Воспоминания старшего лейтенанта Новикова Ю.Н.



"Новое оружие мы испытали под Рудней. 15 июля во второй
половине дня непривычный рев реактивных мин потряс воздух.
Как краснохвостые кометы, метнулись мины вверх."

А. Еременко

Cтарший лейтенант Новиков Ю.Н.

Я (Новиков Юрий Николаевич) родился 30 мая 1922 г. в г. Смоленске в штабном вагоне Западного фронта, после рождения никогда в этом городе не жил. Во время Гражданской войны мой отец был крупным политработником, членом Реввоенсовета Западного фронта, затем стал членом Реввоенсовета Южного фронта и так далее. Я был потомственным сыном военного, вплоть до 1927 г. отец возглавлял политотдел Красной Армии на Украине. Как говорится, от судьбы не уйдешь, поэтому, когда меня призвали в армию в 1940 г., я уже не боялся призыва. Но до этого в 1937 г. была чистка лиц, связанных с армией, а так как мой отец работал с Тухачевским и Фрунзе, его арестовали. Только в 1953 г. отца посмертно реабилитировали.

Моя судьба сложилась очень просто. Как сын репрессированного врага народа, я попал в тюрьму в возрасте 14 с половиной лет, где пробыл 2 месяца. Целевая функция моего ареста: что я знаю об отце? Я ничего не знаю, а что я мог знать в 14 лет?! Как и над чем он работал, я же не знаю. После, ничего не добившись, меня выслали в Заполярный круг, но мать, которая развелась с отцом в 1932 г., узнала об этом, решила забрать сына назад. По случаю появления матери местные руководящие круги вынуждены были меня отдать. Так я стал ленинградцем в 1938 г., в том же году пошел работать на Невский машиностроительный завод токарем.

В первый класс я поступил еще в 1930 г. в Москве, мы тогда там жили. У нас и в семье, и в школе было очень хорошее отношение к людям в военной форме, вообще я был в окружении военных, маршал Егоров был другом отца, часто бывал у нас. Я великолепно играл в бильярд и выигрывал у самого маршала. Отец часто вспоминал военные годы, его друг Кононов Иван Иванович, награжденный тремя орденами Красного Знамени, часто к нам приезжал, он был инвалидом, на нем Гражданская война отложила свой след, он тоже сыграл определенную роль в моем воспитании. В период войны 1936-1939 гг. в Испании я рвался туда, мне самому хотелось поучаствовать, но я был мальчишка тогда, не было ни профессионального опыта, ни специальности военной. В итоге поражение от Франко было очень тяжелым ударом, я болезненно переживал все это, ведь там наши интернационалисты участвовали в боях.

В 1940 г. я окончил 10 классов средней школы в г. Ленинграде. Мы тогда этого не знали, но теперь мне совершенно ясно, что Сталин готовил всех десятиклассников к тому, чтобы они стали офицерами. Когда меня призвали в армию, я отказался идти в военное училище, но попал в воинскую часть, состоящую только из одних десятиклассников. Это была артиллерийская воинская часть, размещенная во Владимире, которая фактически была артиллерийским училищем, хотя надо отметить, что мы имели полное право по истечении двух лет уйти мл. лейтенантами и не оставаться в армии. Нам сразу выдали военную форму, мы получили необычное в то время оружие – изучали артиллерию калибра 503 мм, один снаряд для орудия весил 500 кг. Взрывная воронка составляла 30 м в диаметре и 6 м в глубину. Когда мы изучали эту могучую технику, рождалось чувство гордости, что мы имеем такие артсистемы.

В части мы служили как солдаты и одновременно как курсанты, ведь Сталин и руководство понимали, что развернутся военные действия и нужны были кадры. Что представлял собой процесс обучения? Глубокое изучение теории артиллерийского дела, практические занятия по овладению артсистемами, приборами наведения. В стрельбах мы не участвовали, так как я проучился всего год, и началась война. Кормили нас хорошо, было мясо, я не могу сказать, что плохо. Преподаватели мне очень понравились, это были высококвалифицированные педагоги, владеющие как педагогикой, так и военной техникой. Мне очень нравилось учиться военному делу, также значительное место занимала физическая подготовка, строевая, изучение уставов, ведь армия зиждется на определенных правилах. Дисциплина была хорошая, смотрели вперед с верой и чувством оптимизма, что тем более подпитывалось необычностью могучих артиллерийских систем, изучаемых нами.

22 июня 1041 г. мы находились в Горховецких лагерях под г. Горький, где готовились к стрельбам. Днем по радио Молотов объявил о начале войны, до этого ничего не было известно, но предварительно собрали всех на площади, был устроен большой митинг. У меня не возникло чувства опасности, я был уверен, мы так воспитаны были, что превосходство наше – несомненно. Война есть война, страшное слово, но у меня оно не вызвало ассоциаций с опасностью, наоборот, хотелось поскорее на фронт, поскорей разделаться с врагами. 22 июня не было для меня тяжелым днем, потому что я верил в силу страны и в мощь оружия, которым мы тогда овладевали.

И когда после начала войны пошли сводки, мне непонятно было, почему наши части отступают, ведь мы имеем такое могучее оружие, я же служил в такой части, где снаряд 500 кг весит. И сразу же после объявления о начале войны по приказу Сталина все части, подобные нашей, обыкновенные солдатские, были превращены в военные училища. Так я стал курсантом Московского Краснознаменного минометно-артиллерийского училища им. Красина, поэтому мы приехали в г. Москву, училище располагалось около ипподрома. И вот тут мы узнали, что такое война. Каждую ночь Москву бомбили, как во время крупных налетов, так и отдельные самолеты. Нам приходилось ночью идти в метро как в бомбоубежище, а днем заниматься, надо изучать артиллерийское дело, курс не уплотнили, но произошло так, что ночью не спишь, а днем занимаешься, очень сложно и тяжело было.

Но в то время Москву практически все время беспокоили. Питание было хорошее, здесь преподаватели были еще более грамотными и квалифицированными специалистами, чем у нас. Июль и август мы прозанимались, мы в это время постоянно видели военные поезда, литеры катились ближе к Ленинграду и Москве. Многое было нам непонятно, из того, что происходит на фронте, потому что то внутреннее чувство превосходства, которое мы имели под влиянием довоенного воспитания, как-то потихонечку развеивалось. Где же наши силы? Почему мы отступаем? Не было понятно, хотя политработники продолжали что-то традиционно объяснять. И вот в сентябре наше училище разделили на три части. Одна часть, самая маленькая, села на «катюши» и они под Оршей впервые нанесли ракетный удар по гитлеровцам, который оказался неожиданным для немцев. Это была батарея Флерова и еще несколько батарей, тогда в училище теории ракетного дела еще не было, мы изучали только артиллерийские системы, но, очевидно, эту группу учили специально. Вторая часть, в которой был и я, получила 152-мм гаубицы, и нас превратили в солдат, тогда в конце сентября были брошены для защиты Москвы все военные училища и все академии.

Я считаю, что немцев под Москвой остановила вот эта сила, народное ополчение, оно не было квалифицированно, а мы были. Я отступал на Волоколамском направлении, сентябрь, октябрь и ноябрь месяц. Это были тяжелые оборонительные бои, превосходство Гитлера чувствовалось в воздухе, он был заполнен немецкими самолетами. Они всегда предварительно бомбили наши позиции, но мы старались как можно глубже врываться в землю. Поэтому у нас, артиллеристов, были не такие большие потери от бомбежек, как можно было ожидать.

Мы находились примерно в 5-7 км от передового края, наша 152-мм пушка позволяла нам наносить удары с такого расстояния, а потом ночью опять нужно было не спать, отступать до следующего оборонительного рубежа и там снова врываться в землю. Потерь было не так много, но дикая, нечеловеческая усталость из-за ночных отступлений, одновременная подготовка к очередной обороне – все это очень изматывало. Я был обыкновенным заряжающим, снаряд весил 43 кг, довольно тяжелая штука. Но мы непосредственно стреляли на расстояние, немцев не видели, только авиацию. В батарее снарядов было вдоволь, мы их не жалели, но вот что характерно для боев под Москвой – это бесконечное количество листовок. Немецкая авиация бросала не только бомбы, но и агитацию, довольно обильную, листовка разрешала переход через фронт, тебе как пленному немцы обещали золотые горы. Но никто в это не верил, мы были все-таки, во-первых, артчасть, во-вторых, курсанты.

А вот третья часть нашего училища участвовала в военном параде 7-го ноября 1941 г. на Красной площади, а мы, большая часть, участвовали в это время в боях. Вообще-то мы отходили раньше пехоты, но встречались с отступавшими, наши солдаты очень понуро шли. И вот что интересно: бомбежки были, но под контрбатарейный немецкий огонь мы не попадали. Во время бомбежки огня мы не вели, прятались, мы были будущими офицерами, поэтому нас старались беречь. Бомбежка продолжалась 20-30 минут, потом уже самолеты улетали, и мы снова начинали артогонь. Служба оповещения действовала хорошо, потерь у нас было немного, но матчасть выходила из строя. Когда после двух месяцев ожесточенных боев мы вернулись, у нас сохранилось 90% личного состава.

Произошло это так: мы уже твердо знали, что дальше отступать не будем, 41-й км под Москвой, был приказ «Ни шагу назад!». Еще снег выпал, холодно, мы в шинелишках, в яловых офицерских сапожках, и вдруг к нам приходят части и приказывают, чтобы мы покинули позиции, мы сначала сказали, что не уйдем, но они пояснили, что заменяют нас. Это были сибиряки, в полушубках, в валенках, с новой техникой. И вот, представьте себе, они нас заменяют, а мы садимся в эшелоны и едем через Москву. Город представлял собой страшную картину, мы не узнали столицу через 2 месяца нашего отсутствия: надолбы, везде все говорило о том, что Москва готовилась к уличным боям. Печальные и черные дома и от непрерывных бомбежек, и потому что пожары возникали постоянно.

Представьте себе чувства человека, которого сняли с фронта, посадили в поезд и отправили учиться когда, в ноябре 1941 г.! Это говорило о силе страны, когда она могла снять с фронта части и отправить их учиться дальше. И мы ехали через всю страну до Урала, и в г. Миасс наше военное училище продолжало функционировать. Вот уже здесь с питанием стало тяжело. Сколько радости было, когда мы попадали дежурить на кухню, можно хоть чуть-чуть отъесться. Жарили картошку прямо на буржуйках, когда чистили, и ели вот такую печеную картошку. Так получилось, что в одно из таких дежурств меня забрали в госпиталь.

Оказалось, что поврежден желудок, и я примерно три недели вынужден был лежать в больнице из-за плохого питания, там давали манную кашку, чтобы восстановить желудок, но я так и остался навсегда больным человеком. Я хочу сказать, что, несмотря ни на что, нагрузку нам физическую никто не снижал, надо было пробежать 15 км с полной выкладкой, т.е. винтовка, вещмешок, с палаткой и запасными частями. Я норму выполнил, но это было очень сложно. Учеба продолжалась, у нас снова были очень квалифицированные, замечательные преподаватели, но нас учили уже не артиллерийским системам, а ракетным, из нас готовили уже ракетчиков. Давали нам топографию, мы владели всеми приборами, которые с ней связаны, проходили практику, непосредственно с теодолитами выходили на местность, делали замеры. Обучение было очень хорошо поставлено. Вот только ходить мы продолжали в наших шинелишках.

В апреле 1942 г. (задержка у меня с окончанием курса произошла из-за болезни) я закончил Московское Краснознаменное минометно-артиллерийское училище им. Красина в звании лейтенанта, У меня не было «4», только отличные оценки по всем предметам, а их было 17 или 18, одни связаны со знанием уставов, другие со знанием артсистем, политическим образованием, по ракетным системам. В итоге я получил офицерскую форму. Там я также сдал на военные права, стал водителем, потому что «катюши» были установлены на машинах. У нас в училище было два вида «катюш» – Р-13 с 16 ракетами, и М-24 с ракетами меньшего размера, эти установки монтировались на танках. Мы изучали их, танки нас также учили водить, но вот огневых тренировочных залпов мы не устраивали, видимо, ракеты действительно были дорогие, чтобы мы их использовали. Их я уже в годы войны расходовал на немецких шкурах.

Меня назначили командиром взвода управления в 68-й гв. минометный полк РГК, эти полки создавались как особого рода единица, каждый состоял из трех дивизионов, в дивизионе две батареи. Такие полки придавались непосредственно фронту, не входили в армии, и уже командование считало нужным сосредоточить их на определенном направлении, т.е. это была своеобразная единица мощного ракетного огня, страшная, конечно, сила. Мой полк дислоцировался в Сокольниках, когда я прибыл, он уже сформировался, дальше получилось самое смешное – я заболеваю, меня списывают из полка и предлагают остаться в резерве, не пускают на фронт. Желудок был подорван, поэтому я должен был заниматься формированием мобилизованной молодежи, давать первичное обучение, не по моей специальности, конечно.

В Коломне я находился в тыловой части, с этим согласиться не мог, в это время как раз готовился сильнейший удар по Москве с юга, со стороны Воронежа, поэтому я все время писал письма на адрес командования с просьбой отправить на фронт. И меня послали в боевую часть, но не в ракетные части. Ах, так, вы хотите, тогда вы пойдете в пехоту. Я попал на Воронежский фронт в расположенный под Лисками 959-й стрелковый полк заместителем командира роты 82-мм минометов.

Вот тут я уже был рядом с передовой, расстояние полета мины небольшое, я был на самых передовых позициях. Бои под Лисками были страшные, у нас на той стороне Дона оставались свои плацдармы, которые мы никак не хотели отдать, и вот за эти участки шли ожесточенные бои: июль, август, сентябрь, октябрь. Тут я уже видел смерть, понял, что такое война по-настоящему, потому что быть в пехотных частях, обслуживать их как минометчик, это другое дело, чем артиллерист. Я должен сказать, что в этот период времени однажды был приказ построить батарею для расстрела: три человека решили бежать к немцам, мы выполнили приказ, расстреляли их.

А в целом это была сибирская дивизия, моим командиром являлся чистый сибиряк ст. лейтенант Чиндяскин, очень мужественный человек. Мы сначала непосредственно стояли против немцев, потом немцев сменили итальянцы, потом уже итальянцев сменили венгры. Понимаете, воевать с немцами тяжело, это настоящие, прирожденные солдаты, люди войны. Итальянцы – они плохие воины, против них можно воевать, венгры – еще хуже, но они очень злые, если попадешь в плен, сильно издевались над нашими пленными. Почему произошла смена? Главный удар на Москву у немцев не получился, им не удалось завладеть инициативой и перейти на другую сторону. Мы так плацдарм и оставили, и лавина немецких частей пошла на Сталинград, там началась битва, которая решала судьбу войны, мы в это время должны были продолжать защищать свои плацдармы во что бы то ни стало, не уйти на другую сторону Дона.

Потери у нас были большие, естественно. Но смена немцев на другие нации означала для нас передышку. Наша дивизия находилась все время на передовой, с июля до начала февраля, солдаты менялись, я уже стал ст. лейтенантом, в ноябре месяце подал заявление в партию, считал нужным умереть в боях за Родину коммунистом, и стал кандидатом в члены ВКП(б). Я продолжал оставаться замом командира роты, дело в том, что батарея находилась на этой стороне Дона, а командир батареи находился на самых передовых позициях непосредственно в траншеях на плацдарме. Потом он оставался на минометных позициях, а я вместе с пехотой уже регулировал огонь, для того чтобы отбить атаки немцев.

Мы не предпринимали тогда никаких контратак, главное было защитить рубежи. Для немецкой тактики боя была характерна хорошая артиллерийская проработка наших позиций, обязательно вместе с пехотой двигалась танковая лавина. Приходилось отбиваться и от пехоты, и от танков, минометы били по пехоте, потому что они неспособны бороться с танками, которым противостояла наша противотанковая артиллерии и ПТР-цы. Я находился на НП ротного командира. Питание было хорошее, даже отличное, и 100 граммов давали. С разведчиками я не сталкивался, они потом сыграли свою роль, когда началось наступление.

Наступила зима, мы подготовили траншеи к ней, у нас были сделаны в три наката землянки, но мы прекрасно знали, что это все временно, скоро начнется наступление. 19 ноября на Сталинградском фронте началось наступление, охватили значительную часть немецких войск Паулюса. Наша целевая задача была такой же, отсекать от Воронежа немцев, отсюда должны уже были двигаться войска, чтобы еще большую часть немцев пленить во время их отступления. В это время как раз венгров снова сменили немцы, они почувствовали, что те не могут воевать.

И вот 3 февраля 1943 г. заиграли «катюши», заработала наша артиллерия, и мы пошли в атаку, я вместе с пехотой. Так как немцы тоже хорошо закрепились, атака наша сначала не удалась, и на поле боя оказалось много убитых и раненых, в том числе я. Я был тяжело контужен при атаке, меня вытащили, уже обмороженного, заикающегося, говорить я не мог. Перевезли на ту сторону Дона, наше наступление развивалось дальше, а меня отправили в санбат, оттуда поездом вывезли в г. Тамбов, где я месяц лечился в госпитале. Мне тогда стало совершенно ясно, что наша артиллерийская подготовка не сыграла решающей роли, поэтому немцам удалось нанести нам серьезные потери в живой силе. И еще один я сделал вывод: наше руководство не жалело людей. Это было печально, но это факт. Можно было иными способами добиться победы, но нам нужна именно победа, как говорится в песне, «за ценой мы не постоим», и так оно делалось в жизни, цена же была одна – человеческие жертвы. Но ценой наших жизней оборона немцев была прорвана, и началось наше наступление.

В марте 1943 г. после излечения я из Тамбова двигался на ж/д. транспорте и пешком на фронт, он уже вместо Воронежского назывался 3-й Украинский. По прибытии, когда в штабе фронта узнали, что я ракетчик, меня направили в 62-й гв. минометный артиллерийский полк. Вот в его рядах я прошел всю остальную часть войны. Полк возглавлял умный, талантливый командир полковник Кислицкий, депутат Верховного Совета СССР от Украины, хотя сам он жил в Москве, командиром дивизиона был майор Павлиенко, тоже украинец, удивительно чуткий и требовательный командир, любящий солдат и стремящийся сохранить жизнь каждого. Большая часть личного состава полка также состояла из украинцев.

Эта часть пережила трагедию окружения под Чугуевом у Харькова, немцы сумели в ответ на Сталинградское устроить нам небольшое, но все же окружение, и через чугуевские леса выбилась незначительная часть полка, техника была взорвана, это были «катюши» на танках, мне рассказывали, как их взрывали при отступлении. Именно поэтому я прибыл на пополнение и сразу был назначен командиром батареи. Но я фактически стал командиром двух батарей, дело в том, что в этом дивизионе было две батареи, одной командовал Кочубей Иван, а второй Новиков.

Иван оказался очень хорошим разведчиком, смелым, дерзновенным человеком, но не умеющим требовать дисциплину от солдат, добиться от них выучки, чтобы кадры владели техникой, могли быстро выполнить приказы. А у меня, по всей видимости, оказались педагогические способности и требовательность. Поэтому эти батареи объединили под мою команду, и у меня было не четыре, а восемь установок плюс восемь машин со снарядами, также две технические «летучки». Получилось, что фактически дивизионом командовал один я, а Иван Кочубей, как правило, занимался управленческими делами, он на передовых позициях выискивал цели, смело действовал, был за свое мужество награжден орденом Красного Знамени. По всей видимости, в войсках всегда надо учитывать психологию руководителей. Мне же доверили восемь установок, и такое разделение труда сделали официальным: взвод управления выделили, для того чтобы они находились в передовых частях, а мы уже непосредственно делали дело.

При выборе позиции я подчинялся командованию, мне говорили заранее, куда надо переехать, карты были, кстати, прекрасного качества. Моя задача заключалась в том, чтобы на этих позициях сразу принять меры к спасению техники, ее закрыть, спрятаться как можно больше, зарыться. Боже мой, сколько было перерыто земли солдатами, ведь надо было их прятать в землю, зарывались в аппарели, для того чтобы техника не попала под удары бомб. Но обратите внимание, я был назначен на должность в апреле 1943 г., но в войну мы вступили в июне, так как месяца полтора в Гончаривке Луганской области готовились к битвам, прибыло пополнение, мы обучали солдат, этим я занимался. Ведь каждая установка имела в расчете по шесть человек (водитель, командир орудия, наводчик и заряжающие), надо умело надеть ракету, которая весит 45 кг, это непросто, также надо подготовить машину, чтобы резина колес выдержала удары, вы понимаете, ракеты поднимали дым и гарь, огромная волна.

Как происходил залп? Каждая ракета состояла из двух составных частей: снаряда, имеющего огромную разрушительную силу, и собственно самой ракеты, которая была наполнена твердым топливом, очень похожим на макароны, но желтого цвета. Ракеты зажигались из пульта управления поочередно. Достаточно было сделать один оборот небольшого колесика прибора пульта управления, и топливо ракеты воспламенялось, после чего она по прорези рельсы начинала скользить и улетала по заданному направлению. Шестнадцать оборотов колесика пульта управления – это примерно три-пять секунд, и огненный залп полетел в указанную точку. Правда, точка – это название условное, так как ракеты били по площади круга с радиусом 350-400 м. Но если восемь установок моей батареи ударят по этой площади и 128 взрывов пробороздят эту площадь, то плохо будет тем, кто на ней был.

Кроме того, после залпа место наше становится зримым, его можно легко отбомбить. Поэтому наша задача заключалась в том, чтобы сразу после залпа исчезнуть, мы заранее знали, куда должны переехать, уходили туда и там прятались. И знаете, года полтора мы все время прятались, пока была сильна немецкая авиация, после залпа моментально уезжали, уже только в 1944 г. стали меньше бояться. «Катюши» стреляли на 8 км, мы знали цели заранее, поэтому стояли всегда в 3-4 км от фронта. Однажды я, находясь на передовой позиции, тут мы поменялись с Иваном Кочубеем, он оказался на огневой позиции, а я в разведке, почувствовал, что такое наши «катюши». Ракетные удары были нанесены в 150-200 м от нас. Это страшная штука, попасть под залп, я сам был оглушен и одурманен. Представьте себе залп батареи из 128 ракет, которые, бесшумно приближаясь к скоплению немецкой пехоты и танков, неожиданно падают с неба и разрываются с огромной страшной силой необычного взрывчатого вещества.

Все живое и неживое горело, огонь моей батареи вызывал такую взрывную волну, что немцы, попав под удар, не будучи убитыми, являлись беспомощными, оглушенными, контуженными. Когда пехота после этого с криком вставала и бежала, немцы не могли сопротивляться, они были оглушенные. Только через какой-то период времени они в себя приходили, но тем временем наши пехотинцы ворвались, перестреляли всех, и пошли дальше. Могучее, очень сильное оружие наша «катюша». И в целом солдаты и сержанты гордились своим оружием и четко выполняли все операции по установке орудия на огневой позиции, прятались в окопчики во время залпа и быстро бросались к машинам, выезжая с места, откуда был дан грозный залп…

На подступах к Запорожью сложилась ситуация, когда пехота осталась без всякой огневой поддержки и вынуждена была залечь под ударами из двух огневых точек, из которых огненные, свинцовые пулеметные очереди наносили ощутимый урон наступающим. Позже мы узнали, что там были прикованы к пулеметам (чтобы не убежали) отнюдь не немцы. Командир пехотного полка обратился с просьбой оказать помощь к командиру полка гвардейских минометов, «катюш». Полковник Кислицкий прибыл в расположение моей батареи на маленьком джипе. Я доложил, что батарея ожидает приказа для движения вперед и замаскировалась в лесной полосе. Полковник пытливо смотрел мне в глаза, как будто что-то оценивая, и вдруг тихо сказал: «Приказываю лично вам сесть в одну из «катюш», выехать на передовую и уничтожить прямой наводкой огневые точки противника и обеспечить прорыв наступающим. Приказ понятен?» Я ответил: «Так точно, товарищ полковник».

Мы со старшиной Прасолов выехали к передовой позиции пехоты, которая была в четырех километрах на окраине деревни. Деревня закрыла своими домиками наш приезд, и мы, оставив машину под их прикрытием, поползли к передовой, находящейся метров через триста на другой окраине. Встретили сержантов из пехоты, которые обрисовали положение дел и показали на черные точки убитых на поле. Увидели огневые точки примерно в 200 метрах от конца окраины. Нам стало ясно, что если мы сможем выехать и приблизится на выбранную нами позицию, то нас просто расстреляют. И вместе со старшиной приняли решение пожертвовать собой, но приказ выполнить.

Вернувшись к машине, подготовили орудие к бою, несколько увеличив угол подъема. Опустили бронированный щиток на стекло машины и медленно, прячась за домами, подъехали к последнему дому и внезапно выехали на открытое место, которое заранее приметили. Нам повезло – очевидно, находящиеся в огневом доте немецкие наемники стали разглядывать какие-то странные рельсы, выглянувшие из-за дома. Этого нам было достаточно, а засевшим в дотах стоило жизни. Я сам себе сказал: «Огонь». И через три-четыре секунды огненные стрелы 16 ракет ринулись в сторону огневых точек. Сидевшие внутри, были оглушены. Мы развернулись, не оборачиваясь назад, под рев наших солдат, которые кричали: «Катюша играет!», «Ура!». В итоге огневые точки были взяты. Так «катюша» выиграла смертельную дуэль. После захвата дотов самому было интересно, кто же находился внутри, и командир пехотного батальона мне рассказал, что это были прикован бандеровцы, они решили не сдаваться в плен и биться до последнего, и действительно они были оглушенные после залпа.

После Запорожья нас ожидало очень непростое форсирование Днепра. Освобождали Днепропетровск, Кировоград. После этого, когда уже началось освобождение Киева, мы двигались в Днепродзержинск, Новоархангельск, Житомир, Луцк, Ровно, Люблин. После этого нас посадили на эшелоны и отвезли назад, потому что в Белоруссии было сосредоточена крупная группировка немецких войск. И из района Чернигова начиналось наступление на Беларусь. В Белоруссии мы сразу пошли в прорыв, и когда пересекли Пинские болота на «катюшах» и танках, вдруг оказались в глубоком немецком тылу. И танкисты, и мои солдаты, как только мы разобрались в ситуации, что фактически сами попали в окружение, сразу врылись в землю…

Нас атаковали немецкие танки, начали бомбить, но самое смешное оказалось в том, что немцы не знали: «катюши» находятся в тылу, они видели только, что танки прорвались. И когда я сделал два залпа и немцы поняли, что здесь находится такое грозное оружие. Хотя потом оказалось, что немцы не могли разобраться, откуда бьют «катюши», ведь залпы прошли в 60 км от линии фронта, это сыграло решающую роль в их паническом состоянии. Три дня мы оборонялись, а на третий день подошли наши, им понадобилось три дня на эти 60 км. Наши подошли ночью, мы подумали сперва, что это немцы крадутся, но, к счастью, обошлось без проблем, узнали друг друга. За эту операцию, за то, что мы способствовали психологическому поражению фашистов, они не ожидали, что наши танки и «катюши» могут оказаться в глубоком тылу, я получил полководческий орден Александра Невского, мне тогда был 21 год.

При пересечении границы с Польшей мы увидели старые пограничные столбы Советского Союза. Они были, конечно, смяты и сброшены, немцы установили свои. Когда мы освободили Люблин, он превратился во временную столицу, и вот там как раз формировалась Польская армия, с помощью Гвардии Людовой. Сейчас историческая память поляков говорит, что они создали свою армию, но это не совсем так: эту армию мы создавали, так как нужен был противовес Армии Крайовой, которая существовала под эгидой лондонского правительства…

Затем нас из предместья Варшавы передвинули чуть севернее от Вислы, там был такой приток Нарев, мы заняли плацдарм на той стороне притока. И на этом мы остановились на определенное время, до большого наступления. Нас отвели правее от Варшавы, и мы двинулись вперед к Восточной Пруссии. Но я получил медаль «За освобождение Варшавы», так как нами были взяты предместья, Прага. А при вступлении в Пруссию получилась такая интересная вещь. Глубокой осенью, в ноябре 1944 г., в нашу часть приехал полковник Кислицкий, не один, а привез с собой старшего лейтенанта и прочитал приказ о том, что для формирования новых, совершенно секретных частей Новикова отправить в Москву…

В Москве формировались новые ракетные части для ударов на длительные расстояния, как я теперь понимаю, не исключалась война с нашими союзниками. Поэтому подбирались, видимо, опытные люди для службы в этих частях. У нас еще не было ядерного оружия, но ракеты, способные на 500-600 км доставлять заряды, уже были. Вот я был направлен в такую часть. Но самое смешное произошло дальше: прибыв в Москву, я тяжело заболеваю, сначала у меня воспаление среднего уха, потому что пока на машине осенью ехал, продуло. А потом врачи придрались к моему здоровью, положили в госпиталь, и 5 января 1945 г., несмотря на то, что я плакал, как ребенок, меня комиссовали как инвалида Великой Отечественной войны III группы.

Когда мои ребята вернулись с фронта в Ленинград, уже шло формирование ракетных частей, они нашли меня и сказали: «Возвращайся, мы тебя возьмем». Но я уже сам признал себя инвалидом, я лечился в Бехтеревском институте мозга, т.к. сказалась контузия, пока на фронте, я был огурчиком, а тут сразу же в мирной обстановке всякие болячки вылезли. Поэтому мои боевые действия заканчиваются в 1944 г. Квартира в Ленинграде, куда я приехал, находилась на Невском проспекте, она сохранилась, потому что она была не со стороны улицы, которая обстреливалась, а с другой, внутренней. В моей квартире находился штаб воинской части, когда я приехал, обстановка сохранилась, все как и было. Ребята, конечно, освободили помещение, прикрепили меня временно к столовой, чтобы подкормиться, пока разберусь. На этом началась моя мирная жизнь.

Меня представляли четыре раза к правительственным наградам, но я получил только две: орден Красной Звезды за дуэль и Александра Невского за Белоруссию. Могу ли я объяснять почему? Нет, не могу, но справедливо ли это? Нет, конечно. После войны уже вручили Богдана Хмельницкого и Отечественной войны I степени, но это просто памятные ордена. Понимаете, я представлял своих солдат к наградам за их деятельность, всегда получали. А вот то, что мне не всегда давали, это дело командования, им видней, почему я получил два, а не четыре ордена, почему я ст. лейтенантом воевал всю войну. Главное, я приехал в Москву, мои же ребята подполковники, майоры, кто-то даже полковником стал, а я как был старшим лейтенантом, так и остался.

Хотя справедливости ради надо уточнить один момент, подпортивший мне послужной список. Однажды мы переехали километра три вперед в такую балочку, и вдруг был по телефону приказ: «Немедленно дайте залп, на штабной КП маршала Малиновского движется колонна танков с пехотой». Я не успел подготовиться, скомандовал: «Расчехлить! К бою!» Но когда на карте измерял, то должен был стрелять сюда, а я переехал, но взял расстояние со старой позиции, поэтому мой залп перелетел танковую колонну. И все равно мы ударили по пехоте, но наши-то рассчитывали ударить по танкам, а я попал по пехоте. Конечно, танки развернулись сразу же, и Малиновский был спасен, правда, мне за это награду не дали.


Из книги А. Драбкин «На войне как на войне. "Я помню"», М., «Яуза» «Эксмо»,
2013, с. 549-575 (с сокращениями).



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог