Первые уроки
(воспоминания участницы ВОВ медсестры Кузнецовой Т.Н.)



"Закат забыть не позволит раны…
Лишь правда только на всех одна –
Вся в мире боль… и его изъяны
Слились в том слове – война... война..."

Н. Гребенко

Кузнецова Т.Н.

Перед войной я была студенткой четвертого курса Московского государственного художественного института. Жила как миллионы тогдашних молодых людей, чувствовала себя в центре Вселенной и использовала избыток энергии на физкультуру и театры. Никогда ни в чем не хотела отставать от мужчин. Поэтому занималась в сугубо «мужских» кружках: парашютном и стрелковом, прыгала с самолета и стреляла из станкового пулемета.

Когда началась война, у нас при институте сразу же создали курсы медсестер. В августе мы проходили практику в Боткинской больнице, куда поступали раненые прямо с фронта. В октябре сдали экзамены и получили удостоверения медсестер. 16 октября все мы явились с вещами в коммунистический батальон Ленинградского района. В начале ноября нас подняли ночью по тревоге, и ночью же мы пошли в Тимирязевскую академию. Было морозно. На дорогах гололед. Шли строем, то и дело падали. Моих подруг по институту Люсю Дубовик назначили в стрелковую роту, Лену Гейнц – в истребительную, а меня – в пулеметную. Стрелковая первой пошла на фронт и почти вся погибла, вместе с ней и наша Люся Дубовик. Много лет прошло, а я часто ее вспоминаю. Она была на пятом курсе, умница, отличница, невероятно принципиальная, член партии. Внешне – серьезная, при этом милое, милое лицо.

В тот день, когда уходила Люсина рота, в батальон пришел представитель НКВД и предложил мне идти в партизанскую группу. Я подумала: кто-то должен быть медсестрой в такой группе – почему же не я? И согласилась. Нас, 16 человек, поместили в казармах в Марьиной роще. Командиром группы стал старший лейтенант С.П. Рипинский, комиссаром – старший лейтенант А.И. Карапузиков. Невольно казалось, что эта фамилия – прозвище. Комиссар был огромного роста, умный, находчивый и красивый. Он быстро завоевал наше доверие. Это был настоящий русский чудо-богатырь.

13 ноября наша группа первый раз пошла на задание в район Наро-Фоминска. Остановились в деревне Мякишево. Суровая фронтовая обстановка, холодина, снег, занятые люди. В ту же ночь группа пошла на задание, а меня, Гришу Вишнякова и бойца по прозвищу Стеклянка не взяли. Командиру стало нас жалко как самых малых. Как мы yи протестовали – ничего не вышло. Задание группа не выполнила. Убили у нас одного славного парня, а второго, В.М. Полина, ранило в ногу. Его привезли в деревню. Я его перевязала. Тяжело было видеть всего в крови не какого-то абстрактного раненого, а человека, которого знаешь, и еще тяжелее знать, что другой человек погиб. На следующую ночь вместе с армейской разведкой мы должны были пройти в тыл к фашистам. На четвертом километре шоссейной дороги надо было ждать наступления с фронта и, когда немцы побегут, взять «языка». Каждый из нас понапихал к себе в карманы веревок – вязать «языка».

Я все время старалась не отходить от Рипинского. И на счастье. При мне он проверял маршрут по карте, и я волей-неволей заметила расположение линии фронта, шоссейку, а потом, когда мне пришлось плохо, вспомнила, как все это расположено по отношению к линии фронта. Одеты мы были в ватные черные брюки и телогрейки, шапки-ушанки. Из оружия почти у всех винтовки, только у командира и комиссара были автоматы. У меня были граната РГД и револьвер «наган». Санитарная сумка.

Ночь была изумительной красоты, взошла полная луна. Фронт проходил по реке Наре. Она уже стала. Шли прямо по льду, при ярком освещении. Мне казалось чудом, что нас могут не заметить. Прошли благополучно и столь же благополучно почти дошли до шоссейки. Немного не доходя до нее, разведчики донесли, что впереди землянки – очевидно, вторая линия обороны врага. Рипинский послал армейских разведчиков искать проход, так как они говорили, что все тут знают. Увы! Эти землянки и для них оказались неожиданностью.

В 2 часа ночи с фронта раздалась довольно интенсивная стрельба, но, к нашему горькому сожалению, «языки» не побежали. Горя нетерпением, мы долго ждали, не покажутся ли «языки», но никого не было, и вновь я спрятала приготовленные веревки. Это все-таки было первое наше задание, все были неопытные. Когда часа в 4 утра, проведя глубокую разведку, Рипинский приказал выходить обратно, на нас обрушился со всех сторон автоматный огонь. Возможно, гитлеровцы стреляли разрывными пулями, которые в лесу создавали видимость окружения, так как, ударяя в деревья, они рвались с оглушительным звуком. Я шлепнулась, как лягушка, рядом были Карапузиков и несколько наших партизан.

Нас, очевидно, не заметили, бой переместился куда-то в сторону. Там слышались взрывы гранат, и раненый немец дико кричал: «Майн гот!» Наш чудо-богатырь Карапузиков повел нас на эти звуки, но, не доходя до участка боя, мы наткнулись на фашистов. Они кинули осветительную ракету и подняли дикую автоматную стрельбу, не давая приблизиться к линии фронта. Осветительные ракеты, команда по-немецки, ливень автоматных очередей – все это было внове и не давало сил соображать. Карапузиков приказал залечь под елки, молча пропустить немцев и тогда повернуть в наш тыл. В этот момент мы выскочили как раз на то самое шоссе, к которому стремились ранее.

Карапузиков приказал перебежать через шоссе и залечь там под маленькими пышными елочками, ибо на этой стороне был частый мелкий осинник, где нельзя было укрыться. Бегом кинулась под елку. Через несколько секунд я услышала крик Карапузикова: «Таня, назад! Немцы!» В то же мгновение по голосу Карапузикова ударили автоматы с моей стороны шоссе, прямо из-под соседней со мной елочки. Карапузиков ответил тоже длинной очередью, а потом все смолкло. Немцы покричали что-то, а потом кинулись на ту сторону, очевидно за Карапузиковым.

Я прямо замерла от ужаса. Осталась одна! Что делать, куда деваться? И уже светало... Я услышала громкую немецкую речь, на шоссе выскочили пять немцев. В первый раз я их увидела. Хотя и смотрела на них, может, одну секунду, но запомнила «а всю жизнь. Здоровые, в сизых шинелях и касках, с птичками на рукавах и с автоматами. Я ткнулась головой в землю, чтоб не видеть, как они меня стукнут. Но они пробежали мимо, не заметили меня. Я даже не сразу поняла, что под низкой елочкой меня не очень-то разглядишь.

Политрук Гончаренко Я.П., первый слева

Несколько минут я приходила в себя, а потом, наконец, сообразила, что надо уходить отсюда: ведь это шоссе, по которому сейчас начнется движение, и незамеченной здесь долго не останешься. Огляделась кругом, благо лес был не очень большой и частый, увидела полянку с кучами хвороста на ней и надумала (тут, верно, помогло мне чувство художника) лезть под хворост и ждать ночи. Кругом было тихо и еще не совсем рассвело. Я ползком подобралась к ближайшей куче, раскрыла санитарную сумку, вытащила вату и разложила ее на свой черный костюм. Конечно, на всю меня ваты не хватило, закрыла сапоги и наиболее человеческие части тела. Потом взвалила на себя эту вязанку хвороста, вытащила гранату, вставила в нее запал и поставила на боевой взвод. И все.

Целый день я недвижно лежала рядом с шоссейкой и замерзала. Целый день смотрела, как ходят и ездят немцы. Правда, я настолько неуверенна была в своем укрытии, что мне просто не верилось, что меня не видно. Наверное, душевное напряжение и берегло от холода. И как только кто-нибудь поворачивал голову в мою сторону, я закрывала глаза и считала, что все уже кончено. Один раз прямо через поляну, буквально чуть не споткнувшись об меня, прошли два офицера в высоких фуражках. Они говорили друг с другом и прошли, даже задев мою кучу хвороста. Будь я опытным человеком, это была бы хорошая позиция для серьезнейшей разведки. Но я была так напугана, что даже не могла сосчитать, сколько тут немцев, десять человек или сто...

Было солнечно и морозно. Ни есть, ни пить не хотелось. Мороза тоже особенно не чувствовала. Только засыпала на короткое время, но что это был за сон! Один раз услышала писк и увидела у самого носа рыжую мышку. Она несколько минут посидела около меня, за что я ей благодарна была очень. Когда начало смеркаться, я стала приходить в себя. Мне кажется, что весь день я была в каком-то бессознательном состоянии, Потом стала думать, что же делать? Стала вспоминать расположение фронта, реку Нару, шоссейку, как все они по отношению к верху карты, где север, расположены. Поняла, что надо идти точно через шоссе прямо. И после этого решила, что не надо ждать полной темноты, а как только смеркнется, смело идти через шоссе, немцы тогда подумают, что это кто-то ихний.

Встала, а ноги не идут. Или отлежала, или поморозила (впоследствии оказалось, что поморозила). Прямо как слон пошла, не сгибая ног. Где-то рядом говорили немцы, но и правда, никто меня не окликнул. И только когда я опять попала в лес, почувствовала снова страх. Все ж отыскала Полярную звезду, разобралась, где восток, куда идти. И потащилась. Луна опять вылезла, я сориентировалась и стала перебегать от дерева к дереву. Всем сердцем стремилась к своим, но вскоре угодила прямо в расположение немецких землянок. Куда ни гляну, из-под земли трубы, а из труб – искры. Еле выбралась. Потом небо затянуло тучами. Я потеряла направление и стала просто ползать по лесу. Потеряла и представление о времени. Казалось мне, что уже рассвет скоро, нужно искать опять кучу хвороста.

Совсем замоталась. Выручили меня сами немцы. В одну из моих перебежек вдруг прямо мне навстречу «Хальт! Хальт!». Я шлепнулась на землю, и я меня полетели две гранаты. Одна разорвалась метрах в трех, а другая где-то сзади меня, тоже близко. Меня колыхнуло воздухом, но, к счастью, не задело ни одним осколком. Слышу, немцы тихо переговариваются. У меня в руках была граната на боевом взводе, как она не взорвалась, не знаю. Кинуть ее с лежачего положения, да еще такого неудобного, я не могла. Оглянувшись, я хотела привстать, терять мне уже было нечего. Уже думалось, все – сейчас кину гранату, только боялась в дерево попасть. И когда приподнялась, вдруг увидела, что тут же, под носом у меня река, что я буквально лежу на берегу.

Я собрала все силы и кубарем скатилась на лед. Кинулась на ту сторону. Фашисты били в меня из автоматов, а с того берега отвечали трассирующими из пулемета. Бегу, а сама думаю – там, наверно, тоже немцы, раз в меня стреляют. И не знаю, Нара это или еще какая река. Упала уже на тот берег – отдышаться не могу и не знаю, где я. Вдруг услышала, кто-то шепотом ругается по-русски. Я вскочила, да как заору как оглашенная: «Здесь русские?» На меня сразу: «Тише, тише».

Два человека. Мне показалось, что один из них Рипинский. Я ему: «Кто это?», а он мне представился: «Младший политрук Ковалев!» – и даже козырнул. Я этому Ковалеву на шею кинулась, да прямо как была, с гранатой в руке. Напугала, наверное, беднягу. Помню, что спросила, как его зовут (нашла тоже время), а он мне мило ответил: «Шура». Я его попросила разрядить гранату, так как сама не могла: руками не владела, да и граната, наверное, тоже, к моему счастью, примерзлась и не снималась с боевого взвода. Сколько я с ней падала, а ведь достаточно тряхнуть рукой, чтобы все было кончено. Вот так-то я попала к своим опять. Такого счастья я не испытывала больше, наверное, ни разу в жизни.

Отвели меня в землянку командира батальона. Посмотрели они на эту сонную «красавицу», расспросили, попробовали узнать у меня что-нибудь деловое о фашистах и махнули на меня рукой, поняли, что я не в себе. Есть у них нечего было, но я и не хотела. Только спать. Они меня уложили на нарах таких глубоких, теплых, лучше не бывает. И я уснула, как провалилась. Утром разбудили, сказали, что пришел за мной мой командир. Комбат дал мне свою шапку, так как я свою потеряла. Оказалось, что изо всей нашей группы и группы разведчиков в первую ночь вернулось 5 человек. Рипинский с Вишняковым и Карапузиков с двумя бойцами. А на следующую ночь вышла я одна. Вот так-то печально кончилась для нас ловля «языков».

Для меня это задание очень памятно, поэтому и пишу о нем так подробно. С тех пор я, столько пережившая в одиночестве, старалась не отставать от отряда. И все же отставала – такова участь медсестры. Но зато с тех пор я никогда не теряла головы. И с тех пор я поняла, что можно укрыться от наблюдения и самой смотреть во все глаза, не теряя сознания от страха.

К моменту нашего возвращения в Москву из этого похода нас уже поджидала группа новых бойцов-диверсантов. В этой группе четыре обстрелянных «воробья» пользовались почетом и уважением. Особенно тепло относились ко мне, самостоятельно выбравшейся из немецкого тыла. Знали бы они – как! Потешились бы доброй шуткой над храброй «воробьихой».

В декабре фашистов погнали от Москвы. 13 декабря получили приказ двигаться на задание. Народу шло много, мне казалось – весь полк. До фронта дорожка была тогда близкая. Полк ехал эшелоном до станции Кубинка на можайском направлении. В Кубинке выгрузились. Там же выяснилось, что через фронт действительно пойдет почти весь полк. Командовал нашей ротой Иван Иванович Глухов. Он был очень приятный человек, веселый, румяный, мастер стекольного завода, который привел в наш полк почти всех рабочих своего цеха, его там все уважали. Скоро стали его уважать и все мы.

В Кубинке впервые увидела войну как она есть. До тех пор я ничего не видела днем, так как мы и к фронту приезжали ночью, и переходили фронт ночью... А тут 10 часов утра – только что погнали фашистов, полусгоревшая деревня, убитые лошади, неубранные трупы. Огромное количество людей, машин, орудий. Мы были на лыжах. Пошли. Километра через три по дороге зашли в деревню, сплошь забитую нашими войсками. В это время на деревню налетели вражеские пикирующие бомбардировщики. Деревня стоит на открытом поле. Если бы все кинулись из нее – фашисты могли бы всех перестрелять из пулеметов. Приказ был – оставаться в деревне. 23 самолета выстроились кругом и один за другим заходили на бомбежку. И.И. Глухов приказал мне лечь головой под косяк двери и не подниматься.

В это время бомба попала в дом напротив, а я знала, что там расположились ребята нашей роты. Душа не вынесла. Вскочила и побежала туда. Убиты были двое. Я стала перевязывать раненых. Первые мои перевязки, да еще когда кругом все гремит и валится. Потом прибежал врач В.С. Вознесенский, стал показывать, как лучше. Помню, что я перевязывала нашего парня, у которого осколком бомбы пробило обе щеки и перебило язык. У меня были индивидуальные пакеты, и как я их ему ни накладывала, они проваливались в щеки, и я ничего не могла сделать.

А кровотечение было ужасное. Помню, кто-то рядом сказал: «Да она не умеет». И я действительно не умела. Да с такой раной, наверное, и умелый не справился бы. В конце концов, я замотала ему голову двумя полотенцами, совершенно красными от крови. Потом уже, месяца через два, он приходил в полк, благодарил меня. Только не знаю, за что, это была действительно безобразная перевязка. Представляете, починили пария: и язык сшили, и все у него во рту было искусственное, но ничего, выглядел неплохо.

Таких страшных ран, как при той бомбежке, мне больше за все время не приходилось видеть. Бомбежка кончилась, двинулись мы дальше. Было это примерно в километре от фронта. Идем, а по дороге один за другим идут раненые с фронта, совсем не перевязанные. Мороз ужасный был, больше 40°. У меня сумка, полная пакетов. Стала ко мне целая очередь на перевязку, где-то под деревом, в чистом поле.

Подходит боец – у парня в голове осколок. Я сняла с него шапку и вместе с ней выдернула и осколок. Замазала йодом, завязала, говорю: «Иди в санбат», а он – куда там! Доволен, что осколок уже вынут, завернул его в платок и обратно в часть. А может, у него голова пробита? Глухов меня ругает, говорит: «Отстанешь от нас». Потом махнул на меня рукой, сказал, чтобы искала деревню Морево, там остановка.

Пока иссяк поток раненых, часа два прошло. Потом еще еле тащится паренек. Кровь течет из рукава. Я попыталась освободить руку от одежды, чувствую перелом кости. Стала пороть рукав, а там прямо кусками кровь, а из раны артериальная хлещет. Я жгут завязала, а парень потерял сознание. Видимо, большая потеря крови. Что мне с ним делать? Мне же своих догонять надо. Мимо едет тяжелое орудие. Спросила у командира, знают ли они, где здесь санбат. Сказал, что им по дороге. Стала его просить, чтобы взяли парня на орудие, а то замерзнет. Ни в какую не берут. Говорят, некогда возиться.

Я просила, умоляла, уж и плакать стала – не действует. И вот тут-то со мной случился грех. Сроду не ругалась и не умела, а тут вдруг среди слез выругалась, да так глупо и неумело, что это даже каменного командира развеселило. После сего положили моего парня на орудие и повезли. Не знаю, жив ли он остался. Если жив, может, и поминает добрым словом.

Пока я добралась до Морева, еще два раза попадала под бомбежки и осталась с совершенно пустой санитарной сумкой. Уже перевязывала теми пакетами, что были у самих раненых, если они были. В Мореве наши собирались на переход линии фронта. Я измучена была до чертиков. Пошли. На лыжах. Переходили Москву-реку. И на 28 километров в тыл к фашистам зашли. Шла и не знала, сплю или нет. Ног совершенно не чувствовала. Помню, удивлялась, почему это снег то зеленый, то красный. Только потом сообразила, что это от ракет.

К утру забрались в какую-то глухомань, и до того все измучены были – повалились под елки, даже есть не стали, уснули. Но очень быстро пришлось вскочить. Началась стрельба. Комвзвода Костя Цепков побежал узнать, что случилось. Оказывается, на наш лагерь набрела группа фашистов. Боевое охранение подняло тревогу. Фашистов перестреляли. Костя говорит: «Таня, там много раненых, беги скорее». Я ринулась туда – раненых много, да еще под кустами в густом лесу. Собрала 12 человек и пятерых наших бойцов убитых. Двоих раненых бойцов, которые стояли в боевом охранении, я знала хорошо. Это были Мучник и Саша Кулагин. Мучник был ранен в обе ноги и в грудь.

Пока я перевязывала раненых, стало темнеть. Подошел какой-то командир и приказал мне вынести раненых в наш тыл и убитых тоже. Сказал, что дает мне 40 автоматчиков как носильщиков и охрану. Нет ни одного раненого, который сам мог бы идти. На чем их нести? Попросила у командира, чтобы дали мне по четыре лыжи на раненого. Стала эти лыжи связывать чем попало. Уже ночью тронулись в обратный путь. Одна легкораненая у меня была, наша сандружинница Вера Тихомирова. Ее какая-то шальная пуля в лоб, спасибо вскользь, ударила, голова у нее болела, но идти она могла. Я попросила ее, чтобы она следила за первой половиной нашей колонны, чтобы не уронили и не обморозили кого, А то идти-то по бурелому.

Сама осталась охранять вторую половину. Растянулись мы чуть не на два километра. На каждого раненого и убитого – по два человека, да головной дозор, да охрана, вот тебе и 40 автоматчиков. Не знаю, откуда у меня сила бралась, ведь уже двое суток без сна, да в таком напряжении все время. Просят пить – пить нечего, снегом раненого не напоишь. У самой весь рот ссохся. Догнала Мучника – там валенок с его ноги потеряли и не видят. Нога как камень. Содрала вещевую сумку, вытащила белье, все, что можно, на него навертела.

К утру добрались до Москвы-реки. От радости, что почти дома, охрана моя кинулась на лед и стала долбить прорубь саперными лопатками, чтобы добыть хоть чуть воды. Столпились вокруг с котелками. В этот момент нас накрыл минометный огонь, подхватили раненых и на ту сторону. Только на нашем берегу я познакомилась с командиром моих носильщиков и охранников. Оказалось, политрук Я.П. Гончаренко. Он мне предложил оставить тяжелораненых и обмороженных в деревушке, а остальных, «ходячих», послать в Морево, еще 5 километров, с тем, чтобы они прислали лошадей за нашими тяжелыми.

Отправили мы людей, а сами, я и Гончаренко, потащили наших раненых в деревню. Только тут разглядели, что от деревни осталось несколько домов. Наладились мы в первый дом. А там — штаб батальона, обороняющего этот участок. В это время начался обстрел деревни из минометов, артиллерии и даже пулеметов. Фашисты сидели напротив, на той стороне. Тут-то я с ужасом убедилась, что ни обогреть, ни напоить раненых не могу. В избе выбиты все окна и двери, за водой к реке не подойти. Снег растопить можно только в котелке, но снег весь черный. Все же наскребла из разных углов снега, кое-как напоила. Мучник в сознание не приходит. Я сижу, тру ему ноги, Гончаренко оттирает остальных. Только Мучник никак не поддается...

Лошади подошли, но стали в двух километрах в лощине, не могут ближе подойти из-за огня. Гончаренко починил какие-то санки, которые валялись около дома, и мы с ним под огнем, бегом стали перевозить раненых к лошадям. Первыми перетащили Мучника и еще одного бойца из батальона, раненного в живот.

Бегали удачно. Только в одну из таких перебежек, когда возвращались обратно, у самого нашего дома рядом с нами ударила мина. Я упала, а когда поднялась – вижу, мой политрук валяется в снегу и стонет. Я его еле затащила в избу. Пока расстегивала его одежды, вся измучилась, думала, теряю единственного помощника. К счастью, никакой раны у Гончаренко не оказалось. Просто он упал на что-то твердое и очень сильно ушибся. Он пришел в такой восторг от того, что не ранен, что и лежать не стал, несмотря на сильные боли в области живота. Стали мы с ним бегать по-прежнему, хоть он и корчился от боли.

Только поздно ночью переволокли всех раненых. Одни сани, как наполнили, отослали сразу, а другие нагружали более легкими ранеными. Что такое мне казалось тогда «более легкие» – можете себе представить: последним перевозили Сашу Кулагина, у которого было восемь ранений – в руки, ноги, спину, бок, спасибо, не проникающие, а касательные. Но он весь был истерзан пулями. Впоследствии он приходил в полк и даже писал мне.

Раненых отправляли в армейский санбат. Поэтому мы с Гончаренко уже поздно ночью вдвоем отправились в Морево. Не помню, как дошли. Пришли под утро. Я сразу отыскала нашу санчасть, но там все спали, и я повалилась на пол, прямо, где стояла, спать. Трое суток без сна и отдыха, под огнем и в тяжелой работе сказались. Я до того распухла, что сама себя не могла узнать. Утром еле поднялась. Меня никто в санчасти не знает. Пошла к врачу. Стала рассказывать, а он ничего не понимает. Говорит, что ему никто о нас не говорил, что раненых привела Вера Тихомирова и сейчас она отправлена в санбат. Утром пришел Гончаренко проведать меня.

А через два дня снова пошла в тыл с другой группой, не знала в ней ни одного бойца. Было нас 40 человек. В какой-то деревушке у Москвы-реки дожидались ночи. Тут командир батальона, который держал эту деревушку, передал приказ нашему командиру о помощи ему в захвате деревни на противоположном берегу: народу у него было меньше 30 человек. Две ночи мы ходили на эту деревушку. Тот берег был крутой, фашисты полили его водой, взобраться не было никакой возможности, а по реке они садили из тяжелых минометов.

Во вторую ночь к нам присоединилась еще одна группа полка. С нею была Верочка Тихомирова с завязанным лбом, В ночь, когда они пошли с нами опять в атаку на эту проклятущую деревню, Верочку вторично ранило осколком мины в глаз. У нас было много раненых и убитых. Мы получили приказ возвратиться в Морево. Там, в нашей санчасти, оказалось много больных, в основном желудочных. Я думаю, это от того, что пили всякую воду, где ни попало. Меня оставили с ними, а через три дня пришел приказ отправляться в Москву. Как раз к Новому году.

Мне к Новому году подарили невероятно прекрасный подарок – большой шелковый мешок с конфетами и грамоту с надписью: «Лучшей медсестре батальона». Всего 11 таких подарков пришло в полк, и один из них получила я.


Из книги "В час испытаний. Воспоминания ветеранов", составители:
Букштынов А.Д., Золотарёв В.Б. и др. М., "Московский рабочий", 1989 г.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог