

Так мы и сделали. Пришли раньше часа на четыре. Выставили усиленные посты, особенно в той стороне, откуда должны были прийти полицаи. Остальные разошлись по хатам. В той хате, где была я, хозяин оказался очень радушным и гостеприимным. Он принес бутылку первача и сказал, что есть еще, лишь бы мы пили. Слишком усердно и настойчиво угощал нас, а закусочки-то поставил мало. Даже налил и мне целый стакан. Ему очень хотелось, чтобы я выпила. Это обстоятельство нас очень насторожило и взволновало. В этом мы усмотрели подвох с его стороны. Местные партизаны знали хозяина очень хорошо, он был немецкий прихвостень. Были случаи, когда к нему заскакивали партизаны. У него снега зимой не выпросишь, а тут вдруг первачок. Послали на посты предупредить, чтобы там были начеку.

Вдруг мы услышали автоматную очередь. Завязалась жаркая стрельба. Когда мы вошли в хату, то ни один из нас не выпустил из рук оружия. Как только услышали стрельбу, все сразу стали выбегать из хаты и побежали через огороды в лес. В случае опасности мы предварительно заранее договорились о месте сбора. Мы еще не добежали до леса (а до него было метров 400), как в наш проем между хат, где мы бежали, выскочил полицай с автоматом и стал строчить без остановки. Нас спасли быстро спускавшиеся сумерки. Мы отошли в лес и там собрались все, кроме маленького Мишеньки. Его-то мы и недосчитались. Долго мы искали его, но тщетно, он как в воду канул. В лагерь вернулись без него.

Так неудачно завершились наши переговоры с полицаями. Мне очень запомнился еще один выход отряда Ф.В. Юданова из кольца немецкого окружения. В то время наш отряд был очень многочисленным, и к началу блокировки перебазироваться не успел, а блокировка была в полном разгаре. На массив леса сыпались бомбы, строчили пулеметы, кольцо сжималось. Мы долго шли лесом и к ночи подошли к немецкому гарнизону. Недалеко от гарнизона была река, по которой сплавляли лес. В одном месте был затор, и бревна прибило прямо к берегу.

Выбора у нас не было. Все дороги были перекрыты, и мы могли обойти гарнизон только по этим бревнам. Нас предупредили, чтобы была полная тишина. И все потихоньку стали переходить на бревна. Уже половина партизан была на бревнах, когда один сорвался с бревна и упал в воду. Он пытался ухватиться за бревно, а оно крутилось и било его по голове, выскальзывало из рук. Помочь ему было невозможно, так как мы все стояли на плаву, бревна под нами качались. Чтобы вытащить его, нужна была твердая почва под ногами. А он – второй номер пулеметчика, на нем висели два диска пулеметной ленты, да плюс мокрая одежда – все это прибавляло тяжести.

То один, то другой пытался ему помочь, но у них ничего не получалось, так как на одном бревне стояли несколько человек. Так и пошел он ко дну. Мы все рыдали, никто из нас не двинулся с места, хотя и ожидали, что вот-вот застрочит пулемет. Не помню фамилии утонувшего партизана, так как он только что перешел тогда в отряд из полиции. Да, он был полицаем, но все-таки перешел к нам, и нам было очень жаль его. Наш дальнейший путь и выход из сужающегося немецкого кольца был более благополучным, и все, кроме погибшего пулеметчика, остались живы и здоровы. Делиться на мелкие группы мы не могли, так как слишком большие силы гитлеровцев были оттянуты от фронта и брошены на блокировку, и через эти три цепи не могла прошмыгнуть даже мышь.


Из книги «Мы все поднялись в сорок первом», составители И.Г. Гребцов и А.А. Логинов
М.: Патриот, 2015, с. 67-94 (с сокращениями).



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог