Жизнь в блокадном Ленинграде


"Дети, плача, хлеба просили –
Нет страшнее пытки такой!
Ленинградцы ворот не открыли
И не вышли к стене крепостной."

Е. Рывина

Ольга Берггольц

О том, в какой ад превратилась жизнь в Ленинграде в рано наступившую лютую зиму 1941-1942 годов, сохранилось немало тяжелых, наполненных дыханием смерти воспоминаний. Жившая в то время в Ленинграде Каменчук И.Г. вспоминала, что в начале пытались еще что-то запасти – хлеб, крупы, но все моментально ушло. И вот началась зима 1941-го. Ввели блокадные карточки. «Начались бомбежки. Над нашим домом находился реостат, который отпугивал немецкие самолеты. Была полная изоляция, совершенная темнота. Все окна завешивали. Ходили люди, их можно назвать дружинниками, которые проверяли, нет ли где-нибудь щелочки, не проступают ли лучи света на улицу.

Когда начиналась бомбежка, сразу объявляли тревогу, и мы все бежали в подвал дома, бомбоубежище. Бомбоубежище специально оснащали: тогда еще была вода, у каждого был свой узелок, в котором лежали теплые вещи, у мамы - документы.

Но с каждым годом становилось все тяжелее и тяжелее... Холод начался, не было отопления. Потом отключили и газ. Папа тогда прислал к нам двух солдат, которые установили у нас печку – буржуйку. Еще можно было достать дрова. У этой печушки мы и обогревались. А зима наступила дико холодная! Первое время, когда объявляли тревогу, мы, конечно, все вместе спускались в бомбоубежище.

Ленинград сражался и продолжал жить...

За хлебом выстраивались гигантские очереди, в которых можно было простоять и час, и два, и полдня. А кусок хлеба, который давался на день, был такой маленький, 125 граммов, с опилками, стружками. Наверно, мы б и не выжили, если б не папины солдаты, которые приходили к нам иногда и приносили крупу или болтушку какую-нибудь, из которой можно было даже блины сделать, шкурки от картошки приносили».

Подобные воспоминания оставила и другая ленинградка, Колесникова Е.В. Она рассказывала, что первая бомбежка в ее жизни осталась в памяти ярче других, потому что было страшно, как никогда потом за всю жизнь. «Рев самолетов, грохот зениток, взрывы. И еще темнота. Раз-два во время бомбежек мы с мамой спускались в подвал. Потом перестали. Мама сказала, что бессмысленно так тратить время. Мама стала сушить очистки от картошки и всякие корочки. С лета она оставила бутылочку прокипяченного подсолнечного масла и не велела до него дотрагиваться.

В школе ребят стало гораздо меньше. Заниматься было почти невозможно: обстрелы, налеты, занимались при свечке. Когда в один из дней пришли только трое, учительница сказала, что больше собираться не будем. Вскоре мама перестала ходить на работу, ее организация была эвакуирована. Она часто уходила надолго, иногда на весь день – на дежурство, в очередь за хлебом, за водой, за дровами, за какой-нибудь едой. Тогда все ходили медленно, не было сил. Да, блокада осталась в памяти как время, когда было темно, будто не было дня, а только одна очень длинная, темная, ледяная ночь».

Такое и остается впечатление, когда читаешь эти воспоминания – ночь, в которой нет просвета... И все-таки теплился в этой бесконечной тьме и свет веры и надежды, и многие из брошенных в невыносимые условия люди не угасли духом. В годы, когда все было только для смерти и ничего – для жизни, Господь спасал от отчаяния. «Сколько у меня раньше было молитв и просьб к Богу. Теперь – никаких. Полное одиночество, 100 % изоляция от себе подобных, так в этот час мне кажется, что 100 %.

И свою заключенность в вымершей квартире я принимаю как великое благо. «Христе, Свете истинный! – так говорю я Богу. – Ты так долго, так долго не идешь посетить мою озверевшую душу. Ты совсем пропал из меня. И вот я Тебе, Господи, что говорю сейчас? Ни слез, ни горя, ни радости я не ощущаю. Все исчезло – все прошло. И единственно, что я могу Тебе сказать, – это то, что я одна теперь, Господи! Я одна, одна, одна...» И вот случилось какое чудо. После последних написанных строк я взяла Евангелие, давно не читанное. Раскрыла и читаю, и глазам своим не верю – и кто тому может поверить? «Но Я не один, потому что Отец со Мною». Это выдержка из дневника ленинградки Веры Константиновны Берхман.

Сохранились и дневниковые записи ее сестры, Татьяны Константиновны Великотной, также не утратившей веру в страшные дни блокады. «Папа стал слабеть с каждым часом. Наши ночные разговоры стали прекращаться. Папа дремал или спал все дни. В эту неделю (с 14-го по 21-е) все кругом говорили о хлебной прибавке. Я лихорадочно ждала каждого нового дня, чтоб получить новую порцию побольше и чтоб папа хоть немного подкрепился хлебом. Раз ночью папа услышал, как я шепчу молитву «Отче наш». «Прочти еще раз», – сказал он мне. Я прочла, а он повторял за мною. «Прочти все молитвы», – попросил он. Я лежала и в церковном порядке читала. Когда я прочла молитву Николаю-угоднику и твоему святому Александру Невскому, он подсказал: «А Татьяне?» Я прочла и мученице Татьяне...

Раненые ленинградские дети

Папа сказал мне как-то ночью (не помню, когда именно, но в одну из этих 9 ночей): «Нам следует отслужить благодарственный молебен о спасении Саши». В другой раз сказал: «Ты сходи в Шувалово, как немного поздоровеешь, и причастись». Все это я тебе пишу затем, чтоб показать тебе, как душа человека перед смертью ищет сближения с Богом, ищет идеала вечной правды и вечной жизни».

Это же чувство испытала перед смертью и сама Татьяна Константиновна. Ее последние дневниковые записи говорят о том, что на пороге смерти ее душа жаждала соединения с Богом: «Хотелось бы также, чтоб Евд. Георг, пришла почитать мне Евангелие. Она хочет приготовить меня к переходу в лучший мир. Не дожидаясь ее, я и сама начну читать Святую книгу. В тишине это очень хорошо. Идет Страстная неделя – надо больше читать Евангелие. Евд. Георг, уже с этой целью была у меня два раза. Может быть, она приведет ко мне священника. Это будет величайшее счастье для меня исповедоваться и приобщиться Святых Тайн». (Великотная Т.К. Дневник нашей печальной жизни).

Но если все в воле Божией, то для чего вообще все это было, как это могло случиться? – задаются вопросом неверующие люди. «Однажды, – рассказывает протоиерей Борис Безменов, – мы разговорились с одним атеистом, пережившим ужасы блокады. Он недоумевал: если Бог есть, почему Он допустил такое? – А согласились бы вы, чтобы у вас отнялся этот страшный кусок жизни?
Он ответил:
– Нет.
Значит, говорю, в этом есть какой-то смысл. Может, не сразу понятный нам, но есть» (Киктенко Е. «Священники вспоминают блокаду Ленинграда»).

«Если бы ты, Саша, видел, что творится на Шуваловском кладбище! Стоят незарытые гробы! Стоят вскрытые гробы, и покойники в них лежат полураздетые, так как с них все сняли, что можно носить, валяются трупы голые, обезглавленные, с вырезанными частично членами. Я пришла в ужас от исхудавшего тела, у которого все же умудрились вырезать верхнюю часть ноги. С какой целью? Вытопить для продажи несуществующий жир?.. Вот эти-то картины и привели меня к сознанию, что лучше быть зарытому без гроба, как папе, чем брошенному на произвол судьбы в гробу» (Там же).

Да, было и такое, и как винить обезумевших от голода людей? Протоиерей Борис Глебов вспоминал о блокаде, которую пережил ребенком: «Война всегда – страшное зло, словами невыразимое. И, пожалуй, одна из самых главных примет войны – голод. Я видел сцену в булочной, когда мы среди других стояли в очереди за пайком. А паек-то был – кусочек серого, сырого хлеба весом в 125 граммов, который и хлебом бы сейчас не назвали. Голодный мужчина бросился к прилавку, схватил буханку. И, знаете, он даже не бежал, как делает вор, он просто застыл на месте и вгрызся в нее. Но не успел проглотить. На него тут же набросились и забили.

По сути, то, что я видел, не было воровством: голод лишал разума. Люди падали на улицах, на лестницах в подъезде – и не всегда проходящие мимо останавливались, ведь подашь руку, и сам упадешь от слабости – и не встать уже». И все-таки, было и другое. Отец Борис рассказывал о своем отце: «Первыми в блокаду умерли три моих брата, потом – отец... Мы все – живые – ютились на кухне, потому что только там грела дровяная плита, вся остальная квартира была выморожена насквозь: у нас все стекла были выбиты, в комнатах гулял ветер. Рядом с нашим домом был 11-й хлебозавод – его бомбили как стратегически важный объект, все вокруг было разворочено, но и завод, и наш дом чудом уцелели.

Помню, еще когда отец был жив, умер старший брат. Тогда отец взял топор, вышел в соседнюю комнату – и стал рубить из старого гардероба гроб для сына. Потом вернулся к нам, положил топор рядом: «Будешь нас вместе в нем хоронить». Папа так ослаб, что ему не хватило сил разрубить гардероб. Никогда не забуду: незадолго до своей смерти отец отдал мне свой дневной паек – 125-граммовый кусок хлеба: «Ему нужнее, он маленький, дай Бог выживет». И это тогда, когда люди забывали от голода, что вообще такое «сын», «мать», когда за еду убивали друг друга. Я до сих пор вспоминаю этот поступок и молюсь за отца».

Всегда находились люди, которые даже в самых жестоких условиях сохраняли в себе доброту и самоотверженность. Немало таких людей было и в блокадном Ленинграде. Разве не удивительно, что даже в страшную зиму 1942-го верующие продолжали сбор средств в Фонд обороны? За 1942 год было собрано 1 485 000 рублей. Люди объединялись вокруг храмов, и только взаимная поддержка помогала им выжить и выстоять. В подвале Спасо-Преображенского собора было оборудовано бомбоубежище на 500 человек для прихожан и жителей окрестных домов, в нем старались поддерживать положительную температуру. Имелся кипяток, запас медикаментов, в случае необходимости, в подвале можно было переночевать. Нуждающимся людям помогали деньгами, дровами, свечами, маслом для освещения. В соборе с довоенных времен имелся запас строительных материалов, и прихожанам делали из железных листов печи для обогрева квартир, выделяли фанеру, картон, чтобы заменить ими выбитые взрывной волной оконные стекла. (Шкаровский М.В. «Религиозная жизнь блокадного Ленинграда по новым документальным источникам»).

Но, конечно, не только верующие люди сумели сохранить в себе в человека во время, похожее на бесконечную черную ночь. Настоящая человеческая доброта всегда находит возможность проявить себя, особенно во время общей беды. «Через какое-то время мама так обессилела, что не могла вставать. Мы с братом Юрой ходили за водой на Фонтанку с двумя маленькими бидончиками – белым и зеленым. С этими бидончиками мы ходили по очереди: сначала он, потом я за ним. Скользко было везде, спускаться к реке трудно. И все-таки, какие люди добрые были! Увидят – ребенок идет, так они его пропустят, помогут спуститься, поддержат за руку. Помню, пока идешь, так обязательно полбидончика расплескаешь...»

«...И вот в чернейшие месяцы блокады в Ленинграде по инициативе комсомолок Приморского района рождается благороднейшее человеколюбивейшее движение, которое скромно именует себя «бытовым движением»: тысячи комсомолок совершенно бескорыстно идут по квартирам к наиболее ослабевшим людям с посильной помощью и возвращают к жизни десятки тысяч женщин, детей, стариков, уже обреченных врагом на гибель», – рассказывала знаменитая поэтесса Ольга Берггольц. Кстати, по свидетельству ее сестры Марии Федоровны, сама она была верующей. Это была женщина великой силы духа. Работая на радио во время блокады, Ольга Федоровна почти ежедневно обращалась к мужеству жителей города. Ее лучшие поэмы были посвящены защитникам Ленинграда. Ее называли голосом блокадного Ленинграда, его музой. «Каждый день, из последних сил, валясь с ног – никакого усиленного, дополнительного пайка ей не полагалось, шла на радио, читала свои стихи, разговаривала с людьми, утешала их, произносила оптимистические жизнеутверждающие речи. Выступала не только по радио, но и в цехах, в госпиталях, на передовой под обстрелом.

Можно себе представить, насколько необходимым было само явление этой красивой тридцатилетней женщины перед измученными ленинградцами. И именно ее идеей стало исполнение в блокадном городе Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, выступление которого по радио Ольга Федоровна подготовила в страшном сентябре 1941 года. Это тоже была настоящая Дорога жизни, только проложенная через радиоэфир... Именно ей принадлежит чеканная строчка, благодаря которой она навсегда вошла в историю не только русской поэзии, но и страны: «Никто не забыт, и ничто не забыто»» (Троицкий Н.Я. «Дорога жизни Ольги Берггольц»).

«Из блокадных лет запомнился один Новый год, – вспоминала Колесникова Е.В., – это, наверное, первый Новый год без красивой елки с конфетами, орехами, мандаринами и блестящими огоньками. По радио выступала Ольга Берггольц. Я не знала тогда, что это наша ленинградская поэтесса, но голос ее, с характерной интонацией, как-то затронул и заставил внимательно слушать то, что она говорила. «Мне не надо говорить вам, какой он, этот год...». Дальше запомнились стихи. Кажется так: «Товарищ, нам выпали горькие трудные дни, грозят нам и горе, и беды. Но мы не забыты, мы не одни, и это уже победа!»

Советская поэтесса и прозаик, Ольга Федоровна Берггольц, сама подвергавшаяся репрессиям, пережившая тюрьму и пытки, многое видела не иллюзорно, она с горечью и негодованием писала в дневнике: «Жалкие хлопоты власти и партии, за которые мучительно стыдно... Как же довели до того, что Ленинград осажден, Киев осажден, Одесса осаждена. Ведь немцы все идут и идут... Артиллерия садит непрерывно... Не знаю, чего во мне больше – ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью, – к нашему правительству... Это называлось: "Мы готовы к войне"». Опубликована эта выдержка была лишь в 2010 году.

Остались свидетельства Ольги Берггольц об осажденном Ленинграде. Она отзывалась о жителях города с любовью и восхищением. «Подвергая город страшнейшим лишениям, враг рассчитывал, что пробудит в нас самые низменные, животные инстинкты. Враг рассчитывал, что голодающие, мерзнущие, жаждущие люди вцепятся друг другу в горло из-за куска хлеба, из-за глотка воды, возненавидят друг друга, начнут роптать. Перестанут работать – в конце концов сдадут город. «Ленинград выжрет самого себя». Но мы не только выдержали все эти пытки – мы окрепли морально. Они не понимают, в чем же дело. Они не понимают, что мы – русские люди, мужавшие при советской власти, уважающие и любящие труд. Нередко приходится слышать жалобы: «Ох, ну и народ у нас стал – черствый, жадный, злой». Неправда. Это неправда! Конечно, не все выдержали испытание; конечно, есть люди очерствевшие, впавшие в мелкий, себялюбивый эгоизм, но их ничтожное меньшинство. Если б их было много, мы просто не выдержали бы, расчеты врага оправдались бы.

Взгляни в свое сердце, товарищ, посмотри попристальнее на своих друзей и знакомых, и ты увидишь, что и ты, и твои друзья за трудный год лишений и блокады стали сердечней, человеколюбивее, проще. Вспомни хотя бы то, сколько раз ты сам делился последним куском с другим, и сколько раз делились с тобой, и как вовремя приходила эта дружеская поддержка. Вот в январе этого года одна ленинградка, Зинаида Епифановна Карякина, слегла. Соседка по квартире зашла к ней в комнату, поглядела на нее и сказала:
– А ведь ты умираешь, Зинаида Епифановна.
– Умираю, – согласилась Карякина, – и знаешь, Аннушка, чего мне хочется, так хочется – предсмертное желание, наверное, последнее: сахарного песочку мне хочется. Даже смешно, так ужасно хочется.

Соседка постояла над Зинаидой Епифановной, подумала. Вышла и вернулась через пять минут с маленьким стаканчиком сахарного песку. – На, Зинаида Епифановна, – сказала она. – Раз твое такое желание перед смертью – нельзя тебе отказать. Это когда нам по 600 граммов давали, так я сберегла. На, скушай. Зинаида Епифановна только глазами поблагодарила соседку и медленно, с наслаждением стала есть. Съела, закрыла глаза, сказала:
– Вот и полегче на душе.

И уснула. Проснулась утром и... встала. Верно, еле-еле, но ходила. А на другой день вечером вдруг раздался в дверь стук.
– Кто там? – спросила Карякина.
– Свои, – сказал за дверью чужой голос. – Свои, откройте.
Она открыла. Перед ней стоял совсем незнакомый летчик с пакетом в руках.
– Возьмите, – сказал он и сунул пакет ей в руки. – Вот, возьмите, пожалуйста.
– Да что это? От кого? Вам кого надо, товарищ?
Лицо у летчика было страшное, и говорил он с трудом.
– Ну, что тут объяснять... Ну, приехал к родным, к семье, привез вот, а их уже нет никого... Они уже... они умерли! Я стучался тут в доме в разные квартиры – не отпирает никто, пусто там, что ли. Наверное, тоже... как мои... Вот вы открыли. Возьмите. Мне не надо, я обратно на фронт...

В пакете была мука, хлеб, банка консервов. Огромное богатство свалилось в руки Зинаиды Епифановны. На неделю хватит одной, на целую неделю!.. Но подумала она: съесть это одной – нехорошо. Жалко, конечно, муки, но нехорошо есть одной, грех. Вот именно грех – по-новому, как-то впервые прозвучало для нее это почти забытое слово. И позвала она Анну Федоровну, и мальчика из другой комнаты, сироту, и еще одну старушку, ютившуюся в той же квартире, и устроили они целый пир – суп, лепешки и хлеб. Всем хватило, на один раз, правда, но порядочно на каждого. И так бодро себя все после этого ужина почувствовали.
– А ведь я не умру, – сказала Зинаида Епифановна. – Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Федоровна.
– Ну и живи! Живи! – сказала соседка. – Чего ты... извиняешься! Может, это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он: сладкий.
И выжили и Зинаида Епифановна, и Анна Федоровна, и мальчик. Всю зиму делились – и все выжили.

Я могу рассказать о таких случаях еще и еще и знаю, что и мне могут долго рассказывать об этом, и мы наберем тысячи примеров братской поддержки людей. Мы поняли – выжить мы сможем, только держась друг за друга, только помогая друг другу» (О. Берггольц «Новый год в блокадном Ленинграде»).

Ольга Берггольц с глубоким уважением отзывалась о моральном подвиге всех, кто не пал духом и тем самым отстоял город. «И вот прошел год. Не просто год времени. А год Отечественной войны, год 1942-й, а для нас еще 365 дней блокады. Но совсем по-иному встречаем мы этот новый, 1943 год. Наш быт, конечно, очень суров и беден, полон походных лишений и тягот. Но разве можно сравнить его с бытом декабря прошлого года? В декабре прошлого года на улицах наших замерло всякое движение, исчез в городе свет, иссякла вода, да... много чего исчезло и много чего появилось на наших улицах...

А сейчас все-таки ходят трамваи – целых пять маршрутов! Сейчас поет и говорит радио, в два наши театра и кино не пробьешься, целых 3000 ленинградских квартир получили свет. И несмотря на то, что нашему городу за этот год нанесено много новых ран, весь облик его совсем иной, чем в прошлом году, – несравненно оживленнее, бодрее. Это живой, напряженно трудящийся и даже веселящийся в часы отдыха город, а ведь блокада-то все та же, что и в прошлом году, враг все так же близок, мы по-прежнему в кольце, в окружении. Да, за год изнурительной блокады наш город и все мы вместе с ним не ослабли духом, не изверились, а стали сильнее и уверенней в себе. С точки зрения наших врагов, произошла вещь абсолютно невероятная, невозможная, и причины этого они понять не в состоянии.

Еще 30 января 1942 года, то есть почти год назад, выступая перед своей шайкой, Гитлер заявил: «Ленинград мы не штурмуем сейчас сознательно. Ленинград выжрет самого себя». В новогоднем своем приказе, к 1 января 1942 года, в приказе по войскам, блокирующим Ленинград, он «благодарил своих солдат за создание невиданной в истории человечества блокады» и нагло заявлял, что не позднее, чем через три-четыре недели, «Ленинград, как спелое яблоко, упадет к нашим ногам...»

...Враг думал, что у нас опустятся руки, что мы перестанем трудиться – и все развалится и рухнет. Но у нас появилась какая-то невиданная неутомимость в труде. Ведь это же факт, что почти каждый ленинградец, кроме основной своей профессии, освоил еще и ряд других – не только на производстве, но и в быту. Тысячи и тысячи из нас стали квалифицированными огородниками, печниками, стекольщиками, лесорубами, водопроводчиками, трубочистами – не гнушаясь никаким трудом, раз это нужно для жизни... А главное – во всем этом наша огромная победа над врагом. Мы победили их, победили морально – мы, осажденные ими!» (Там же).

Колесникова Е.В., отец которой воевал на Ленинградском фронте, вспоминала, что дети вместе со взрослыми таскали на чердаки песок, наполняли водой железные бочки, раскладывали лопаты... Каждый чувствовал себя бойцом. И приводила отрывок из записок своей матери: «Несмотря на ужасы блокады, постоянные обстрелы и бомбежки, залы театра и кино не пустовали». «Не могу точно сказать, когда это было. – продолжает Колесникова Е.В. – Скрипачка Баринова давала сольный концерт в Большом зале филармонии. Мне посчастливилось туда попасть. Зал не отапливался, сидели в пальто. Было темно, только каким-то светом была подсвечена фигура артистки. Было видно, как она дышала на свои пальцы, чтобы хоть немножко их согреть».

«Артисты у нас иногда бывали, – рассказывала Вера Евдокимова. – Большие концерты не устраивались, а приезжали человека по два и давали представления. Ходили на оперы. Были у нас, как сейчас помню... и Кривонос, и Зоя Виноградова. Это наши артисты были». Ольга Берггольц говорила о том, что когда страшную блокадную осень сменила зима, то всей стране, всему миру и, главное, самим ленинградцам стало ясно, что Ленинград, коченевший от стужи, жаждавший, голодавший, видевший на улицах своих бесчисленные гробы – это город неугасимой, торжествующей жизни. Его жители не уступали смерти без боя ни одной пяди, в разгар ее безумия изобретали лекарства, лечились и лечили друг друга и отвоевали тысячи и тысячи людей, уже обреченных на гибель.

«Разве не торжество жизни, что именно в Ленинграде только одно ремесленное училище обучило этой зимой и отправило за кольцо на предприятия страны более пятисот молодых умелых мастеров? Пожалуй, лишь мы сами сумеем вполне оценить то, как учились работать голодающие, зябнущие ребята, в то время, как руки их примерзали к металлу и зубы шатались во рту, как у стариков... Но они выучились мастерству за зиму, и этой весной Ленинград снова дал стране питерские, ленинградские кадры рабочих...

А разве не торжество жизни, что Публичная библиотека наша – одно из величайших книгохранилищ мира – работала в Ленинграде всю эту зиму?! Да, в библиотеке на абонементе было всего два фонаря «летучая мышь», и от книг веяло смертным холодом. Но в этой тьме работники библиотеки подбирали книги для госпиталей и библиотек-передвижек. В библиотеку приходили запросы на узбекские книги, на грузинские, татарские – для бойцов-грузин, татар и узбеков, для бойцов многих других национальностей, которые защищают Ленинград. Какие только запросы не приходили в Публичную библиотеку! Ведь в осаде проблемой стали простейшие вещи – например, добывание огня.

Раньше спички привозили к нам из области, а теперь... И вот в Публичную библиотеку поступает запрос: как организовать производство кремешков для зажигалок? Как наладить производство спичек? Свечей? Белковых дрожжей? И множество, множество таких же необходимейших для обороны, для жизни города вещей... И сотрудники библиотеки тщательно, по-военному оперативно подбирали литературу – по спичкам, по свечам, по дрожжам... Сплошь и рядом оказывалось, что новейшие пособия не годятся для Ленинграда – просто нет возможности поставить производство в блокаде по-современному. Тогда подыскивались старинные книги, книги XVIII века, обучавшие примитивному изготовлению хотя бы тех же свечей – «како катать свещи», – и это-то как раз и подходило к нашим блокадным условиям и немедленно применялось. Оказывалось, например, что такая вещь, как современная спичка, требует для своего изготовления до 71 различной химикалии. Нет такого количества химикалий в осаде! Тогда разыскивалась старая литература, литература эпохи рождения самой первой спички, и производство ставилось по ней; мы знаем наши спички – зажигаются они, конечно, с применением физического труда, но уж лучше такие, чем совсем никаких. А на книжечке с такими спичками нарисовано даже здание Адмиралтейства и напечатаны стихи!

Так мирное книгохранилище участвовало в обороне города, в защите основ цивилизации, не прекращая главной своей работы. За эту зиму много частных библиотек осталось без хозяев, осиротело... Казалось бы, не до книг в городе, терпящем такое бедствие. Но работники Публичной библиотеки не дали погибнуть осиротевшим, оставшимся без защиты книгам: на саночках, а весной на детских мальпостах, совершая огромные концы пешком, качаясь от слабости и тяжелого груза, возили они выморочные библиотеки в свой фонд и спасли для будущих поколений сотни, тысячи книг, рукописей, архивов... Ленинградцы мыслили, творили, дерзали, то есть дрались за жизнь на всех ее рубежах. Это было очень тяжело, но ни с единого рубежа жизни мы не отступили. Мы совсем по-новому поняли, что жизнь – это деятельность и что, как говорят у нас, "раньше смерти помрешь", если перестанешь трудиться» (Там же).

Когда город был полностью освобожден от вражеской блокады, во всех храмах по благословению митрополита Алексия 23 января 1944 года были совершены благодарственные молебны. В наши дни в Петербурге в районе Малой Охты построен храм во имя Успения Пресвятой Богородицы, также называемый Блокадным храмом. Ведь возведен он был в память о событиях Великой Отечественной войны и стал местом особого молитвенного поминовения жертв блокады. Кроме того, действует при нем и уникальный музей, посвященный деятельности Православной Церкви в осажденном Ленинграде.

Когда строился Блокадный храм, жители города, ветераны, родственники – все, кто помнил своих близких, погибших в блокаду, имели возможность за символическую плату приобрести кирпичики для строительства храма, чтобы написать на них имена погибших в годы блокады, о ком они помнят, кто никогда не уйдет из их сердец. Больше 8000 кирпичей с именами жертв великой и не сравнимой ни с чем беды, которая постигла город в 1941-1944 годах, уложено в стены Успенского храма на Малой Охте.


Статья написана по материалам книги
В. Зоберн «Бог и Победа: Верующие в Великих войнах за Россию», М., «Эксмо», с. 435 – 463.





возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог