Воспоминания полковника Пискунова В.Ф. о ВОВ



"От фугасов и мин
Мы очистили наши кварталы,
Но какой же сапёр
Разминирует наши сердца!.."

В. Кочетков


Пискунов В.Ф.

Пискунов Василий Федорович родился 4 апреля 1923 года в г. Кыштыме Челябинской области. Добровольно вступил в Красную Армию 22 июня 1941 г., был направлен в Ленинградское военно-инженерное училище, участвовал в первых боях на финской границе, а в ноябре-декабре 1941 г. – в составе групп заграждения и минирования под Москвой... Участвовал в боях за Касторную, на Орловско-Курской дуге в полосе 13-й армии Центрального фронта... В составе 5-й армии Западного фронта сражался под Смоленском и Витебском.

С осени 1944 г. командовал штурмовой ротой, был заместителем командира штурмового инженерно-саперного батальона 21-й отдельной мотоштурмовой инженерно-саперной Клайпедской бригады РВГК, участник боев за Тауроген,Тильзит, Клайпеду, севернее Кенигсберга в полосе 1-го Прибалтийского фронта. В боях четыре раза ранен, в том числе трижды – тяжело. В 1945 г. направлен на учебу в Московскую высшую офицерскую инженерно-минную школу. После выпуска служил на Дальнем Востоке, в Приморье – полковым и дивизионным инженером 99-й гвардейской воздушно-десантной Свирской дивизии 37-го ВДК. После войны служил в Вооруженных силах. С 1976 г. в запасе. Участвовал в работе Московского комитета ветеранов войны. Полковник Пискунов В.Ф. награжден многими орденами и медалями.

«Двадцатый век отметился в памяти людей большими трагическими и героическими событиями. Особенно это коснулось поколения молодежи 20-х годов рождения. Мы жили, трудились, помогали родителям, учились и занимались спортом. Тогда было общее желание добиваться и гордиться оборонными значками: ГТО, ГСО, ПВХО и «Ворошиловский стрелок». Многие из нас мечтали о романтике военной профессии... Это были патриотизм и желание служить Родине, и это поощрялось всеми возможными средствами.

Я родился в 1923 году в г. Кыштыме Челябинской области. В семье рабочего нас было трое детей. Небольшой городок наш вырос на месте старинных Демидовских заводов, но там даже тогда имелось все, чего нет в наше разнузданное «демократическое» время. Почему-то тогда на воспитание молодежи хватало средств, хотя и жили все небогато... С 1938 года занимался авиамоделизмом, был на двух слетах-соревнованиях в Челябинске, несмотря на молодость, был инструктором Детской технической станции. Вместе с учащимися ФЗО и молодыми рабочими механического завода окончил планерный кружок при райсовете Осоавиахима, где было два учебных планера УТ-1, прыгал с парашютной вышки в соседнем городке Касли и даже начал теоретический заочный курс Челябинского аэроклуба. Но по возрасту тогда прием был отложен на год...

После воинской приписки в военкомате был определен кандидатом в военное авиационное техническое училище. 21 июня 1941 года мы окончили среднюю школу, получили аттестаты и праздновали выпуск до утра в школе. В воскресенье 22 июня на нескольких лодках всем классом поехали на дальнее лесное озеро, а в середине дня нам сообщили: «Началась война!..» Возвращаюсь домой – на берегу сидят родители, плачет мать, а отец показывает мне повестку из военкомата: явиться сегодня в 22.00. Поздний вечер, там полно народу, молодые и пожилые, гармошка, плач и общее горе, чего мы по молодости лет еще не осознали...

Уставший пожилой военком и секретарь спросили, хочу ли я ехать в военное училище. Я согласился, даже не спрашивая, в какое... Через день, вдвоем с пареньком из соседнего поселка Николаем Чуйкиным, получив документы, выехали поездом через Свердловск, Пермь, Вологду в Ленинград. На всем пути увидели встревоженную войной и бедой страну, проводы, эшелоны, вокзальные пересадки военного времени. Впервые юношами мы уезжали так далеко от дома! А большинство из нашего поколения, как оказалось, навсегда...

Приехали в Ленинград, разыскали Михайловский замок, дежурный закрыл за нами ворота. Сдали документы... И все наши наивные мечты и желания были пресечены командиром взвода молоденьким лейтенантом Мурашко, построившим нас и заявившим: «Вы будете учиться в Ленинградском военно-инженерном училище, в 1-й понтонной роте – и не спорить, приказ есть приказ, время военное... Иначе трибунал!». Остригли, обмундировали и 3 июля построили в ленкомнате, где когда-то была спальня Павла I, у включенного радио...
...Присяга третьего июля,
Дворец Михайловский суров.
Речь Сталина, слова как пули,
Врезались в строй мальчишеских рядов!

Приняли военную присягу, нам выдали английские карабины с ножевыми штыками и по 10 обойм патронов в двух подсумках. Служба началась... Днем по 10 часов занятий, а вечером и иногда ночью – патрулирование по городу Но это длилось только до конца июля. Наш 1-й батальон ушел на Карельский перешеек, а 2-й – под Лугу. Тяжелое время переживала страна, а нам, молодым, надо было за какие-то месяцы пройти курс обучения, который в мирное время требовал нескольких лет!

Началось строительство оборонительных сооружений, первое боевое крещение под артиллерийским и минометным огнем с финской стороны, появились первые потери, тянулись бессонные ночи в боевом охранении и возникали перестрелки в августе-сентябре с какими-то группами в лесах. В сентябре училище было эвакуировано в Кострому. Там, на Волге начались настоящие занятия по понтонному делу, но много времени уделялось и минно-взрывным вопросам. Часть октября занимались с раннего утра и до поздней ночи. Срочно были созданы группы заграждений, и часть слушателей была направлена под Москву. Мы, уцелевшие, возвратились в училище в конце декабря.

1 января 1942 года был получен приказ ГВИУ КА № 029 «О присвоении воинских званий «лейтенант», и я был направлен на Брянский фронт командиром взвода 50-го отдельного понтонного батальона. Своего понтонного парка пока не было. Обезвреживали и разминировали минные поля, противника и свои, западнее Ельца строили мосты. Немцы часто бомбили Елец, где находился штаб Брянского фронта, приходилось извлекать не взорвавшиеся немецкие авиабомбы, вывозить на пустыри и взрывать их. Летом, при наступлении немцев на Воронеж, минировали мосты на дорогах...

В августе был назначен заместителем командира роты в отдельный гвардейский батальон минеров-диверсантов Брянского фронта. Готовили группы для заброски в тыл противника; с одной из групп должен был пойти в конце сентября и я. За неделю до выхода ночная бомбежка застала нас в небольшой деревушке невдалеке от города Ефремова. Среди убитых и раненых тяжело контуженным оказался и я – не мог стоять, не говорил и не слышал. Группа ушла без меня, а после пары недель, когда отлежался меня направили в 233-й моторизированный армейский инженерно-саперный батальон начальником переправочного парка НЛП, но там назначили заместителем командира роты. Начался новый у службы...

В декабре 1942 – январе 1943 года батальон Брянского фронта находился юго-западнее города Ливны: разминировали немецкие заграждения, прокладывали колонные пути, строили КП фронта. Командиром 1-й роты был москвич капитан И.А. Белов, заместителем командира – лейтенант В.Л. Пискунов, командирами взводов – младшие лейтенанты В.В. Трубников, Н.М. Новиков и Н.А. Трофимов. В середине января 1943 года батальон был снят со всех работ и выдвинулся в район станции Тербуны, а наша 1-я рота была придана 50-й гвардейской танковой бригаде... Готовилось наступление на станцию и поселок Волово и далее на крупный железнодорожный узел Касторное.

Подготовка к прорыву была засекречена, и только после 21 января саперы прибыли в расположение танкистов. В ночь на 26 января саперы вышли к переднему краю разведать заграждения противника и проделать проходы в минных полях. Ночь была светлая, противник обстреливал подступы, но все же проходы были проделаны и обозначены знаками, видимыми только с нашей стороны. С началом артиллерийской подготовки танки с десантом автоматчиков и саперами пошли вперед: оборона противника была прорвана, полуразрушенный, и сожженный поселок Волово взят, еще почти сутки шли бои на подступах к станции Касторное. Наступление приостановилось... Чем ближе Касторное, тем сильнее возрастало сопротивление противника – периодически налетала авиация, появлялись и танки...

В перестрелке прошла еще одна ночь. Впереди, к западу, виднелись железная дорога, эшелоны на ней и два бронепоезда, которые тоже вели огонь, а на станции Касторное слышались взрывы, и было видно зарево пожаров. Капитан Белов на рассвете подозвал к себе Новикова и в присутствии командира танковой бригады приказал: «...Надо взорвать «железку!» Новиков взял с собой четырех саперов, ему выделили танк и двух пулеметчиков. Подготовили заряды — по шесть 400-граммовых шашек тротила с короткими зажигательными трубками, на всякий случай дали еще несколько связок гранат...

Уже совсем светло, танк на полной скорости прошел по зарослям кустарника за развалины села, его прикрывали огонь артиллерии и нескольких танков. На открытых ближних подступах к дороге наш танк встретил огонь переднего бронепоезда. Саперы под градом пуль и осколков соскочили и взошли на насыпь, а танк, прикрывая их, вел огонь по бронепоезду. Подожгли бикфордовы шнуры, каждый положил свой заряд на рельсы, и все скатились вниз, под откос. Прогремели взрывы, путь в нескольких местах был основательно разрушен! Накатившаяся передняя защитная платформа перед паровозом с глухим звоном пошла под откос... Позади в эшелонах – паника, немцы выпрыгивали из наползающих друг на друга вагонов и платформ.

А мы на броню – и в степь, ведя на ходу огонь по отдельным встречным солдатам противника. В этот день с утра мы с командиром роты и двумя другими взводами прочесывали поселок на подступах к станции и были обстреляны из засады. Капитан Белов был очень тяжело ранен, ранены и несколько саперов. Мы с двумя солдатами догнали убегавших автоматчиков и расправились с ними. Командира и других раненых на санях отправили в полевой госпиталь, развернутый в тыл наступающих войск. К вечеру Новиков нашел нас, вернулся без потерь, доложили командиру бригады. Рейд саперов на танке отрезал путь немцам по железной дороге на Курск через Латыново-Кшень-Щигры. Огромные запасы и несколько десятков эшелонов противника остались на станции Касторное.

На рассвете 29 января наступление возобновилось, танки с десантом ворвались в Касторное. Здесь состоялась встреча с танкистами 60-й армии Воронежского фронта, прорвавшимися к Касторному с юго-востока и юга. 30 января мы поехали в поселок, где оставили своего командира и других раненых саперов. Картина была тяжелая – село и госпиталь разбомбили немцы. С трудом собрали останки наших товарищей и похоронили их на окраине. Через пару дней командир батальона поздравил меня со званием «старший лейтенант» и утверждением в должности командира роты (приказ Брянского фронта от 31.01.1943 года № 078). Новиков стал лейтенантом, был награжден орденом Красной Звезды, а его саперы – медалями «За отвагу».

Фронтовая газета «Сын Родины» в заметке «Бои за Касторное» рассказала о подвиге танкистов под командованием майора Шпака, о действиях саперов было только скромно указано: «...Группа саперов капитана Белова в трех местах взорвала железнодорожную линию, прервав путь отступающим на Курск немецким эшелонам...» Тогда же нам стало известно, что юго-восточнее станции Касторное войсками 38-й и 60-й армий Воронежского фронта была окружена и уничтожена крупная группировка войск 2-й армии немцев и их сателлитов!

Вместе с 13-й армией шли с боями через Ливны, Малоархангельск, станцию Возы и Поныри. Вышли на северный фас Курско-Орловского выступа уже в полосе Центрального фронта. Огненная дуга... Навсегда осталось в памяти тяжелейшее время первой половины 1943 года. 1-я рота 233-го омиб размещалась в развалинах селения Верхние Поныри и Ольховатки... Начиная с марта, проводили сплошное минирование переднего края, тыловых рубежей в полосе 307-й и других дивизий 13-й армии. Открытая степь вокруг станции Поныри крепко запомнилась саперам и минерам... Весна заставляла переставлять мины со стаявшего снега на грунт, а затем в грунт порой в залитых водой низинах; ремонтировали и маскировали дороги и колонные пути, помогали войскам строить укрытия, оборудовать боевые позиции – всего не перечислишь...

О роли инженерных войск, инженерных бригадах, батальонах и войсковых саперах много и подробно написано, в том числе и в книге маршала инженерных войск В.К. Харченко, тогда заместителя командира 1-й гвардейской моторизованной инженерной бригады специального назначения РВГК, воевавшей на этом участке Центрального фронта. Тяжелый, смертельно опасный труд... Что скрывать! Порой были минуты, когда под огнем врага казалось, что этот щедрый засев взрывчаткой земли чрезмерен. И только когда началось наступление немцев, когда их «тигры» и «фердинанды» начали подрываться на этих полях, минеры поняли, что их труд не был напрасным. А что может быть радостнее, чем сознание, что ты внес свою долю в Великую Победу!

Батальон понес большие потери и был выведен на пополнение в Истре Московской области. В августе 1943 года пришлось работать на Истринском водохранилище и ставить противоторпедные сети для защиты плотины. Как известно, такие работы велись и на других водохранилищах. В составе Западного, а потом Белорусского фронтов батальон участвовал в освобождении Смоленска, Красного, строил НП и КП 5-й армии, закреплял захваченные рубежи юго-западнее Россасна и Дубровно, в излучине Днепра.

В ночь на 10 декабря, после дневного наблюдения за противником, я поставил задачи и определил участки минирования командирам взводов В.В. Трубникову и П.А. Ходошу. А сам стал обходить пулеметчиков переднего края, предупреждая о выходе саперов на минирование. Ночь была светлая, но на «передке» было спокойно, лишь изредка взлетали ракеты. С одним бойцом стали перебегать по косогору – вдруг один-единственный винтовочный выстрел с противоположной высотки. Удар в левое плечо, падаю и пытаюсь понять, что со мной. Солдат окликнул и вернулся ко мне; мы с трудом доползли до кустарника. Там я смог встать и пойти, но на плече, на спине и даже в брюках я чувствовал горячее – шла кровь!

Теряя сознание, добрели до какой-то землянки, там были несколько пехотинцев и, к счастью, санитар с полевой санитарной сумкой. Сняли полушубок, разрезали гимнастерку и белье... Оказалось, что пуля попала впереди в левую ключицу у шеи, а вышла в низ лопатки на спине. Выдрала огромный клок, но, на мое счастье, пуля была неразрывная. Подогнали сани, освобожденные от мин, и повезли в полевой госпиталь на берегу Днепра. Там врачи обработали рану и сказали, что повезло. Пуля прошла «чуть ниже артерии и чуть выше сердца» – лечение заняло около месяца, но рука еще долго двигалась с трудом, а я снова оказался в своей роте.

Зиму и часть весны 1944 года участвовали в боях за Лиозно, Сенно и вышли к реке Лучеса южнее Витебска. После окружения Витебска были сняты и опять переброшены в район Истры. После укомплектования батальон стал штурмовым и вошел в состав 21-й мотоштурмовой инженерно-саперной бригады РВГК. В августе – снова на фронт, теперь уже 1-й Прибалтийский: Даугавпилс, Паневежис, Тельшай, Тауроген, Тильзит, Салдус, Добеле, Ауце... – обеспечивал действия 4-й ударной, 2-й и 6-й гвардейских, 22, 42, 67-й армий.

В красноармейской газете 1-го Прибалтийского фронта «Вперед на врага» № 1 января 1945 года была помещена заметка И. Егорова, в несколько строк, под заголовком «Герой-капитан»: «...Командир саперной роты капитан Пискунов с саперами Литвиновым и Валиевым выполняли боевое задание в глубине обороны противника. Немцы обнаружили их и обстреляли. Все трое были ранены, причем бойцы очень тяжело. Лишь капитан мог держать в руках оружие, и он решил драться до последнего патрона. Пискунов плотно прилег к земле и приказал бойцам не шевелиться. Вскоре в вечернем полумраке замелькали фигуры гитлеровцев. Их было пятеро. Как только немцы подошли поближе, он дал по ним длинную очередь из автомата. Три фашиста упали замертво, остальные поспешно подняли руки. Капитан Пискунов обезоружил их и заставил вынести в тыл раненых Литвинова и Валиева...»

День 21 декабря 1944 года оказался для меня, командира штурмовой саперной роты, наверное, самым длинным днем войны... Ночью рота проделывала проходы в минных полях для танков, а с рассветом она должна была наступать в составе танкового десанта. На исходных позициях возле танков собрались командиры подразделений для уточнения задачи. С началом артиллерийской подготовки один из ответных артиллерийских снарядов противника разорвался вблизи. Осколком меня ранило в голову над бровью. Санитарка танкового батальона перевязала меня и невесело пошутила: «Не повезло вам, капитан. Не успели войти в бой, а уже ранены...»

Но раздался сигнал к атаке, я поспешно натянул ушанку на бинты, вскочил на броню танка и устроился возле башни вместе со своими минерами В. Литвиновым и Р. Валиевым. На большой скорости по проходу вышли на первую траншею, прошли вторую, обстреливая разбегавшихся немцев, но за третьей огонь по нам усилился, ударил сбоку пулемет... Танк стал разворачиваться, и в это время снаряд попал в его борт. Машина загорелась, внутри стали рваться боеприпасы. Нас силой взрыва сбросило на землю, что-то ударило меня по ногам, и снова над нами прошла пулеметная очередь... Рядом лежал иссеченный осколками и без сознания Валиев. Чуть подальше в канаве стонал Литвинов: у него была перебита нога, из-под колена хлестала кровь. Мы остались одни, танки ушли в глубь обороны противника, там слышалась стрельба, а вблизи в развалинах здания – пулеметчики врага.

Под пулеметным огнем мне удалось перетащить Валиева в кювет дороги и перетянуть ногу Литвинова сначала прямо бинтом по одежде, а затем какой-то проволокой... Попытки ползти с ранеными вызывали ожесточенный огонь. Валиев был без сознания, Литвинов молча переносил боль и держал автомат. Прошло часа полтора. Вдруг из-за кустов показались немцы, их было пятеро, но мы их заметили раньше. Размахивая автоматами, они выскочили на дорогу, в кювете которой мы лежали, – они не видели нас. Из своего автомата длинной очередью я обстрелял бегущих, дал еще две-три коротких. Патроны в диске кончились, схватил автомат Литвинова. Долго лежали, медленно тянулось время, ждали подвоха от лежащих невдалеке в кустарнике немцев, начинало смеркаться, чувствую – замерзаем, надо двигаться. На малейшее движение в кустарнике дал короткую очередь. Потом решил крикнуть: «Хенде хох!». И тут двое встали на колени и подняли руки. Остальные трое оказались убитыми.

Держа автомат наготове, знаками приказываю им подползти и лечь лицом вниз. Передал автомат Литвинову и, держа наготове пистолет, наскоро сбоку обыскал лежащих. У одного за поясом оказалась граната «толкушка», у другого – парабеллум и нож под шинелью. Автоматы они оставили там, где их застиг наш огонь. Толкая немцев пистолетом и показывая на раненых, заставил их положить Литвинова и Валиева себе на спины и тащить назад, в сторону леса, где утром стояли наши танки. Сам пополз следом по канаве, держа наготове пистолет, а за отворотом полушубка – трофейный парабеллум. Литвинов еще находил силы ударами приклада автомата подгонять своего «буксировщика».

...Раздался свист, и «шальная» ударила в край канавы, в полутора-двух метрах выше меня. Оглушительный звон, кромешная тьма – и я потерял сознание. Когда очнулся, голова лежит на снегу, шапки нет, бинт разлохмачен, все кружится, ничего не слышу, по шее и из ушей течет кровь. Онемела и правая нога, в сапоге горячо. Оба минера и немцы лежат чуть впереди, с трудом на локтях подполз к ним, заставил немцев ползти дальше. Как выяснилось потом, на танке я был ранен в левую ногу, а при последнем взрыве мины контужен, мелкие осколки усыпали голову за правым ухом, а другой, покрупнее, прошел вдоль ноги, распорол деревянный чехол и погнул лезвие саперного ножа-финки за голенищем, вонзился в ступню.

Бесконечно долго добирались мы до опушки леса, где встретили нескольких пехотинцев и нашего старшину роты В. Ларионова, которые по направлению наступления искали раненых. Пленных сдали в штаб бригады, минеров отвезли в развернутый полевой госпиталь, а меня старшина отвез в медсанроту нашей 21-й моторизованной инженерно-саперной Клайпедской бригады РВГК. Поздно ночью, вернее уже к утру, меня положили на стол, стали отдирать примерзшую окровавленную одежду и обувь, затем дали спирту... Без наркоза врач стал выбирать осколки от головы до ног и вынул две пули, приговаривая: «Терпи, казак, атаманом будешь!». Забинтовали, заклеили и уложили на нары, где я проспал почти сутки. Здесь, среди своих, встретил Новый, 1945 год, получил орден Красной Звезды и находился на излечении. В конце января возвратился в роту.

Мемельская наступательная операция началась еще в октябре 1944 года, и только в январе был взят город и порт Мемель – ныне литовский порт Клайпеда. С первых же часов в городе на минах-сюрпризах и заминированных объектах стали подрываться люди. Нам уже встречались десятки случаев установки противником всевозможных «сюрпризов»: минирование дорог, мостов, бродов, установка мин натяжного действия в дверях и окнах домов, в печках и на порогах жилья; были случаи, когда мины закладывались в брошенные предметы, оружие, коробки с продовольствием, в яркие детские игрушки и даже... в трупы.

Наш батальон был срочно переброшен в Клайпеду. Роте был определен район проверки и разминирования на восточной стороне Куршского залива, где были какие-то полуразрушенные склады и здания. Вблизи от берега возвышалось серое трехэтажное здание, в котором было какое-то учреждение... Как обычно, с рассветом определили места работ взводов, порядок продвижения в глубину построек, еще раз предупредили личный состав о внимательности и мерах безопасности. Миноискателями и щупами проверяли дорожки, подходы к зданиям, следы раскопок и все подозрительные, на наш взгляд, места. Особенно внимательно осматривали подвальные помещения этого большого, совершенно целого здания. Прослушивали стены стетоскопом, смотрели, нет ли где кирпичных или новых цементных заделок, нет ли где проводов или знаков.

Я, оставив на первом этаже взвод старшего лейтенанта Трубникова, осторожно поднялся по широкой лестнице на второй этаж и оказался в большом зале: хаос мебели и бумаги, а в центре зала стоял огромный белый рояль, какого я на Урале в детстве и не видел... Солдаты отделения старшего сержанта Квасникова осматривали углы пристройки, какие-то ниши и мебель на лестнице. Бегло осмотрев зал, осторожно ступая, я подошел к роялю. Одолело любопытство, открыл крышку, совершенно не умея играть, нажал слева несколько клавиш – в зале раздались гулкие звуки.

Чтобы не мешать работавшим невдалеке с миноискателями, оставил крышку открытой и пошел вниз, на улицу. Минут через 15-20 из здания раздался крик Квасникова: «Где капитан, позовите, пусть срочно идет!» Тороплюсь, хромая после ранения, на второй этаж, солдаты стоят на лестнице. Их не пускает сержант. Увидев меня, он спросил:
– Кто был здесь и кто открыл рояль?
– Я открыл крышку и «побаловался» на нескольких клавишах, а потом ушел, – отвечаю.

И вот здесь старший сержант преподал мне, командиру роты, капитану, воевавшему с 1941 года сапером, предметный жизненный урок, который и сейчас не забывается. Он осторожно поднял верхнюю деку-крышку и показал, что рояль заминирован! На раме лежал стандартный трехкилограммовый заряд тротила в металлической оболочке. Сбоку клейкой лентой была прикреплена электробатарейка, в торец «кирпича» ввернут электровзрыватель, а две пары красных и зеленых проводов шли куда-то внутрь, к клавишам в середине клавиатуры, а там, тоже клейкой лентой, крепились попарно жестяные контакты на молоточках. Нажми эти клавиши – цепь замкнется, и тогда житейский военный афоризм: «Сапер ошибается один раз» подтвердится – все взлетит на воздух.

Стало действительно страшно и стыдно за невнимательность и служебную небрежность. Идея минирования проста и коварна: пройдись умеющий играть по клавиатуре, и взрыв неизбежен. Одному здесь трудно что-либо сделать, пришлось вдвоем (нарушая инструкцию) приступить к опасной работе. Старший сержант держал крышку, а я кусачками, поодиночке перекусил проводки у самого заряда, отогнул их так, чтобы они не касались металла рамы, снял батарейку и осторожно вывернул электровзрыватель из заряда. Оба вздохнули с облегчением, проверили еще раз, разложили детали «адской» игрушки отдельно друг от друга и позвали саперов. На деле показали, что это такое – система «сюрприза», на которой их командир чуть не попался и мог погубить других.

Так неумение играть на рояле командира саперной роты, воинская бдительность и профессиональная прозорливость специалиста-сержанта, счастливая случайность – не коснулся проклятых клавиш – спасли жизни людей, не разрушили здание и преподали всем жестокий урок. Но в первую очередь мне, командиру и офицеру, считавшему себя опытным минером, требующим от подчиненных бдительности во всех «мелочах» военного дела.

Война закончилась для меня севернее Кенигсберга, под Тукумсом. В мае 1945 года я был направлен на учебу в Нахабино, в Московскую высшую офицерскую инженерно-минную школу.


Из книги «Мы все поднялись в сорок первом», составители И.Г. Гребцов и А.А. Логинов
М.: Патриот, 2015, с. 37-50.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог