Воспоминания разведчика Кузнецова Е.В. (начало войны)



"Всё, что отдали Вы,
Всё, что Вы в грозный час испытали, –
Ни гранит и ни бронза
О том не расскажут сполна.
У героев живых
На груди ордена и медали,
А погибших в боях
Под курганы укрыла война."

Б. Жаров


В мастерской у Виктора Титова

Кузнецов Евгений Васильевич – помощник начальника штаба по разведке (ПНШ-2), офицер 384 отдельного пулеметно-артиллерийского батальона (ОПАБа) 161 полевого укрепрайона (ПУРа).

Август 2013 год. Разговор по телефону.

В.Т. Добрый день, Евгений Васильевич! Я – Вадим Титов, сын художника Виктора Титова, ветерана 406 ОПАБа 161 ПУРа. Мы с Вами договорились о том, что можно будет взять у Вас интервью. Если Вы не против, я запишу нашу с Вами беседу на диктофон и впоследствии опубликую. Начать интервью хочу с фотографии, которую я нашел в архиве отца. Это фотография трех ветеранов-москвичей, офицеров 161 ПУРа, на которой мой отец снят с Вами (Вы находитесь в центре) и Александром Кунаевым 4 мая 2000 года перед памятником Г.К. Жукову на Манежной площади в Москве. Что Вы можете рассказать о службе этих трех москвичей-ветеранов, прошедших с 12 августа 1941 года по 9 мая 1945 года практически один и тот же боевой путь, и о дальнейшей вашей дружбе после окончания войны?

Е.В. Да, я прекрасно знаю и помню Вашего отца. Нас было трое москвичей: Саша Кунаев, я и Виктор Титов, с кем мы вместе служили в 161 ПУРе. С Вашим отцом, несмотря на то, что мы вместе были в Белёве, где проходили первичную подготовку, и вместе обучались в Рязанском пехотном училище (РПУ), после чего попали в 161 ПУР, я лично в годы войны знаком не был. Мы с ним познакомились уже после войны, как ветераны 48-й армии. Я неоднократно был в его художественной мастерской в Новогиреево, и он у меня дома в гостях на Минском шоссе. Я знаю, что Ваш отец умер, и из москвичей-ветеранов 161 ПУРа я остался один.

Кроме того я приготовил для Вас одну новость: Ваш отец и третий, с кем мы контактировали, Саша Кунаев ветеранами 65-й армии не числились, они числились ветеранами 48-й армии, потому что во 2-ом Белорусском и в 1-ом Белорусском фронтах, в состав которых входил 161 УР, 65-я и 48-я армии шли параллельно – бок о бок. Меня тоже числили то в 48-й армии, то в 65-й армии, впоследствии, после того, как меня туда пригласили, я попал в Совет ветеранов 65-й армии, а Ваш отец и Кунаев остались в 48-й армии, вот так!

Виктор Титов, Евгений Кузнецов и Александр Кунаев. Москвичи, курсанты РПУ им. Ворошилова. Ветераны 161 ПУРА 2000 г.

В.Т. Большое Вам спасибо за эту информацию. Мой отец тоже числился ветераном 65-й и 48-й армии, Вы правы. 406-й ОПАБ, в котором мой отец командовал взводом 2-ой пулеметной роты, относился к 65-й армии. За участие во взятии населенного пункта Вулька-Залеска на Наревском плацдарме мой отец был представлен к ордену Отечественной войны II степени (ОВ-2). Но лично генерал-полковник П.И. Батов, командующий 65-й армией, в наградном листе от 20 декабря 1944 года зачеркнул «ОВ-2» и сверху написал «А. Невский» (орден Александра Невского), которым его и наградили.

Е.В. Этот плацдарм я хорошо помню. На этом плацдарме я попал под вражескую артподготовку, когда немцы готовились наступать в нашем направлении. И, конечно, было большим счастьем то, что я оказался именно в этот период в первой траншее. Меня послали от нашего штаба 384-го ОПАБа, для того чтобы солдаты, сидя в траншее, не чувствовали себя одиноко. И я пошел их проведать и поговорить с ними. В это время началась артподготовка немцев, слышу, мне кричат солдаты (смеется), а я тогда до них еще не дошел: «Товарищ старший лейтенант, идите к нам!». Их сидело трое под маленьким навесом – жердочки, солома и сверху небольшой слой земли, который мог предохранить от осколков. И вот на Наревском плацдарме я провел с солдатами в первой траншее весь период артподготовки. Так что я прекрасно знаю, что это такое! И, конечно, когда закончилась артподготовка, в нашей траншее половины солдат уже не было в живых.

Отец Кузнецов Василий Сергеевич

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, с самого начала: о Вашем детстве, родителях, учебе, о первом дне войны, который Вы помните.

Евгений Кузнецов с сестрой Тамарой

Е.В. Самый первый день… (задумался). Я москвич, но родился я в Московской области, в Верейском районе (это по Минскому шоссе). Вот здесь моя родина! Наш Верейский район ранее был Можайским, а сейчас он называется Рузским районом. Мое детство – это деревня Шелковка (рядом с железнодорожной станцией Дорохово). Там, где проходит Можайское шоссе, переезд такой горбатый через железную дорогу, там и была наша деревенька Гранино. В 1927 году (а я 1922 года рождения) у нас в деревне произошел пожар, во время сильнейшей грозы от молнии загорелись соседи, потом мы, в результате этого пожара мы сгорели дотла. Моей матери, как погорельцу, выдали по ордеру детские яловые сапожки. Это были шикарные яловые сапожки! Хоть они и были мне маловаты, от них отказаться я не мог, поэтому сказал, что они мне хороши.

Поскольку после пожара у нас ничего не осталось, мы переехали в Москву и стали жить в комнате отца площадью 17 кв. м. До нас он жил один в 17-ти метрах, а мы приехали все. Детей было пять человек (старший брат Иван, я и сестры – Таисия, Тамара, Капитолина) и родители (смеется). Семь человек на 17-ти метрах! Так мы и оказались в Москве.

Старший брат Евгения - Кузнецов Иван

В детстве с моим братом произошел несчастный случай, после которого он остался инвалидом. В деревне ребята любили устраивать фейерверк: набивали негашеной известью бутылку, закупоривали ее как следует и клали на солнышко. Когда одна из таких бутылок взорвалась, Ивану осколком выбило глаз, хотя он и стоял вдалеке.

Кузнецов Евгений с сестрами

Мой отец, Василий Семенович Кузнецов, с мальчишек, как это водилось в давние времена, работал в Москве. Он был гравером по металлу и делал иконы: не ту часть, где лик божий на доске писали, а делал оклады (это гравировка и давление). Вот таким был мой отец! Оплата отцу выходила из конечной стоимости иконы. Он работал по серебру (из него он сделал свой портрет и другие интересные вещи), а также по алюминию и латуни. На оклад шел очень тонкий металл, который подавался с помощью давления. Работа была очень интересная. Попал он туда с мальчишек и, как всегда бывает, бегал два года по хозяйству (помогал хозяйке), а потом его стали сажать за верстак. Моя мать Прасковья Максимовна Кузнецова занималась сельским хозяйством, а также была членом партии.

И вот я, окончив в 1937 году семь классов, поступил в техникум. Окончание техникума пришлось на 26 июня 1941 года, когда уже шел четвертый день войны. Первый день войны, когда немецкая авиация совершила свой первый налет на Москву, я запомнил в мельчайших подробностях, я тогда находился на фабрике (после сдачи экзаменов я сразу попал на фабрику механиком цеха), которая располагалась на Арбате. В цехе было жарко, так как окна были заклеены бумажными полосками, и я спустился вниз, для того чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть несколько минут. И вдруг грянул как гром, фабрика задрожала. Раздались крики, я бросился на верх, чтобы узнать, что случилось. Тогда фабрика устояла – она кирпичная была, хоть и старая.

Потом началась запись добровольцев на фронт. Записывались многие, пошел и я, но это было уже немного позже, где-то в начале июля. В райвоенкомате мне сказали: «Вы не торопитесь, ваша судьба решена, и мы вас скоро вызовем». И 9 августа 1941 года меня вызвали с вещами. В день отъезда дома были отец (так как на начало войны ему было уже за 60, его на фронт не забрали) и сестра Капа. Сестра пошла меня провожать в сборный пункт, а отец напутствовал меня вот такими словами: «Да, жаль, что ты такой длинный у нас уродился (мой рост 1 метр 90 см). Ну разве ты вернешься с таким ростом с войны?! Тебе каждая траншея будет по колено» (смеется).

С таким напутствием я пришел на сборный пункт. Там началась комплектация команд: кто танкисты, кто артиллеристы и т. д. Сначала я был записан как артиллерист – по росту, наверное. Затем меня вызвали в военкомат для уточнения моего образования. Я сказал им, что закончил техникум, на что капитан, который со мной беседовал, спросил: «А вы математику хорошо знаете?». Я скромно ответил, что первые два года изучал общие дисциплины, а следующие два – специальные. Это решило мою судьбу (смеется). Капитан перевел меня из артиллерии в пехоту за то, что я не знал математики. Во время войны я артиллеристов с четырьмя классами образования, но старше меня по возрасту, видел великое множество (смеется). И из пушек они прекрасно стреляли! Вот так в военкомате решилась моя судьба, и я из артиллерии был перенаправлен в пехоту. Последняя команда, которая комплектовалась на сборном пункте, была самая большая и самая выпившая (смеется). Я сразу понял, что попал в пехоту. Вот самое начало.

В.Т. Передо мной красноармейская книжка отца. Зачитываю: «Рязанское пехотное училище имени товарища Ворошилова. 2-ой батальон 6-я рота». А в какой роте проходили службу Вы?

Е.В. Молодец, что сохранил все документы. У меня таких артефактов нет. Я уже не помню. Для интереса я хочу Вам рассказать еще один случай, произошедший до училища, когда меня вызвали в райвоенкомат. Смотрю – собрана команда из тридцати человек, и тут нам говорят: «Поехали!». «Ну поехали, а куда?». «Узнаете, когда приедете!». Приезжаем в центр и видим вывеску – «Институт восточных языков». «Вот это да!». Приводят нас в аудиторию, раздают бумагу, ручки, карандаши и говорят: «Будете писать диктант!». Мы спрашиваем: «Что такое?». Нам отвечают: «Это не ваше дело. Пишите!». И нам такой закатали диктант, что из тридцати человек на положительную оценку написал только один! И то мы потом узнали, что его папа работал в Министерстве иностранных дел. После диктанта мы спрашивали: «Ну для чего? Куда? Что?». В ответ мы услышали, что эта группа набирается для изучения китайского языка. Тут как все закричали: «Что вы! Что вы! Мы все на фронт, мы не хотим изучать китайский язык!».

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, где Вы проходили первоначальную подготовку и чему Вас обучали в ходе этой подготовки?

Е.В. Поскольку курсанты, которые учились в Рязанском пехотном училище, еще не были выпущены и место пока было занято, нас привезли в запасной полк в Тульской области, в город Белёв, где мы пробыли месяц, проходя первичную подготовку. Здесь нас в первую очередь обучали пользоваться противогазом. Кроме того мы бегали по наплывным дорожкам, занимались строевой подготовкой, с помощью «мышеловки» (трубы из колючей проволоки, в которой можно было только ползти) нас обучали переползать на местности.

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, какие воспоминания остались у Вас о периоде обучения в РПУ?

Е.В. У нас была очень интересная команда, сформированная из выпускников техникумов и студентов высших учебных заведений, многие были с законченным высшим образованием. Были даже музыканты и инженеры. Я, как и твой отец, были там самыми молодыми. Так как деньги у нас у всех были, в конце дня, после окончания занятий, я, как самый молодой, бегал за водкой (смеется). Лез под колючую проволоку из запасного полка, покупал «горькую», и мы на голых (никаких матрасов и подушек не было) двухэтажных полатях лежали головой на своих мешках, пили и пели песни. Помню, был среди нас музыкант из струнного оркестра Радиокомитета по фамилии Мартенсон, который мне как-то сказал: «Женя, если ты останешься живым, попробуй петь». Живым я остался. Будучи самым высоким, я был направляющим во взводе, к тому же я прославился как запевала. Так что в Рязанском пехотном училище я, естественно, был заметным человеком.

Осенью, будучи в Рязанском пехотном училище, я узнал, что на фронт ушел мой старший брат Иван. Конечно, его, как инвалида, никто бы не взял, но он был патриотом и говорил: «Как это так? Все, даже женщины, идут на фронт, а я тут с бабами буду сидеть». Позднее я узнал, что Иван погиб под Смоленском.

В.Т. Что за неприятная история произошла зимой 1941 года с командиром взвода лейтенантом Кузнецовым?

Е.В. Помню-помню. Был такой очень симпатичный, молодой парень. Он окончил это училище, и его оставили преподавателем. Он ходил в любую погоду в хромовых сапогах и даже в 40 градусный мороз в этих сапогах проводил строевую подготовку. Все курсанты жаловались на него. А потом он отморозил ноги, и его осудили, потому что он это сделал умышленно, для того чтобы не попасть на фронт. По решению суда он был разжалован и отправлен в составе маршевой роты на фронт.

В.Т. Евгений Васильевич, что вы можете сказать о продуктовом довольствие курсантов? Хватало ли пайковой нормы?

Е.В. В Белёве кормили нормально, питание было тыловое – не фронтовой паек. А вот в РПУ кормили соевой баландой. Становились в очередь к раздаточной на кухню, и каждому по очереди наливали в котелок. И вот там было очень голодно. Но была в этом городе очень добрая женщина – заведующая столовой, которая всегда подкармливала нас.

Стрельбище было у нас на берегу реки Оки, стрелять нас учили не только из винтовок и автоматов, но и из ручных и станковых пулеметов. Причем пулеметы и все вооружение у нас были времен Гражданской войны. И даже в УРе, когда мы уже вооружались под Казанью, нам дали ручные пулеметы фирмы «Льюис» (у этих пулеметов на стволе была труба для охлаждения), и только потом их заменили пулеметами Дегтярева.

Во время стрельбищ к пулеметам всегда была очередь. Отстрелявшись, мы ждали до конца, когда отстреляются другие, чтобы потом вместе вернуться в казарму. Ребята мы были молодые, шустрые. И вот кто-то пронюхал, что на железнодорожной станции, находившейся рядом, есть столовая. В этой столовой заведующей была женщина, у которой сын погиб в самом начале войны. Поэтому к нам она относилась неравнодушно, и кто успевал в этот перерыв сбегать в столовую, она кашкой того всегда подкармливала.

Осенью вокруг всего города Рязани мы выкопали по всем правилам траншеи в ожидании, что подойдут немцы и мы встанем всем составом училища на защиту города. Поскольку на фронте не хватало командиров взводов, командование – Генштаб Красной Армии – решило направить наше РПУ пешим ходом из Рязани в Иваново. Вот это был переход! Наш путь шел через Гусь-Хрустальный (восточнее Москвы). В Иваново нас поселили в здании энергетического института, в этом городе мы находились около двух месяцев. Когда стало известно, что немцы уже к Рязани не подойдут и что Рязань будет свободна, нас развернули опять в свое училище.

Этот переход я помню очень хорошо. Так как кормили баландой, вид у наших курсантов был бледный. Естественно, по физическому состоянию молодежь была разная. Мне было легче, так как я большого роста. Таких же высоких, как я, там больше не было. Поэтому старшина роты отправил меня к врачу, сказав: «Я тебе добавки сделаю неофициально. Сходи к врачу – у нас до войны такому, как ты, давали две порции». Я пошел в кабинет к врачу, врач был малого роста, и, когда мы с ним встретились нос к носу, он на меня снизу вверх посмотрел и сказал: «Да, да! Ну ладно, пойдем». После чего дал мне записку на кухню: «Курсанту такому-то выдавать две порции». И вот, когда мы шли из Иваново в Рязань, я нес у друзей по две, по три винтовки. Многие курсанты были очень слабы, некоторых мы сажали на подводы (автомобилей у нас не было, вместо них были обозы).

В.Т. Сколько по времени продолжалось Ваше обучение в РПУ? И в каком звании Вы были выпущены из училища?

Е.В. Поскольку в батальоне было разделение по имеющемуся образованию, у нас во взводе все были равны. В первой роте все были с высшим образованием, их обучение длилось 4 месяца. В нашей роте все были со средним образованием, поэтому мы должны были учиться шесть месяцев, но в связи с тем, что на формирование УРов срочно потребовались офицеры, нам сократили обучение на две недели. Фактически мы проучились пять с половиной месяцев, и это со средним образованием. Позднее в училище принимали даже с семилеткой. Выпустили нас с двумя «кубарями» – лейтенантами. Уже позднее, когда командиров взводов не хватало, создавались курсы, куда набирали толковых сержантов. С ними занимались немного тактикой, как с солдатами обращаться, после чего выпускали в звании младшего лейтенанта (с одним «кубарем»). То, что такие курсы были, я помню абсолютно точно.

Но вешать «кубари» нам было некуда. Те, кто раньше нас выпускался, особенно с высшим образованием, были обмундированы во все новое. Им выдали даже белые полушубки и хромовые сапоги. Были они выпущены, как положено выпускать офицеров. А вот когда выпускали нас, на складе было, хоть шаром покати. Даже старых шинелей не было. Поскольку все обмундирование уже истратилось, нам выдали старые телогрейки, ватные брюки и ботинки с обмотками, которые наматывались до колена сверх ботинок. Даже поясных ремней не было. У кого был свой брючный ремень, тот подпоясывал им сверху телогрейку. Два «кубаря» я выменял на сахар. Я не курящий был, и вместо табака мне сахар выдавали. Не помню уже, у кого-то я схлопотал себе 2 «кубаря» и сразу по два «кубаря» на воротничок телогрейки повесил. Так что мы ходили во всем солдатском обмундировании, ничего офицерского, кроме «кубарей», на нас не было.

Спустя много лет после окончания войны, меня пригласили на работу в Кремлевский полк. И кадровик, который оформлял мое дело, начал разыскивать приказ о присвоении мне звания лейтенанта. Он проявил настойчивость и после длительных поисков нашел приказ о выпуске этой группы курсантов, в которой мы были с твоим отцом, в Генштабе. Приказ был датирован только июлем 1942 года! Пять месяцев мы были лейтенантами без приказа.

В.Т. По окончании РПУ у Вас принимали какие-то экзамены для получения звания?

Е.В. Никаких выпускных экзаменов мы не сдавали. Все зачеты и опросы проводились в ходе занятий. Что касается меня, то как-то было батальонное собрание, на котором меня попросили выступить и рассказать о том, как я добиваюсь таких высоких показателей в учебе. На собрании я объяснил свою хорошую успеваемость тем, что до училища уже успел закончить техникум. «Я молодой, холостой, что мне еще делать, как не учиться?!». А были у нас такие, у которых дома остались жены и дети, и во время стрельбищ у них на мушке были родственники, потому что они больше ни о чем другом не думали (смеется). С одной стороны, был смех, с другой – начальство училища было очень недовольно тем, как я выступил.

В.Т. Скажите, пожалуйста, когда Вы учились, вам поступали сводки с фронта? Как относились курсанты к тому, что за эти пять месяцев наши войска отступили до Москвы?

Е.В. У нас у всех была вера в то, что мы непобедимы, что все равно мы победим. Я, как запевала, затягивал песню, а мне подпевали (поет): «Если завтра война, если завтра в поход, если темные силы нагрянут, то наш русский народ, как один человек, за Советскую Родину встанет!». И в это верили!

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, куда Вас отправили после окончания Рязанского пехотного училища и присвоения звания лейтенанта? Каким было Ваше первое впечатление о новом месте?

Е.В. После присвоения звания нас всех отправили на сборный пункт под Казанью – в Суслонгер. Самое большое впечатление на меня произвели колоссальные (сто метров в длину) землянки, наверное, две роты помещалось в каждой такой землянке. В центре стояли обычные бочки с вырезами, через которые были проложены трубы. Эти бочки и отапливали землянку. Спали мы на двухэтажных нарах, на голых досках, в том, что на нас было, кутались в свои телогрейки. Никаких постельных принадлежностей, конечно, не было.

У офицеров была своя столовая. Питание совершалось по карточкам, которые нам выдавали каждый месяц. Как только мы туда прибыли, нам выдали карточки на месяц, и так как до конца месяца оставалось всего две недели, мы старались их оприходовать и каждый день ели по два обеда. В апреле мы опять получили карточки на месяц и, чувствуя, что формирование УРа должно скоро закончиться, ели опять по два обеда.

У солдат никаких, конечно, столовых не было, вместо этого были длинные столы, куда они садились по отделениям. Не было у них вначале и котелков, тем более тарелок, а были металлические шайки, с которыми ходят в баню. В эту шайку наливалась похлебка на отделение (ложки, конечно, у каждого были свои), вокруг нее садились, и начинался ритуал потребления этой баланды (смеется). У молодых солдат зубы, конечно, были крепкие, поэтому они быстро съедали все, что попадало на зуб. Но встречались среди солдат и пожилые приволжские, зубы у которых были плохие, поэтому пока они шамкали, в шайке уже ничего для них не оставалось.

Из училища нас целенаправленно отправили в формирующийся 161 УР, состоящий из батальонов. Каждый батальон по организации был маленьким полком со своим знаменем; штабом, в состав которого входил начальник штаба и два заместителя – один по разведке, другой по оперативной работе; службами (артиллерийской, продовольственной, вещевой), кассой, медчастью, отделением «Смерш». В марте 1942 года меня направили командиром пулеметного взвода в 161 полевой Ур Московской зоны обороны (МЗО). По окончании формирования 161 УРа я попал в 384 ОПАБ, который расположился на левом берегу Дона в поселке Епифань, а штаб нашего УРа был в городе Сталиногорске (Тульская область), который потом был переименован в Новомосковск. Так мы попали в Московскую зону обороны.

В.Т. У меня есть информация, что 161 УР сначала назывался Сталиногорским, а потом был переименован в Мазурский. Скажите, пожалуйста, какое именно официальное название имел 161 УР?

Е.В. Название «Сталиногорский» ему официально никто не присваивал, его могли так называть просто по месту расположения на передовой. Официальное название 161 УРа – Мазурский. Почему Мазурский? Из истории известно, что в Первую мировую войну наша русская царская армия потерпела колоссальное поражение в районе Мазурских болот (правильно – Мазурские озера, это Восточная Пруссия). Несмотря на то, что у нас в районе Мазурских болот очень больших боев не было, мы все-таки взяли реванш в ходе наступления, довольно свободно преодолев тяжелые условия этой местности.


Интервью Титов Вадим
Лит. обработка Янгличева Ольга


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог