Воспоминания разведчика Кузнецова Е.В. (лейтенант-разведчик)



"Война людей топила в горе,
Лила из смертного ковша,
В окопах, в поле, в небе, в море,
В тылу, в плену, со смертью споря,
Сражалась русская душа."

Б. Жаров


Кузнецов Евгений с сестрой Тамарой 1943 г.

В.Т. Евгений Васильевич, что Вы можете рассказать о своем 384 ОПАБе? Кто у вас был командиром ОПАБа? Какие отношения у Вас складывались с командирами и солдатами?

Е.В. Командиром ОПАБа был Кутовой Фока Алексеевич, правда, свое имя – Фока – он отбрасывал и называл себя Владимиром Алексеевичем. Это офицер довоенного времени (училище, которое он окончил, я не знаю), поэтому он с первых дней войны участвовал в сражениях. До войны он служил в Монголии и за участие в боях получил орден Красного Знамени (большая награда по тем временам). У других офицеров наград не было. Заместителем командира по политчасти был Грибовский, до него это место занимал Киселев – замечательный политработник, прекрасный, просто душа человек, но таких обычно куда-то забирают, и он у нас был сравнительно недолго. Так вот Грибовский был человеком совершенно другого плана. Когда он уже после войны приезжал в Москву, наш начальник прод. службы В. З. Рабинович позвонил мне и доложил, что со мной хочет встретиться сослуживец, когда я узнал кто, я от встречи с ним отказался.

О командире батальона Ф. А. Кутовом у меня остались самые лучшие воспоминания. Он был старше меня больше, чем на 10 лет (мне было 23 года, а ему, наверное, лет 35), и звал меня по имени. Однажды мне предложили занять должность командира разведроты всего УРа, с этой должности я мог бы потом прыгнуть очень высоко. Он тогда подошел ко мне и сказал: «Евгений, я тебе не советую туда идти – там одно жулье, ты с ними пропадешь». И это сказал командир! Естественно, я его послушался и остался на своем месте (смеется). Ф. А. Кутовой очень хорошо ко мне относился, потому что все задачи, которые он передо мной ставил, я выполнял.

В моем распоряжении был взвод разведчиков вместе с командиром взвода. В разведку мне приходилось ходить не каждый раз, а только тогда, когда этого требовала обстановка (серьезная обстановка) или когда своим разведчикам что-то не хотелось верить. Поскольку нейтральная полоса была нашпигована и противотанковыми, и противопехотными минами, а были и смешанные минные поля, связанные проволочками (одна мина взорвется, и взрывается сразу все минное поле), путешествовать ночью там было не очень приятно, и очень часто солдаты подрывались. Поэтому бывало, что ночью они пойдут в нейтральную полосу, пролежат там под кустами, а потом приходят и рассказывают про десять бочек арестантов. На это тоже разведчики были способны.

Какие только люди не встречались на моем пути за эти годы войны! Каких только национальностей у нас не было! Всякий народ был. В основном хороший, прекрасный народ. Ничего плохого о ком-то я сказать не могу, разве что, как уже говорил ранее, о замполите Грибовском и начальнике штаба Коньшине, которые моими друзьями никогда не были и стать ими не могли. Что касается отношений с солдатами, то они у меня были замечательные. Солдаты любили ходить со мной в разведку. Мне говорили, что я обладаю исключительным хладнокровием, не поддаюсь страху. С собой в разведку я всегда брал двух саперов и двух разведчиков, а договаривались мы знаками – делай, как я. Я всегда к солдатам очень хорошо относился.

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, о периоде службы в Московской зоне обороны? Чем она была примечательна?

Е.В. Весной 1942 года 384 ОПАБ вошел в линию обороны МЗО и расположился на берегу Дона в деревне Тужиловке. Если летом Дон можно было перейти пешком, то весной, когда мы туда прибыли, Дон был в разливе, и для того чтобы можно было переправляться через реку на лошадях с повозками, саперы наводили по всем правилам переправу: они делали плоты (можно сказать паромы), которые представляли собой скрепленные между собой бочки, поверх которых был настил из досок. С одной стороны было крепление этого парома канатом, собственно вдоль этого каната и двигались те, кто переезжал через Дон. На берегу Дона мы достраивали оборону в 24 километра. Иногда мы проводили вечера с местными жителями, с местной молодежью. На этих вечерах я пел, и мне помнится, что один парень сказал обо мне: «О, поет, как по радио!». Вот такой у меня был авторитет, я пел так же, как поет радио (смеется).

Как-то мне была поставлена задача провести разведку местности до Куликова поля, описать ее – где какие дороги, деревни, леса и т. д., чтобы знать, с какими условиями мы могли столкнуться, если бы мы наступали. Мы ночевали где-то посередине поля, со мной был еще один офицер и несколько солдат. Могу описать Куликово поле: посреди поля находился невысокий отлогий холм, в середине которого возвышался памятник, отлитый из чугуна. Вот есть такая детская игрушка, которая представляет из себя пирамидку, на которую нанизываются круги – чем выше, тем тоньше, и заканчивается почти шпилем. Так вот этот памятник на Куликовом поле представлял из себя круглый чугунный монумент, состоящий из отдельных круглых плит, одна на другую нанизанных.

Немцы в это время пытались занять Тулу, но это им не удалось, так как на защиту Тулы, кроме наших воинских частей, встали тульские рабочие, а как известно, тульские оружейные мастера умеют в руках держать оружие. Тула была окружена немцами с четырех сторон, но в наших руках оставался один перешеек, и окружить ее полностью им не удалось. Оставить у себя в тылу Тулу немцы не решились и дальше Тулы в этом направлении они не продвинулись.

В.Т. А что было дальше? Куда после Тулы отправили Ваш батальон?

Е.В. В марте-апреле 1943 года мы были переброшены под Курск, где заняли позиции в 7 км от станции Поныри. Под Курском мы вошли в состав 13-й армии Н.П. Пухова. На этом направлении немцы продвинулись только на 13 км, а южнее Курска, там, где Прохоровское поле, они продвинулись на 78 км. На нашем направлении они одолели только первую линию обороны, а на второй застряли. Лично перед нашим батальоном выскочили немецкие танки в надежде на то, что они резко продвинутся и дальше, но их встретил наш довольно мощный артиллерийский огонь. Поскольку такого на линии второй обороны немцы не ожидали, они повернули в свою сторону, и больше мы их не видели. Батальон занимал линию обороны в среднем около 6 км. Батальонов было в УРе восемь. Весь УР, состоящий из восьми батальонов, занимал около 50 км. Когда какую-то армию нужно было перебросить на другой участок фронта, где предполагалось большое наступление, то эту армию снимали, а мы занимали их место.

На Курской дуге летом больших боев не было. Обе стороны готовились к решительной схватке. И вот, как сейчас помню, тогда я последний раз видел нашу армию, состоявшую полностью из солдат и офицеров довольно молодого возраста – 30-35 лет. Позже в Беларуси, Польше и Восточной Пруссии, где было задействовано больше миллиона человек, народ пошел старше. Вспоминается один случай из этого периода с немецким самолетом «Рама». На Курской дуге тогда было задействовано столько военного народу, необыкновенно, необыкновенно! В каждом перелеске, под каждым кустом, везде торчали войска. И вот однажды мы увидели, что летит эта «Рама». Летела она не низко, но была нами обстреляна и сбита. Планируя, ей удалось приземлиться на наши позиции.

Из рамы выскочили двое немцев. Один был великолепно одет в гражданской одежде: рубашка, ботинки, гольфы, а другой, вероятно, был солдатом. Пытались они убежать в лесок, но это было немыслимо, их сразу схватили и направили в ближайший штаб. Наша братва обступила «Раму», и все начали обсматривать и трогать ее. Тут же появились знатоки, которые сели в кресло летчика и начали трогать все рычаги и кнопки. Вдруг раздался: трааа! Нажал один идиот на кнопку, которая привела в действие пулемет, установленный на «Раме», и ногу солдату, стоящему перед «Рамой», срезало, как ножом. Вот так с «Рамой» тоже бывает (смеется).

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, как Вы попали в разведку?

Е.В. На должность помощника начальника штаба по разведке (ПНШ-2) меня перевели еще в Московской зоне обороны, когда мы были в Епифанском районе. Эту должность до меня занимал офицер, которого перевели из нашего УРа в другую часть, и о дальнейшей его судьбе я больше ничего не знаю. На должность ПНШ-2 меня порекомендовали командиру начальник хим. службы и командир саперной роты, с которыми у меня сложились дружеские отношения. Представили они меня как подходящую кандидатуру – москвича, более-менее грамотного по сравнению с другими офицерами. С солдатами взвода разведки у меня сразу сложились хорошие отношения. Немалую роль в этом сыграло мое умение с каждым солдатом находить общий язык. До войны я закончил техникум, а это по тем временам было большое образование. Дома у меня было радио – такая тарелка обтянутая черным картоном, которую я постоянно слушал и был в курсе всех новостей. Речь у меня тогда была развита, и я мог очень хорошо говорить с солдатами (это сейчас, после болезни, я испытываю трудности с речью).

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, про свою первую разведку и о том, как Вы готовились к ним.

Е.В. Ничего особенного в подготовке к разведке не было, подготовка разведчиков мало чем отличалась от подготовки солдат. Перед выходом в разведку готовилось вооружение, готовилось все, что могло потребоваться разведчику, так, чтобы на нем ничего не бренчало, все было, как следует, подогнано. Чтобы можно было быстро воспользоваться тем оружием, которое было у солдата в тот момент.

Мой первый выход в разведку произошел после того, как мы заменили одну воинскую часть на передовой. Замена воинских частей всегда проходила в ночное время, чтобы противник не знал, кто находится на передовой. Уходя, они не оставили полных сведений о том противнике, который был перед нами. Поэтому в ближайшие дни потребовалось определить, кто и что находилось перед нами на этом участке. С целью решения этого вопроса мне было приказано совершить с моей разведгруппой выход в нейтральную полосу. Группа была небольшая, человек двенадцать. Ходил я, как правило, впереди разведгруппы, передо мной обязательно был сапер с миноискателем. Предварительно мной была проведена работа с разведгруппой – как действовать в случае встречи с противником.

Поскольку земля была покрыта снегом, все было белым-бело, и получилось так, что маскхалатов у нас не было, так как мы до этого отдали их в стирку. Солдаты были в своих черных шинелях, ушанках и валенках, а я был в белом офицерском полушубке, подпоясанном офицерским ремнем, не тем, который носят в мирное время, простроченным волнистой строчкой, а был он сшит из двух половинок светлой кожи, склепанных между собой заклепками, а под заклепками стояли еще четыре металлические шайбы. Опасаясь мин, мы подошли к нейтральной полосе со всеми предосторожностями и стали прислушиваться, откуда стреляют немцы. Справа от нас стоял один из немецких пулеметов, который периодически давал очереди, слева – второй пулемет. Вдруг, когда мы уже начали резать проволоку с целью ворваться в траншею к немцам, мы неожиданно увидели, что на другой стороне шла большая группа немцев.

Они шли поверху траншеи и очень тихо разговаривали, но так как они находились на очень близком расстоянии, нам было слышно то, о чем они говорили. К нашему удивлению, это были русские. Так как разговор был на абсолютно чистом русском языке, стало ясно, что перед нами власовская воинская часть. Деваться нам было некуда (кругом были пулеметы, и если бы мы решили бежать, нас бы сразу уничтожили) и мы залегли и пролежали, не шевелясь, на снегу все время, пока не прошла эта группа власовцев. Они шли в полной уверенности, что здесь никого нет, и не заметили нас, лежащих в темных шинелях, на снегу.

После этого мы все-таки решили продолжить резать проволоку, для того чтобы войти в траншею власовцев, но тут наше шевеление заметили пулеметчики и открыли огонь в нашу сторону. В результате один разведчик, татарин по национальности, здоровый парень, в полном смысле очень сильный человек, был ранен. Пуля прошла над землей так низко, что ему перебило позвоночник. Имея такого раненного, дальше действовать было нельзя, и мы начали отход, забрав с собой раненного, который был без движения. А у разведчиков было заведено, что раненных оставлять было нельзя, надо было обязательно их выносить. Мы с трудом отползли до кустов. Так как для этого требовалось очень много сил, все время ползти было не возможно, поэтому мы встали и пошли в свою сторону. Почти сразу же, как мы встали в полный рост, одна из пулеметных очередей попала в нашу разведгруппу. Я стоял вполоборота и видел этот сноб трассирующих пуль – огоньков, летевших в нашу сторону. Одна из пуль попала в меня с правой стороны, так как я стоял в вполоборота к немецкой передовой. Меня сбило с ног, я потерял сознание, но довольно быстро пришел в себя. Солдаты подбежали ко мне и начали меня перевязывать. Все это произошло в нейтральной полосе. Когда меня перевязали, мы встали, и я, опираясь на двух разведчиков, смог передвигаться.

Когда мы подошли к своей передовой, нас заметили наши солдаты. Из-за ранения я немного потерял ориентир, и мы вышли не против своего батальона, а против соседнего. Наш штаб не предупредил соседей о том, что в нейтральной полосе работает наша разведгруппа, и это было большим упущением со стороны нашего штаба. По нам ударил наш пулемет Максим. Хорошо, что рядом была канава, куда мы залегли. Из канавы мы кричали: «Стойте! Не стреляйте! Мы свои!». Но наши крики никакого воздействия не имели, и они продолжали в нас стрелять. Очереди, выпущенные из нашего «Максима» из нашей траншеи, стригли над нами кусты, которые сбивали наши же пули. Так нас продержали до утра.

Когда рассвело и они поняли, что мы не ушли, а остались на месте, нам закричали из траншеи: «Один с понятыми руками, выходи!». Я послал солдата Мелентьева, и он без оружия, подняв руки, пошел к своим. Когда он объяснил, что мы разведчики из 384 батальона и с нами лейтенант Кузнецов, один из командиров взводов сказал, что знает меня, так как учился вместе со мной в РПУ. После этого нам разрешили выйти. Солдат, раненый в позвоночник, умер от потери крови, спасти его не успели.

Когда в нашей санчасти, куда меня принесли на перевязку, с меня сняли бинты, из меня хлынула струйка крови настолько сильная, что я сразу потерял сознание. Так как у нас не было медсанбата, меня отправили в соседнюю дивизию, где довольно быстро я оказался в операционной. Операционная представляла из себя большую палатку, где стояли столы, в середине с одной и с другой стороны стояли печки в виде бочек с выведенными трубами, в которых горел огонь, под потолком палатки горели лампы. Как сейчас помню, рядом со мной был раненный солдат (тоже из разведки, только из другой части), он был ранен в живот и кричал: «Ой, лихо мне, ой, лихо!». Этот голос звучит у меня до сих пор (смеется).

Потом начали разбираться, что произошло со мной. Поскольку пулемет был довольно близко, пуля вошла в меня. Разрезав меня, врач пули не нашла, так как она была довольно глубоко, поэтому врач рекомендовала меня к отправке в тыловой госпиталь, на что я отказался. Тогда она сказала, что ей остается только отправить меня обратно в часть. Что запомнилось, это была довольно молодая врач, исключительно красивая женщина с повязкой на лице, которую одевают хирурги во время операции. Она была женой командира дивизии. Не знаю, чем она ко мне прониклась, но приехав утром в медсанбат, сказала мне: «Берите санки и езжайте к себе. Ездовой знает, куда вас везти». Из госпиталя меня эта врач-хирург отправила в часть на санках, запряженных двумя серыми конями. Когда меня увидели, все стали спрашивать: «Ты откуда? Откуда у тебя такие санки?».

До тех пор, пока не зажила рана, я был на излечении при санчасти в своем батальоне. Как-то раз я взял свой ремень и увидел на нем след от пули, я сразу понял, что пуля попала в металлическую заклепку с шайбой на ремне и рикошетом пошла в животе слева направо. Так я с ней и остался, ее у меня решили не доставать. Потом я выпросился домой. «Я все равно не в строю. Разрешите мне съездить домой в Москву?», – просил я командира. Мне дали 10 суток отпуска, и я побывал в Москве.

Вот такая была разведка, в ходе которой удалось установить очень важные сведения о расположении пулеметных точек, смешанных минных полях (сочетание противопехотных и противотанковых мин), а также о власовской части, стоящей перед нами. За эту разведку я был награжден медалью «За отвагу», хотя меня представляли к «Красной Звезде». Как правило, медалью «За отвагу» награждали только за непосредственное участие в успешном бою.

В.Т. Евгений Васильевич, а были ли у Вас другие встречи с власовцами? Что Вы можете еще о них рассказать? Как они воевали?

Е.В. После этого случая я видел власовцев только один раз, и мне даже было предложено расстрелять двух из них. Я отказался. Я мало кому рассказывал об этом. Эта встреча произошла во время летнего наступления в Беларуси, которое было спланировано таким образом: мы оставались в районе деревни Медведь на своих позициях, а наступавшие войска подходили скрытно, неожиданно для немцев, «перекатом». Мы, оставаясь на месте, вели обстрел позиций немцев, подавляя их огневые позиции и расчищая путь подходящим войскам для нового наступления. Очень тяжело было смотреть, как немцы вели прицельный огонь по нашим наступавшим солдатам. У них были даже танки. Тогда много убитых осталось лежать на поле.

Пошла первая волна, немцы отступали, а наши их преследовали. Мы свернули свою оборону, построились в колонну, как положено (машин у нас не было, основная сила была на лошадях, обозы и т.д.), и пошли по дороге, по которой уже прошли наши стрелковые дивизионные части. И вдруг взрыв – взорвалась противотанковая мина на дороге. Было лето, и погода была сухая. В Беларуси кроме болот еще песок проступал, поэтому мины закопать там ничего не стоило. Полетели две лошади, запряженные в повозку, два ездовых и отличная радиостанция, которую мы только что получили. Мы сразу остановили движение и стали обследовать дорогу миноискателями. Но нельзя же все время идти с миноискателями?! Вдруг видим: навстречу к нам идут двое во власовской форме. Один был в камуфляже и беретке, другой, по-моему, без беретки и без оружия. Они шли добровольно сдаваться в плен. Что с ними делать? Надо было их отправлять в штаб УРа. А где он? Бог его знает, фронт был в движении, шло наступление.

Рядом было поле вспаханное, а на нем лежали бороны. Наш командир дал команду впрячь за веревки в бороны этих двух власовцев, а им – идти впереди нас и боронить дорогу от мин (выковыривать мины из дороги). Прошли километр, все в порядке, ничего нет. Чтобы двигаться быстрее, убрали эти бороны, а власовцев повели под охраной в колонне. Прошли еще метров пятьсот-семьсот, и вдруг в самом конце колонны раздался еще один взрыв противотанковой мины. Последним ехал очень хитрый человек, по фамилии Левин, он был начальником тыла, то есть заместителем командира по хозяйству. Он решил, что он на своем коне топает последним. Прошла пехота, артиллерия, прошел обоз, все прошли. Вроде, больше опасаться нечего.

И он поехал последним. И что ты думаешь? Раздался взрыв, ему оторвало обе ноги, как он сидел на лошади, так бабах, отлетели обе ноги, лошадь в клочья (это противотанковая мина, 5 килограмм тола). Тут наш командир взбесился и накинулся с криками на власовцев: «Ах, подлецы, это вы все сделали!». Поскольку я был рядом, он мне приказал: «Евгений, расстреляй их!». На что я ответил: «Не буду я их расстреливать». Он: «Как так? Приказ не выполняешь?». А ведь во время войны невыполнения приказа командира в боевой обстановке каралось вплоть до расстрела. А тут как раз Кунаев был, наш третий москвич, с кем мы после войны всегда встречались. Он ему: «Кунаев, расстрелять их!». Кунев им: «Шагом марш в кусты!». И думаете, что они там крикнули?! «Да здравствует Родина, да здравствует товарищ Сталин!». И получили: бах, бах, и власовцев нет больше.

Почему я так к ним отнесся? Поскольку в мои обязанности разведчика входил допрос всех, кто к нам попадался, с целью узнать, что есть для нас полезного в обороне противника, что мы сможем использовать и т.д. Этих двух власовцев я тоже допрашивал. Видели бы Вы, как они смотрели на меня в этот момент! Как сейчас вижу их глаза: глаза у них были серые, но такие спокойные, мне показалось, про себя они уже все решили. Рассказали они мне то, что по своим никогда не стреляли, а если стрелять приходилось, стреляли только в воздух, и всегда думали о переходе к своим. А как попали? Очень просто – в начале войны наша армия потеряла очень большое количество солдат пленными. Если попало в плен 1000 человек, разве каждый из них обязательно должен был застрелиться?! Многие для себя решали, что запишутся к вербовщикам, которые среди пленных работают, а потом перебегут к своим. Вот у них какие были мысли. И эти тоже так для себя решили, но им не повезло.

Если бы не эти две мины, даже одна, они остались бы живы, а так вот судьба их решилась. Но я им поверил, я им поверил. Хотя у некоторых это вызывает удивление. Но их глаза, глаза такие спокойные, глаза не бегающие, они не лгут ничего. Тем более, когда они крикнули: «Да здравствует Родина, да здравствует товарищ Сталин!», тут ни у кого сомнений не осталось. Надо сказать, что до конца войны, меня командир ни разу, ни разу не попрекнул, что я не выполнил тогда его приказа. Никогда упрека в мой адрес не было. Вот такая история с власовцами у меня была.

Была и еще одна история, связанная уже с бандеровцами. Шли мы как-то по лесу с разведкой, вдруг мне говорят: «Товарищ командир, вон там в кустах что-то черное такое лежит». Я решил, что нужно подойти посмотреть. И тут мы увидели, что в кустах в нормальной одежде лежал молодой парень, наш, русский. Мы вытащили его из кустов и решили обыскать, под подкладкой были зашиты документы и его характеристика. Он переходил границу и шел с документами на доклад к руководителям партизанского отряда, который был на нашей территории. Сколько совершил он подвигов! И поезда подрывал, и на шоссейных дорогах сбивал мотоциклистов, и на аэродромах действовал, и во многом другом участвовал. В общем ему с ходу можно было присвоить звание Героя Советского Союза. Но, видимо, он попал под пулю вот таких бандеровцев. Мы его похоронили там же в лесу, документы его забрали с собой.

В.Т. С 1944 года военные действия, в которых принял непосредственное участие 161 УР, развернулись на территории Республики Беларусь. Евгений Васильевич, что Вы помните об этом периоде?

Е.В. Был такой случай у меня в Беларуси с группой диверсантов, пришедших сдаваться. Правда, во время допроса ничего интересного я от них о переднем крае не узнал, так как их привезли к месту перехода на машине с завязанными глазами и показали направление, где они могут пройти линию нашей обороны, не встретив заслона. Они так и пошли. Встретили одного нашего дежурного и спрашивают: «Мы заблудились, как нам пройти в штаб?». Дежурный показал, где находился штаб. Пришли в штаб и спрашивают у часового: «Где блиндаж командира? Он нам нужен». Перед ними стоял часовой, рожденный на Волге, с двумя классами образования, который им ответил: «Вот, это его блиндаж, заходите» (смеется). Они заходят, будят командира и представляются ему немецкими шпионами.

Одеты они были в нашу форму, за плечами вещмешок, в котором буханка хлеба и пол литра самогонки, больше ничего нет, никаких документов. Представляете, какое настроение было у командира?! (смеется). Что он подумал в это время – «собирайся, пошли с нами к немцам»? Он сразу приказал арестовать часового и вызвал меня к себе. Я их допросил прямо у него в блиндаже, но ничего по общевойсковому они мне не сообщили. Они закончили разведшколу в Бобруйске. Отправили мы их в штаб УРа, где был отдел «Смерш» (отдел контразведки), который занимался этими делами. В дальнейшем таких диверсантов перевербовывали и начинали с ними вести «игру» – снабжали их ложными данными, которые они передавали немцам. Таких случаев было очень много. Так что повидал я такого народа не мало. Стоит ли винить всех за то, что они тысячами попадали в плен в начале войны?! Выбор у них был небольшой: либо отравят газом в «душегубке» (у немцев были такие газовые машины), либо отправят в крематорий. А тут шанс, не шанс, расстреляют тебя, не расстреляют. Мы же бросали листовки «Сдавайтесь в плен!».


Интервью Титов Вадим
Лит. обработка Янгличева Ольга


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог