Долг платежом красен
(воспоминания участника ВОВ Позднякова С.Л.)



"Пусть внукам не достанется война,
И грязь её потомков не коснётся,
Пусть курит бывший ротный старшина
И слышит, как внучок во сне смеётся."

Ю. Соловьев

Среди комбатов Московского истребительного мотострелкового полка особым уважением и любовью пользовался капитан Петр Ильич Полушкин. Небольшого роста, широкогрудый, кряжистый, с великолепной военной выправкой. Он успешно руководил несколькими операциями в тылу противника, все бойцы любили его за смелость, справедливость решений, а о его храбрости ходили легенды.

В феврале 1942 года группа нашего полка направлялась из Москвы в поселок Износки. Все мы, нацеленные на походы в тылы оккупантов, были в полугражданской одежде: бушлаты, ватные брюки и валенки. День выдался солнечный, но поездка в открытом кузове грузовой машины в феврале не увеселительная прогулка – уже в районе Подольска одежда бойцов покрылась жесткой ледяной коркой.

По обе стороны дороги, как в панораме, развертывалась картина декабрьского наступления наших войск. В лесах почти ни одного целого дерева – стволы поломаны, сучья сорваны, на полях остовы сгоревших немецких и наших танков, опрокинутые орудия, в кюветах перевернувшиеся машины. Большая часть деревень сожжена дотла, и, словно памятники бывшим домам, торчат печные трубы. Вдоль дорог часто тянутся вехи, обозначающие еще не обезвреженные минные поля. На одной пустоши стоит около сотни фанерных танков – наши макеты, очевидно, предназначавшиеся для дезинформации противника.

Железнодорожный мост под самым Малоярославцем взорван, и фермы, слетев с каменных быков, тяжело осели в воду. Сразу же за взорванным мостом, скатившись под насыпь, опять валяются немецкие танки, а рядом с ними груда обломков и хвост советского пикирующего бомбардировщика. Переезжать Протву пришлось по временному деревянному настилу на льду, но впереди на нем застряло орудие. Ребята, радуясь возможности размяться и хоть немного согреться, дружно соскочили с машин и на руках вытащили пушку.

В Малоярославце почти все каменные здания сожжены или взорваны, а у деревянных домишек, как правило, нет заборов и изгородей – гитлеровцы подкладывали их под колеса буксующих машин, пробираясь по осенней распутице к Москве. Дальше должны были проехать через город Медынь и остановились возле контрольно-пропускного пункта, чтобы уточнить дорогу.
– Как проехать в Медынь?
Притопывая от холода, миловидная девушка-регулировщица широко развела руками и как-то смущенно сказала:
– Вот Медынь...

Города не было. На его месте тлела груда развалин, лишь в стороне торчала громада разбитого снарядами старинного собора да кое-где виделись стены с оконными проемами в никуда. Волна горя и ненависти к фашистам поднимается в душе, когда видишь, что вместо города осталась только дощечка с его названием... Наконец прибыли на место. Линия фронта проходит в четырех километрах от Износок, а кое-где и поближе. Здесь же в поселке расположены войска второго эшелона, некоторые общевойсковые штабы и госпиталь, который разместился в уцелевшем каменном здании бывшей школы.

Перед выходом на задание

Поначалу наши дела не ладились – перейти линию фронта в намеченных местах не удавалось, и командование срочно направило в Износки капитана П.И. Полушкина. Как нарочно, в день его приезда произошел случай совершенно невероятный. В 11 часов гарнизон подняли по команде «В ружье!». Оказалось, что фашисты выкрали нашего лейтенанта. И не просто лейтенанта, а связного штаба дивизии. Около десяти часов вечера он шел по окраине поселка, только что передав документы из штаба спецкурьеру на железнодорожной станции, когда на него набросились четверо в белых маскировочных халатах. Заткнули рот кляпом, связали и потащили. Все это видел машинист, возвращавшийся со смены. Ясно слышал он и немецкую речь. Войск в поселке было предостаточно, и машинист бросился к ближайшей избе, где и сообщил о случившемся.

Когда весть дошла до коменданта гарнизона, подразделения подняли по тревоге, организовали многочисленные поисковые группы, но фашисты со своим пленником словно в воду канули. Фашисты в Износках! Это казалось неправдоподобным, а то, что они украли лейтенанта, представлялось неслыханной наглостью. Наши группы в течение длительного времени не взяли «языка» даже на передовой, даже во время разведывательных тыловых рейдов, а тут на тебе, в Износках, чуть ли не среди бела дня фашисты забирают нашего особо доверенного командира!

Весьма высокое армейское начальство – полковой комиссар, находившийся в Износках, вызвал капитана Полушкина:
– Вы что, капитан, сюда со своими людьми на курорт приехали? Даю вам двое суток на исполнение, и чтобы по истечении этого срока был здесь немецкий штабной офицер! Нашими соседями по домику оказались бойцы 521-й противотанковой батареи. Особенно часто заходили ко мне на рацию П. Голиков и А. Сверидов. Эти ребята обнаружили в одном из сараев поселка старые аэросани и ревностно принялись их восстанавливать. Подлатали и покрасили кузов, починили поломанные лыжи, «зафуркал» шестицилиндровый мотор с воздушным охлаждением. Но сани не удавалось опробовать на ходу – нигде не могли достать пропеллер. Достали трофейный от фашистского самолета – тяжелый трехлопастный винт бомбардировщика. Он оказался не по плечу слабенькому мотору аэросаней.

И тогда Петю Голикова осенило: на московских кладбищах есть обелиски с пропеллерами на могилах летчиков. Как раз нужно было перегонять в Износки трофейный мотоцикл из Москвы, и вскоре красный воздушный винт лежал перед нами. Он был именно таким, что пришелся в самую пору мотору аэросаней.
– На кладбище я сторожу оставил расписку, – заявил Голиков. – А копию – себе. И должен огласить ее содержание на тот случай, если со мной что-нибудь случится. Все же война, – добавил он, смутившись, и зачитал нам следующее: – «Я, Голиков Петр Николаевич, взял временно, до победы над фашистами, у летчика-орденоносца Брызгалова двухлопастный воздушный винт от его истребителя. Обязуюсь с помощью этого винта беспощадно бить фашистов и вернуть Брызгалову винт сразу после нашей победы. Если же в борьбе с фашизмом мне суждено погибнуть, я прошу моих друзей выполнить данное Брызгалову обещание». Все было ясно, хоть несколько удивляло, что расписка дана не сторожу, а погибшему летчику и что Петя обращался к нему как к живому.

Выход отряда из подмосковной деревни

На исходе были уже двадцать четыре часа со времени приказа полкового комиссара, а «языка» наши ребята еще не достали. За эти сутки в тыл к немцам ходили семь групп, по два, по три человека в каждой. В результате точно разведали местонахождение двух фашистских штабов, но и только. При этом мы потеряли четыре человека убитыми. Положение – хуже не придумаешь! К вечеру сегодняшнего дня последняя группа все же приволокла «языка». Это был какой-то полупьяный солдат, все время бормотавший одно и то же: «Got mil uns!» Полушкин распорядился отправить его в тыл и глазом не моргнул на чье-то предложение представить этого немца полковому комиссару. Комбат умел выполнять приказания, а в приказе говорилось, что нужен штабной офицер.

Петр Ильич квартировал в нашем же домике и, узнав об аэросанях, задумал дерзкую операцию. Пожалуй, только ему, пограничнику капитану Полушкину, мог прийти в голову столь неожиданный замысел. На следующее утро, когда Саша Сверидов зашел ко мне, я его еле узнал: лицо серое-серое, даже веснушки пропали, щеки ввалились, под глазами черные круги, на лбу – ссадина и зеленовато-фиолетовый синяк.
– В какой переделке ты побывал? – поразился я. – Кто тебя так разукрасил?
– По заданию Полушкина всю ночь учился на санях препятствия брать, через траншеи перескакивать. Не машина, а золото! – устало, но с удовлетворением констатировал Сверидов.

В это время в комнату вошел Полушкин.
– Вот и хорошо, что оба вы здесь! – улыбнулся капитан и разложил на столе карту-трехверстку.
– Смотри внимательно, Сверидов, – палец Полушкина решительно заскользил по карте. — Вот здесь саперы ночью подготовили проходы в проволочных заграждениях. Это проход основной, а это – резервный, на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Проволока оставлена на кольях, но не закреплена, так что ты смело бей по ней передней лыжей. Но не ошибись местом, иначе сразу перевернемся.

Комбат вручил Сверидову крупномасштабный план с подробными ориентирами и разъяснил дорогу к гитлеровскому штабу, а Сашка совсем не по уставу спросил:
– Петр Ильич, может быть, все-таки лучше ночью?
– Нет! Весь смысл пропадает. Наоборот, днем, при ярком солнышке! Борта разрисовали?
– Голиков там малюет...
– Так вот, подгоняйте сюда сани и помогите радисту погрузить аппаратуру. Твоя задача, радист, – сказал он, обращаясь ко мне, – музыка, фашистские марши, какая-нибудь брехня – только возможно громче. Чтоб на всю Ивановскую... Выезжаем в полдень, ровно в 12.00. Из разведроты сейчас доставят немецкое обмундирование и оружие. Все.

Когда к дому подкатили аэросани, я был изумлен. Петя Голиков добросовестно поработал: на аэросанях с обеих сторон по белому корпусу кабины были аккуратно выведены огромные фашистские знаки. Мы погрузили аккумуляторы, усилитель, радиостанцию, приладили на крыше громкоговоритель. Разведчики притащили нам форму, и мы переоделись. Автоматы нам тоже выдали соответствующие – шмайсеры.

Голиков, до войны преподававший немецкий язык в школе, взобрался на платформу возле движка и произнес короткую речь за упокой фюрера. Опробовали радиостанцию. В эфире было полным-полно передач фашистского радио, так что ловить их не составляло труда. И вот в солнечный февральский полдень на линии фронта произошло нечто неожиданное. На нейтральную полосу между нашими и гитлеровскими боевыми порядками на довольно большой скорости выскочила машина и, вздымая снег, помчалась в сторону вражеских позиций. Машина завывала мотором и изрыгала бравурные фашистские марши.

В траншеях противника наступило некоторое замешательство. Может быть, гитлеровцы впервые видели аэросани на поле боя? Потом защелкали одиночные выстрелы, дал длинную очередь купнокалиберный пулемет.
– Борт, борт покажи им! – в самое ухо Сверидову орал Полушкин. Саша заложил такой немыслимый вираж, что мы повалились, больно ударившись лбами о стенки кабины, но борт показали. Фашисты увидели огромную свастику, и стрельба прекратилась, а сани снова развернулись и помчались к вражеским окопам. Все ближе и ближе. Со звоном отскочила под передней лыжей колючая проволока, удар о небольшой бруствер, и мы уже летим, как с трамплина, по воздуху через траншеи.

«Только бы выдержали лыжи при приземлении! – проносится у меня в голове. – Ведь сани здорово перегружены...» Удар, треск, боль! Вероятно, здоровенный синяк под глазом!.. Но мы уже скользим дальше, напрямик по снежной целине. На коленях у Полушкина планшет с картой, по которой он следит за курсом. Я подстраиваю радиостанцию и выжимаю из усилителя все возможное, а Сверидов с санями творит просто чудеса.

Рев мотора, свист ветра, грохот фашистской музыки, сзади на меня тяжело навалился Голиков, следящий за подачей бензина. Нам жарко и тесно, но через несколько минут в снежной пыли мы лихо подкатываем к немецкой штабной землянке. Сверидов сбрасывает обороты мотора, останавливает аэросани, предварительно развернув их лицом к линии фронта, Теперь совсем оглушительно звучит по радио бравурный гитлеровский марш.

У входа в землянку стоят два автоматчика. Они так близко, что, открыв дверцу, я мог бы дотронуться до их плеч. Полушкин и Голиков на ходу выскакивают из саней, свежевыбритые и подтянутые, и быстрыми шагами направляются в землянку. Часовые не шелохнулись. Навстречу им, накинув на плечи шинель, ошарашенный шумом, выходит какой-то офицер, судя по всему, крупный чин. Полушкин и Голиков мгновенно оказываются по обе стороны от него, и Петя, наклонившись, что-то вежливо говорит немцу, показывая на аэросани. В это время фашистская радиостанция прерывает трансляцию музыки, но нам исключительно повезло – тут же начинается передача очередного выступления Геббельса. Часовые вытягиваются по стойке «смирно», а фашистский офицер в сопровождении Полушкина и Голикова направляется к аэросаням.

Чувствую, как холодный пот струится у меня по спине, а хвастливый голос Геббельса разносится далеко вокруг. Открывается дверца кабины, и фашистский офицер, ничего не подозревая, ставит ногу на подножку. Гигант Голиков почтительно подталкивает его. Еще секунда, и все в машине. Полные обороты мотора. Во рту у немца уже кляп. Его оружие в руках у Полушкина. Теперь только скорость и мастерство Сверидова могут спасти нас – успеть бы проскочить передовую линию, пока фашисты не разобрались, что произошло. В маленькое оконце вижу приближающуюся змейку вражеских окопов. Опять прыжок и взлет, опять треск лыж и станин при приземлении и... опять обошлось! Еще несколько минут жуткого напряжения, когда кажется, что все вражеские орудия нацелены тебе в спину, и вот мы у себя! Сверидов даже позволяет себе сделать широкий полукруг, плавно гася скорость.

Еще не улеглось нервное напряжение, а капитан Полушкин хохочет:
– Вот так! Они у нас лейтенанта, мы у них полковника! Долг платежом красен! В 14 часов капитан Полушкин в зеленой пограничной фуражке, несмотря на лютый мороз, по-строевому докладывал полковому комиссару о выполнении задания. Пленный фашист оказался в весьма высоком звании – оберштурмфюрер – и занимал должность начальника штаба крупного соединения противника.

В этот же день Голиков перекрасил аэросани. Замазал ненавистную свастику, и теперь у них на борту была красная звезда и надпись: «Месть летчика Брызгалова». ...Тридцать лет спустя, весной 1972 года, я бродил по московским кладбищам и разыскивал могилы летчиков с обелисками в виде пропеллеров. Многие короткие надписи сообщали о героических судьбах наших пилотов, и, наконец, на Ваганьковском кладбище мои поиски увенчались успехом...

На обелиске был укреплен трехлопастный винт от пикирующего бомбардировщика Пе-2. Он оказался слишком велик для памятника, и поэтому две его лопасти обрезали, а третья – легкой стрелой взмывала в небо и была ярко-красного цвета. Пластинка с текстом настолько потускнела, что пришлось оттирать ее травой. Проступили цифры времени захоронения летчика: 1939 год. Кажется, это было то, что я искал! Еще несколько минут работы, и надпись прочтена: «Летчик-орденоносец Брызгалов И.А. 1912 -1939 гг. Умер от ран, полученных в боях на Халхин-Голе».

И сразу возникли передо мной бесконечно близкие и дорогие образы Петра Ильича Полушкина, Саши Сверидова и Пети Голикова, а на фоне блестящего белого снега – аэросани с красной звездой и надписью на борту: «Месть летчика Брызгалова». Кто из ребят принес на кладбище авиационный пропеллер, я не знаю. Живы ли они? Во всяком случае, Петя сдержал свое слово. Долг платежом красен!


Из книги "В час испытаний. Воспоминания ветеранов", составители:
Букштынов А.Д., Золотарёв В.Б. и др. М., "Московский рабочий", 1989 г.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог