Воспоминания разведчика Кузнецова Е.В. (завершение войны)



"Человек! Возвратись в те суровые дали,
Доброй памятью сердца назад оглянись!
Возвеличь и спаси ордена и медали,
Отстоявших в сраженьях свободу и жизнь."

Б. Жаров


Кузнецов Е.В.

В.Т. Известно, что 161 УР был непосредственным участником в освобождении Беларуси 1943-1944 годов и захватил начало операции «Багратион», которая послужила конечному освобождению Республики от немецко-фашистских захватчиков. А сама 65-я армия освобождала узников из концлагерей «Озаричи». Евгений Васильевич, что Вы можете рассказать об этом концлагере и освобождении «озаричских узников»?

Е.В. Чтобы освободить себя от нетрудоспособного и больного населения, на территории Республики был создан концлагерь, куда немцы свозили всех стариков, нетрудоспособных женщин и детей с ближайших районов. Лагерь был обнесен колючей проволокой, по краям стояли пулеметные вышки. На территории самого концлагеря не было ни одного барака, ни одного здания, все находились под открытым небом, сидели на кочках, костер разводить им не разрешали. Кормили их только гнилой свеклой и гнилой картошкой, больше ничего не давали. Положение было страшное. Размер этого концлагеря определить было трудно, поскольку проволочные ограждения уходили очень далеко и не было видно, где они заканчиваются. Но я думаю, что по площади этот лагерь был не меньше 1 кв. км. Людей свозили с большой территории Беларуси, не только с ближайших сел и деревень, но и из далеких мест. В основном подбирали больных, чтобы они распространяли заразные болезни на местное население и на нашу армию, которая должна была подойти в эти края. Несмотря на то, что сыпной тиф свирепствовал среди пленных, крупной эпидемии удалось избежать, наш медсанбат сработал на отлично.

Когда мы подошли к этому концлагерю для освобождения, я увидел перед собой сначала одни, а за ними еще одни ворота. Меня поразило то, что ворота были открыты, но никто оттуда не выходил. Заключенные не сразу поняли, кто к ним подошел, но как только узнали в нас своих, все бросились к нам обниматься и целоваться. Грязные, худые, в оборванных одеждах. Мне с разведкой нужно было двигаться дальше, для того чтобы определить, где остановятся немцы на новом оборонительном рубеже с целью остановить наше продвижение, поэтому внутрь концлагеря входить мне не пришлось.

В.Т. Евгений Васильевич, я знаю, что после Беларуси Вас направили в Восточную Пруссию. Что запомнилось Вам из этого периода?

Е.В. Я вам расскажу историю, как меня один раз немцы расстреливали из пушки. Не из автомата, не из винтовки, а именно из пушки! Это очень короткий рассказ. Произошло это в конечном этапе войны на берегу моря в районе Данцига. Там, на нашей территории, стояла церквушка, но была она очень близко и к немецкой передовой. Немцы ее пожалели, и наши пожалели. Она стояла в первозданном виде, окрашенная в бело-розовые цвета. По своему расположению она была очень удобным местом для наблюдения за немцами (в мою задачу разведчика входила не только вылазка на вражескую территорию, но и наблюдение).

Я залез на колокольню и наблюдал в стереотрубу за тем, как у немцев устроена передовая, сколько проходит машин и куда они идут. На колокольне было очень уютно и красиво, и вот в какой-то момент я потерял бдительность и, смотря или в стереотрубу, или в бинокль, повернул его в ту сторону, где край неба был освещен солнцем, из-за чего у меня на стекле появились блики. За этим незамедлительно прозвучал артиллерийский выстрел. Расстояние было минимальным, поэтому мне сориентироваться было трудно. Хлопок, и бронебойный снаряд пробил насквозь колокольню выше моей головы. На что я сразу послал немцам привет русскими словами. Только отряхнулся, второй бронебойный снаряд пробил колокольню насквозь, но на площадочке пониже, там, где я находился. Тут я уже понял, что следующий снаряд будет мой. И точно, только я успел прыгнуть вниз по лестнице, как на то место, где я находился, прилетел следующий бронебойный снаряд. Так я остался жив, жизнь моя тогда висела на волоске (смеется). Дальше я был более бдительным.

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, о своей миссии парламентера.

Е.К. Было это в Данциге (Восточная Пруссия) на реке Висла, которая протекает на территории Польши и впадает в Балтийское море. Был уже конец войны. Несмотря на то, что с 8 на 9 мая подписали капитуляцию, немцы не сразу стали складывать оружие, особенно там, где были эсэсовцы, они не старались нам сдаться и отвечать за те страшные преступления, которые они совершили на нашей территории. Все немецкие войска старались больше сдаваться англичанам или американцам или бежать всеми возможными способами на каких-то плавсредствах в Швецию и в Норвегию.

На тот момент сложилась следующая ситуация: когда наши войска 2-го Белорусского фронта наступали (а наступали они и в сторону Кёнигсберга), наша армия со 2 ударной армией овладела городом Данциг, который также считался крепостью. Помимо этого захватили 26 подлодок, некоторые даже были с работающими двигателями. После чего наши войска получили приказ – срочно повернуть 65-ю армию в сторону запада и двигаться вдоль морского побережья по направлению реки Одер. Мы остались блокировать немцев, прижатых к берегу и превышавших нас значительно по численности.

Приказ об отправке парламентера был отдан командующим 65-й армией П. И. Батовым, а выбран наш 384 ОПАБ потому, что через нас перпендикулярно в сторону немцев проходило на берег моря шоссе, доходившее до старинного форта (ему было лет 300-400), который стоял в устье реки Вислы и который был основательно разбит нашей авиацией. Генерал Дмитриев, командир УРа, приехал в наш батальон, чтобы выбрать среди нас парламентера. Парламентер направлялся в 35 пехотную дивизию немцев, которой командовал генерал Рихард. Если у нас они назывались стрелковыми дивизиями, то у немцев – пехотными.

Первому предложили пойти заместителю по политчасти Грибовскому, а так как он знал, что выбирали по добровольному согласию, отказался. После Грибовского предложили идти моему начальнику штаба Коньшину (очень неприятная личность). У него совершенно не было друзей. Заскорузлый какой-то. Внешне не приятный и внутренне. Так что вы думаете? И он отказался, пользуясь тем, что нужно посылать только добровольца. Когда встал вопрос, кого посылать, Грибовский сказал: «Вот Кузнецов у нас немцами занимается, он у нас разведчик. Вот он пусть и идет». Грибовский всегда меня подставлял: где тяжелее, туда меня и отправлял.

Генерал Дмитриев обратился ко мне с предложением пойти парламентером: «Как вы на это смотрите? Вы имеете право отказаться и не ходить. Мы посылаем только добровольца». Я согласился. Дмитриев предложил мне выйти в коридор и еще раз обдумать свое решение стать парламентером. Я отказался от его предложения и еще раз дал согласие. После чего он приказал мне пойти и переодеться во все самое лучшее, но не брать с собой ни документов, ни оружие, и взять с собой переводчика. Наш УРовский переводчик был где-то задействован, и я взял с собой молодого парня, угнанного немцами из оккупированной территории на работу в Германию. Он работал на ферме у немца три года и за это время в совершенстве овладел языком, у него были просто феноменальные способности к языкам.

Форма, которая на мне была одета (китель, брюки, фуражка), была сшита из английского сукна темно-коричневого цвета, даже больше с желтизной. Во мне трудно было узнать советского офицера, разве что по красной звезде, которая красовалась на моей фуражке. Мне разъяснили мои полномочия: я должен был объявить немецкому главнокомандующему, что советское командование требует полной и безоговорочной капитуляции. Офицерам гарантируется сохранение личного оружия и личных вещей. Солдатам – тоже личных вещей, в виде бритвы, часов или чего-нибудь такого (хотя наши после сдачи немцев сразу начали грабить их). И главное – всем гарантировалось возвращение на родину». Мое дело сказать, а как получится потом, конечно, мне было не ясно. Мы направились с переводчиком (жаль, его фамилию не помню, очень хороший парень был) из нашего штаба к линии фронта, она находилась недалеко, в 500-700 метрах.

Подошли мы к передовой с белым флагом. На встречу ко мне из-за угла дома вышел немецкий офицер и помахал мне белым платком. Между нами было минное поле, как с нашей стороны, так и с немецкой, посередине также два проволочных заграждения – наше и немецкое. Но расстояние между траншеями было небольшое. Тот, кто хорошо кидал гранату, вполне мог перекинуть ее во вражескую траншею. Наши солдаты сидели с оружием в своей траншее, немецкие были у пулеметов. Когда наши саперы разминировали территорию с нашей стороны, а немецкие саперы со своей стороны, мы с переводчиком перепрыгнули в немецкую траншею. К нам подошел офицер, представился командиром zwei (второй) компании и назвал свою фамилию. Я представился обер-лейтенантом Кузнецовым. После чего он повел нас по инстанциям.

Поскольку в этом месте протекала Висла, в период, когда был прилив, местность частично заливало водой, так как местами вода прорывалась сквозь дамбы. Завел он меня в небольшое сооружение в поле. Передо мной встал огромный мордатый немец и представился командиром батальона. Я ему объяснил, что мне надо идти выше по начальству и что я уполномочен решить вопрос о капитуляции. Он согласился и дал распоряжение сопровождавшему меня офицеру вести меня в штаб. Я попросил его предоставить мне автомобиль, на что командир батальона мне ответил: «Machen nix alles caputt!» («Машин никс алес капут!»).

Привел он меня в штаб. Если наш штаб полка был в деревянном бараке, то немецкий был заключен в трехэтажное кирпичный здание, за которым по всем правилам военного искусства был построен блиндаж с тремя накатами (один накат – земля, второй накат – земля и третий накат тоже земля). Этот блиндаж стоял впритык к зданию штаба, и оно его прикрывало. В штабе полка было очень много народа, и все на меня смотрели широко открытыми глазами. Они считали, что всех больших русских за четыре года уже перебили и остались одни маленькие, а тут появился русь (я), равного которому по росту среди них не было (смеется).

Вошли в траншею, по ней привели в блиндаж (не в дом, а в блиндаж). Культурно дверь передо мной, естественно, открыли, я вошел и увидел, что предо мной сидят офицеры, которым командир полка дает команду: «Aufstehen! (Встать)». Офицеры встали, стукнув по-немецки каблуками, и командир показал мне на стул – «Садитесь!». Я сел, меня попросили доложить, с чем я к ним прибыл. Что интересно, командир полка был седым. Когда я приехал в штаб дивизии и пришел генерал Рихард, он тоже был седой. У нас все командиры были молодые. За всю войну я, наверное, седого среди наших командиров не видел (смеется). Какие седые, если почти всем маршалам до 50 лет?! К.К. Рокоссовский, наверное, постарше был, а Г.К. Жуков моложе, и П.И. Батову тоже не было еще 50.

Я ему доложил то, что мне было сказано. И тут произошел казус. Я рассказывал все, как было, ничего не утаивая, вдруг зазвонил телефон, командир полка взял трубку, после разговора он обратился ко мне: «Господин обер-лейтенант, там, где вы перешли нашу передовую, в наши траншеи приходят русские солдаты и отбирают у наших солдат сигареты и часы». Впервые меня назвали господином немцы (смеется). Я сделал возмущенный вид и, представив, что в этом случае должен сказать дипломат, заявил: «Я очень сожалею, что подобный факт имеет место. Но как только я вернусь к себе, порядок будет восстановлен и все, что было взято, будет возвращено». Командир был удовлетворен моим ответом, хотя я сам в это не верил (смеется).

Где там чего найдешь? Из-за того, что наши солдаты полезли к немцам, на фронте снова началась перестрелка. Наше руководство считало, что меня уже убили, раз началась пальба. Потом вновь позвонил телефон, после телефонного разговора командир полка сказал мне: «Господин обер-лейтенант, командир дивизии генерал Рихард просит вас приехать к нему. Вам предоставят автомобиль». Мне для сопровождения выделили уже другого офицера. Мы подошли к руслу Вислы на пристань, там на плоту стояла штабная открытая машина.

Работая слаженно, как часы, немцы быстро переправили нас на этом плоту на противоположную сторону. Там мы продолжили путь. Тут я, надо сказать, оглянулся назад и подумал: «если мне не удастся договориться, то все, мне конец, отсюда не убежишь». У меня пробежали по спине мурашки, но виду я своим сопровождающим не показал. Местность там была плохая, вся в больших лужах. Тут навстречу нам летит машина и становится борт о борт с нашей. Я из штабной машины, не касаясь земли, шагнул в этот автомобиль (это была машина-амфибия), и вот на этой машине-амфибии меня привезли в штаб дивизии, который располагался на кромке берега. Кто был в Прибалтике, может представить себе это место. Это такие небольшие холмики, покрытые невысокими березками.

Чистота была поразительная, везде не было ни иголочки, ни одного немца не было видно, всем приказали сидеть в своих блиндажах. Я очень удивился, когда никого не обнаружил, так как у штаба полка солдат было полно, все на меня глазели, а тут ни одного нет. Привели меня в большой штабной блиндаж, где меня встретил начальник штаба, подполковник. Он сказал: «Я прошу вас посидеть, генерал придет через несколько минут». Тут же мне, конечно, предложили као (кофе), сигареты и т.д. Я, естественно, отказался. Долго мне его ждать не пришлось. Генерал зашел в блиндаж без фуражки. Я подумал: «почему он без фуражки?». Возможно, чтобы не прикладывать руку для приветствия, но это лишь мое предположение.

Он протянул мне руку, и тут у меня на доли секунд мелькнула мысль: «что же мне делать?». Тут же я подумал, что я один среди них, они со мной что угодно могут сделать, поэтому мне обострять мое положение не стоит. Я с ним поздоровался, вроде как за мир и дружбу. Рука у генерала была в перчатке. Я на своих генералов тоже обращал внимание, когда они ходили по траншеям и общались с солдатами, их руки тоже были в перчатках. Как-то я спросил одного знающего человека про это, он мне рассказал один случай: когда генерал Батов в траншее здоровался за руку с солдатами, они восхищались тем, какие у него были приятные руки. Так вот он был или в перчатках, или смачивал их одеколоном. Какие руки у солдата на фронте, где он их мыл или не мыл и когда он ходил в туалет, никто не знает? Поэтому перед тем как генералы выходили на передовую к солдатам, они либо надевали перчатки, либо смачивали руки тройным одеколоном. Вот как он мне это объяснил.

После этого генерал очень вежливо пригласил меня сесть. Я изложил ему условия безоговорочной капитуляции, гарантировавшей сохранение личных вещей и возвращение на родину. На это он мне ответил, что у него никаких полномочий для принятия такого решения нет и ему нужно переговорить по этому поводу с вышестоящим начальством, поскольку он был только командиром 35-й пехотной дивизии. Вот тут-то мне пришлось посидеть, наверное, я просидел часа два. Вернувшись, он извинился и изложил принятое решение: «Я с вами направляю двух офицеров для продолжения переговоров и уточнения условий капитуляции. С вами поедет подполковник начальник штаба дивизии и капитан начальник разведки дивизии».

Когда мы вышли, амфибия уже стояла, мы сели в нее и поехали в обратную сторону. Подъехав к передовой, мы вышли на шоссе, которое перпендикулярно пересекая передовую, выходило к нашей передовой, и увидели, что шоссе завалено деревьями, которые росли вдоль дороги. От взрывов снарядов все деревья завалились и перегородили проезд по шоссе. Поскольку времени на разбор завалов у нас не было, я предложил форсировать Вислу на амфибии: «На вашей стороне въедем, а на нашей выедем».

Машина въехала в воду и мотор заглох. Немцы пытались завести, но долго ничего не получалось, наконец, машину завели, но она могла ехать только назад. Выехав на берег, поехали опять вперед, но машина снова заглохла. После трех неудачных попыток я предложил вернуться назад, к тому месту, где я первый раз пересекал линию обороны, и пройти прежним маршрутом в наш штаб для переговоров. Немцы очень боялись, что наши солдаты при пересечении линии обороны их изобьют или еще чего сделают со злости. Но все обошлось без казусов.

Я проводил их до нашего штаба. Генерал Дмитриев был в штабе, он не поверил в то, что меня убили, когда началась перестрелка, и поэтому ждал меня. Я обо всем доложил ему, он поблагодарил меня, посадил этих двух немцев к себе в машину и увез их, а куда, я не знаю. На этом наша миссия советских парламентеров закончилась. Но продолжилась эта опасная и далее уже немного курьезная история. Уж больно понравилась мне немецкая машина-амфибия, и я отправил бойца к водителю с якобы приказом немецкого офицера передать машину советской разведгруппе. Так машина и попала в наш штаб, где и осталась впоследствии. За парламентерство я был награжден орденом Отечественной войны II степени, хотя представляли меня к ордену Отечественной войны I степени.

Еще один, третий орден, полученный за заслуги в Великой Отечественной войне, это орден Красной Звезды, которым меня наградили вместо ордена Отечественной воны II степени. На этот орден я был представлен за предупреждение попытки противника разведкой боем захватить наших пленных и организацию отвода целеуказания огнем артиллерии. Находясь на наблюдательном пункте, я вызвал ракетными сигналами из боевого хранения огонь артиллерии минометов, чем обеспечил своевременное отражение атаки противника. Это было в январе 1945 года.

Вообще если бы я получил все ордена, к которым меня представляли, то у меня за все пребывание на фронте было бы их 6. По этому поводу расскажу вам историю. Вызывает меня однажды командир и говорит: «Евгений, слушай, вот у нас есть один командир роты, он и воюет неплохо, но на него не за что написать наградной лист. Ты не против, если мы напишем на этого командира роты деревню, которую ты занял с разведчиками?». Разве буду я возражать командиру?! «До конца войны еще далеко, – думал я, – десять раз убьют еще» (смеется). Я и ответил: «Конечно, нет». Награда на него пришла довольно быстро, и за этот наш подвиг с разведчиками его наградили орденом Красного Знамени, который был вторым по значимости после ордена Ленина. Вот так я свой орден отдал другому.

Еще один орден – орден Красной Звезды, как я уже говорил, украл у меня мой комиссар, он знал мое отношение к нему, и поэтому не отправил наградной лист с подписью непосредственного начальника и утверждением на «Красную Звезду» вышестоящим инстанциям. После войны об этом мне рассказал писарь, которому попался мой наградный лист, уже подписанный и с печатью. Комиссар не отослал его вместе с другими наградными в штаб УРа, но и сразу его не стал уничтожать. В связи с этим я был награжден не орденом Красной Звезды, а медалью «За отвагу».

А потом уже в мирное время у меня произошел аналогичный случай. К 25-летию победы на меня начальник канцелярии написал орден Красной Звезды, но мне его снова не дали, вместо меня орден получил один офицер, который давно там работал и тоже считался неплохим офицером. Он выпросил мой орден: «Кузнецов имеет ордена, так как он фронтовик, а я нет» (а он не был на фронте). И там по блату ему мой орден отдали. Когда я пришел к ним в контору уточнить ситуацию, мне дали чекистский знак «50 лет ВЧК-КГБ». Вот такое место ордена Красной Звезды. Так что вместо имеющихся трех, у меня должно было быть шесть орденов.

В.Т. Евгений Васильевич, а что Вы можете рассказать про трофеи? Известно, что все солдаты гонялись за трофеями. Каким образом собирали трофеи? Удалось ли Вам добыть себе какой-нибудь запомнившийся трофей с войны?

Е.В. В качестве трофеев разрешалось брать только те вещи, которые были в брошенных домах. Никогда не было такого, чтобы мы в присутствии немцев их грабили. У меня был случай, когда я зашел в один богатый дом в районе Мариенбурга, чтобы посмотреть, как жили немцы. Сами немцы из этого города бежали в Кёнинсберг. Это был довольно шикарный дом, я помню даже, что он был облицован черными панелями маренного дуба. Это же колоссальных денег стоит! В этом доме я открыл шкаф и увидел там огромное количество галстуков. Я отобрал себе десяток и даже привез с собой в Москву, щеголял в них. Это были мои трофеи, были и другие, которые я посылал. Поскольку нам разрешали отправлять посылки, посылали абсолютно все, практически не было таких, кто этого не делал. Но посылали только бесхозное, у немцев мы ничего не отбирали.

В.Т. Евгений Васильевич, какое у Вас было впечатление о немцах, когда Вы впервые увидели пленного немца? Многие говорят, что немец в начале войны коренным образом отличался от того, который был в последних моментах. Изменилось ли Ваше впечатление о немцах к концу войны?

Е.В. Поскольку мы попали в Московскую зону обороны (южная часть), наша первая встреча с немцами произошла только в 1942 году в районе Харькова (Украина), где они нанесли нам очень большой урон. Мне очень помогали немцы-перебежчики. Зачем идти за языком, когда немцы сами перебегают?! Они лучше расскажут про все это. Тогда немцев перебегало очень много. Конечно, перебегали и наши военнопленные, которые попадали в концлагеря и которые были завербованы в разведшколы. После перехода на нашу линию фронта они сразу шли к нам сдаваться.

По поводу своего впечатления о немцах, хочу рассказать маленькую историю. Это произошло уже в конце моей миссии парламентера, я ехал с двумя немецкими офицерами в наш штаб для дальнейших переговоров. Когда мы ехали в машине-амфибии, они у меня спросили: «Господин обер-лейтенант, скажите, какое у вас мнение о нас, о немецких офицерах?». На что я ответил: «Сейчас вы очень милые и симпатичные люди, но если бы я к вам на недельку пораньше попал, наверное, вы бы ко мне так не относились». Последовали улыбки, на это они мне ничего ответить не смогли.

В.Т. Евгений Васильевич, расскажите, пожалуйста, что Вы испытывали, когда узнали о победе? Где именно в этот день Вы находились?

Е.В. Находились мы в Данциге. Это был большой город-крепость, который до войны имел статус свободного города. Несмотря на то, что он был расположен на территории Польши, подчинялся он Германии. Когда мы узнали о победе, мы палили из всех видов оружия, даже из пушек это было возможно. Повсюду были крики «ура!», объятья и поцелуи. Водки не было, напиваться было нечем. Вот так.

В.Т. Расскажите, пожалуйста, о Ваших встречах с ветеранами, а именно о встречах трех москвичей-ветеранов. Как вы нашли друг друга после войны? Как вы встретились?

Е.В. Когда война кончилась, мы со всеми обменялись адресами и договорились встретиться. Мы неоднократно собирались втроем с Виктором Титовым и Александром Кунаевым. Чаще всего наши встречи происходили в Парке Горького, где встречались все ветераны.

В.Т. Как сложилась Ваша дальнейшая судьба после окончания войны? Продолжили ли Вы военную службу?

Е.В. В конце 1945 года я был уволен из вооруженных сил СССР по ранению. После чего поступил на работу в текстильный институт, где была кафедра, на которой я когда-то работал. А далее судьба привела меня на работу в Кремль. Я окончил военный институт, и должен Вам сказать, что мне первому из офицеров-кремлевцев на должности командира роты присвоили звание майора, так что я самый первый майор в «Кремлевском полку».

В.Т. Я знаю, что на протяжении последних 15 лет Вы возглавляете Совет ветеранов 65-й армии. Также Вы упоминали школу, в которой находится школьный музей, посвященный памяти 65-й армии («Боевой путь 65-й армии»). Вы могли бы рассказать, с чем связана Ваша деятельность в Совете ветеранов и в этой школе?

Е.В. Да, вот уже 15 лет я являюсь председателем Совета ветеранов 65-й армии. В последнее время по состоянию здоровья заниматься этой общественной работой мне непросто. Но мне помогает в этом моя жена – Людмила Ивановна, которая занимается обязанностями секретаря Совета ветеранов. Кроме того я могу гордиться тем, что провел большую работу в школе № 318, которая находится в Восточном округе, на улице Бойцовая, д. 20. Во-первых, я долгое время работал над тем, чтобы школа стала именной. И я этого добился, Московским правительством было утверждено ее новое название – Школа №318 имени дважды Героя Советского Союза генерала П.И. Батова. Сейчас на школе размещена такая вывеска. Это полностью моя заслуга и моего секретаря Сверчковой. Сейчас она уже не работает, а обязанности секретаря Совета ветеранов, как я уже говорил ранее, выполняет моя жена.

И второе, что мне удалось сделать (это уже на более высоком уровне) – на доме, где живет семья Павла Ивановича Батова (около метро «Кропоткинская»), установить мемориальную доску. Нам удалось сделать своего рода памятник – это большая доска, на которой укреплена голова Павла Ивановича Батова и предложен текст наборным шрифтом большими буквами. Эту мемориальную доску открывали на самом высоком уровне: в присутствии двух генералов из Генштаба, генерала армии председателя Российского Комитета ветеранов войны, а также заместителя председателя Государственной думы Л. И. Швецовой. Проходил оркестр со знаменами комендатуры города. В общем выступали все. В том числе и я. За то, что я все это организовал, представитель Генерального штаба генерал-лейтенант пожал мне руку.

В самой школе № 318 мной тоже было сделано много дел. Я много раз выступал в музее «Боевой путь 65-й армии» при этой школе. Даже мои ветераны, которые были на моих выступлениях, говорили: «Евгений Васильевич, удивительно, Вы рассказываете про то, что мы и сами хорошо знаем, но слушаем Вас с таким же большим интересом, как школьники, которые слушают это впервые». Музей, посвященный памяти 65-й армии, также находится на завершающей стадии. Я постарался для музея раздобыть элементы вооружения и другие вещи, найденные поисковиками в городе Севск. Последний раз в этом музее я был около полугода назад.

В.Т. Евгений Васильевич, сохранились ли в этом музее Ваши военные фотографии?

Е.В. Фотографии военного времени, я думаю, не сохранились. Все растащили. А современных фотографий, на которых я выступаю, где я со знаменем школы, когда открывали и присваивали звание, и других очень много. Но надо сказать, что школу №318 постигла участь реформирования школ и она вошла в состав ГБОУ № 390 имени П.И. Батова. Следует отметить, что имя Батова школе сохранили, для этого я тоже приложил немало усилий. А музей остался и существует на прежнем месте. Руководит этим музеем Кадочникова Ольга Федоровна.

В.Т. Большое Вам спасибо, Евгений Васильевич, за столь полезную и интересную информацию! До свидания!


Интервью Титов Вадим
Лит. обработка Янгличева Ольга



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог