Воспоминания лейтенанта Пустовалова Б.М.



"В годы войны мне довелось совершить 300 боевых вылетов.
Начал свою войну на У-2 под Сталинградом
и закончил ее в мае сорок пятого на современном
по тому времени фронтовом бомбардировщике А-20Ж «Бостон»."

Б. Пустовалов


Наш 970-й бомбардировочный авиаполк перелетал на аэродром только что освобожденного польского города Белостока и вошел в состав 4-й воздушной армии 2-го Белорусского фронта, которым командовал К.К. Рокоссовский. Для всех нас наступил новый этап фронтовой жизни. Мы вступали в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками в особых условиях. Впереди был 1945 год, во всем ощущалось дыхание скорой победы. Советская Армия приступила к исполнению своей освободительной миссии по отношению к восточноевропейским странам, порабощенным гитлеровским фашизмом.

14 января 1945 года, на шесть дней раньше установленного срока, началась невиданная по своему размаху и мощи наступательная операция войск 1-го и 2-го Белорусских фронтов, вошедшая в военную историю под названием Висло-Одерская. Я помню, какой огромный энтузиазм, боевой порыв, стремление как можно больше сделать для быстрейшего и окончательного разгрома фашизма царили среди нас. Летчики, штурманы, стрелки-радисты, техники, механики – все рвались в бой. Какова же была наша досада и огорчение, когда, проснувшись в день наступления, 14 января, мы увидели за окном сплошную непроницаемую стену тумана. Нелетная погода приковала всю авиацию фронта к земле. Без авиационной поддержки оказались наступающие части и соединения, которые решали труднейшую задачу – преодоление сильной глубокоэшелонированной обороны противника и форсирование крупных водных преград – Нарева и Вислы.

Ожидание боевого вылета всегда связано с большим нервным напряжением. Порой оно гораздо выше, чем в полете. Но если к этому ожиданию прибавляются несбывшиеся надежды, попусту растраченный боевой настрой, то пережить такое состояние вдвойне труднее. Выход здесь только один – активное действие, настойчивые поиски выхода из создавшегося положения.

15 января туман, казалось, сгустился еще больше. В полдень летчик Лайков и я, его штурман, постучали в дверь штаба полка. Позади нас стояли стрелок-радист Снегов и воздушный стрелок Яковлев. За столом у карты сидел окутанный дымом начальник штаба майор В.А. Шестаков. Из угла в угол ходил командир полка майор М.С. Карпенко. В углу за телефоном устроился замполит майор Кисляк. У всех был крайне озабоченный вид. Мы знали, что только одно могло беспокоить наших руководителей: час назад получена оперативная сводка из штаба 271-й бомбардировочной авиадивизии об итогах первого дня наступления фронта. Они были неутешительными. С тяжелыми боями войска на главном направлении, где действовала 65-я армия генерала П.И. Батова, продвинулись всего на 4-6 километров.
– Вам чего? – сердито спросил майор Карпенко, оборачиваясь в нашу сторону.
– У нас предложение, – ответил Лайков и по обыкновению, когда волновался, шмыгнул носом. Нам было по 23 года, Снегов и Яковлев едва разменяли 19.
– Видали? – еще больше рассердился командир полка. – У них предложение! Может быть, концерт самодеятельности предлагаете устроить? Или шапками туман разогнать?

Майор Карпенко был горячим, беспокойным человеком. Мы хорошо понимали, что сейчас он нервничал из-за того, что не мог повести за собой полк. Наш командир участвовал в гражданской войне в Испании, имел за это орден Красного Знамени. Это был настоящий боевой командир, лучший летчик полка, и поэтому все мы брали с него пример. Никто из нас, стоящих у дверей, и не думал обижаться на такой недружелюбный прием командира полка.
– Погоди, Михаил Семенович, – вмешался Кисляк. – При чем здесь самодеятельность? Пускай ребята скажут, зачем пришли.

Мы просим, – продолжал Лайков, словно не расслышав иронии майора Карпенко, – разрешить завтра с утра взлет в тумане и выполнение боевой задачи одиночным экипажем.
В комнате повисла тишина. Даже телефонист, что-то бубнивший в трубку, замолк и уставился на Лайкова.
– Условия ориентировки хорошие, – поспешил я подкрепить просьбу Лайкова, – река Нарев, характерные изгибы...
– Изгибы! – вскипел Карпенко. – В мозгу у вас недостаточно изгибов! А как сядете?
– Дело говорят ребята, – вмешался до этого угрюмо молчавший Шестаков. – А если туман на неделю повис? Так и будем сидеть сложа руки? Война без нас кончится.

От этих слов Карпенко сразу как-то остыл, задумался. Он уважал мнение своего начальника штаба, который в оперативных делах был опытней своего начальника.
– Надо посоветоваться, – предложил Кисляк, – штаб дивизии запросить, политотдел.
– Выйдите, – уже спокойнее сказал нам командир, – наше решение сообщим. Вызову…

Лайкова поддержали и другие летчики полка. Сейчас, когда от дня Победы нас отделяет 40 лет, я часто задумываюсь над тем, почему мои фронтовые товарищи сознательно шли на такой огромный риск, что понуждало их принимать столь опасное решение? Ведь взлет в тумане при тогдашнем аэронавигационном оборудовании самолета очень трудное, рискованное дело. А найти цель, уничтожить ее и вернуться на свой аэродром еще труднее. Смельчаков почти наверняка ждала гибель.

В то же время нас никто не принуждал принимать столь опасное решение. Чего лучше, сиди себе в уютном, теплом доме за 100 километров от линии фронта и жди, когда начальство примет решение. Совесть твоя чиста, и логика вроде бы подсказывает: меньше летаешь – дольше жить будешь. Победа уже близка, а с нею, мы знали, к каждому придут мир, покой и долгие годы счастливой жизни. Зачем же лезть на рожон? Кроме того, туман есть туман, даже в наши дни во время тумана замирает жизнь в аэропортах.

Что же происходило с моими товарищами? Или они гнались за славой, орденами, повышением по службе? Или это было проявлением безрассудной решимости отчаявшихся людей? Или, быть может, мы обладали фантастической храбростью, совсем не боялись смерти? Нет! Не выгода и расчетливость заставляли нас, 20-летних парней военного времени, принимать столь рискованные решения. У каждого из нас была одна жизнь, и смерти боялись мы не меньше других, и милых девушек после войны мы хотели любить, и матерей увидеть. Но рядом с любовью к жизни стояли великая совесть солдата, долг воина, патриота, верного сына своей родины. Перед ними меркло, отступало на задний план все мелочное, узкое: личное благополучие и забота о собственных интересах, честолюбие и бездумная погоня за славой. Все мы делали трудную и смертельно опасную работу. Она была нужна нам потому, что только эта работа, сделанная на совесть, приближала день Победы и светлый мир для каждого из нас и всего нашего народа…

Вечером, после ужина, в полк поступило распоряжение командующего 4-й воздушной армией генерала Вершинина: подобрать в каждой авиационной части по три наиболее подготовленных экипажа и с утра 16 января быть готовым к боевым действиям одиночными самолетами. Никогда не забыть этот день – 16 января 1945 года. Утром нам с Лайковым удалось взлететь в тумане. Мы много раз пробивали облачность, почти вслепую летели по маршруту. Нам удалось найти цель за Наревом и разнести опорный пункт противника двумя ФАБ-250 и шестью «сотками».
– Посмотри направо! – крикнул Лайков, когда позади осталась линия фронта.

Антициклон, словно занавес, отодвигал туман на северо-восток. С запада шла долгожданная безоблачная погода. Вскоре она открыла для боевых действий весь огромный фронт на Нареве и Висле. Через три часа тысячи самолетов поднялись с аэродромов и обрушили на головы врага сотни тонн смертоносного груза. Наземные войска, получив поддержку с воздуха, с удвоенной силой рванулись вперед.

Во второй половине дня полк в составе 27 самолетов вновь поднялся в воздух. На этот раз цель – склады боеприпасов, железнодорожная станция и аэродром фашистов у небольшого польского городка Пшасныш, севернее Варшавы. Шли поэскадрильно. У каждой эскадрильи свой объект бомбардировки. У второй, где справа шло звено лейтенанта Лайкова, цель – железнодорожная станция. Гитлеровцы интенсивно использовали ее для переброски частей со стороны Млавы и наращивания сопротивления нашим войскам на главном направлении. После трудного полета в тумане мы с Лайковым вернулись на аэродром с отказавшим двигателем и перебитой гидросистемой. Только великолепное мастерство Владислава спасло нам жизнь при посадке. Механики насчитали в самолете 41 пробоину…

Командир полка дал нам другую машину, и вот мы снова в воздухе. Погода отличная, воздух чист. Только на западе у земли плотной стеной стоит серая, непроницаемая мгла, стелются дымы пожаров, молниями сверкают разрывы снарядов. Там идет ожесточенное сражение. Наша высота 1600 метров. На такой высоте будем бомбить. Все мы знаем, что она слишком мала для нас и слишком хороша для вражеских зенитчиков. Но приказ есть приказ, а он как всегда исходит из правила: меньше высота – больше вероятность попадания в цель. Через остекление в кабине внизу мне хорошо видна работа штурмовиков, атакующих врага на передовой, бьющих ракетами по танкам. Видны истребители, прикрывающие «горбатых», многочисленные разрывы малокалиберных зенитных снарядов. Бой под нами идет жаркий.

В какой-то момент замечаю, что ведущий нашей девятки заметно отклоняется от маршрута влево. Этого никак нельзя допускать, потому что в дальнейшем при таком полете мы неминуемо выскочим на вражеские зенитные батареи, особенно плотно прикрывающие Пшасныш с юго-востока. Лучше зайти на цель с северо-востока, через обширный болотистый район. Но эта возможность уже упущена из-за отклонения маршрута на юг. В воздухе при известных навыках можно безошибочно определить, что происходит с ведущим. Вот он начинает шарахаться из стороны в сторону, мало считаясь с ведомыми, резко меняет режим полета, скорость, высоту, хотя видимых причин для этого нет никаких. Значит, неуверен в себе, что-то случилось или потерял ориентировку. Нечто подобное происходит сейчас и с нашим ведущим.

Система связи на самолете позволяла штурману выйти в эфир самостоятельно, минуя радиста. Еще раз уточняю наше действительное место и с согласия командира экипажа несколько раз передаю ведущему: «Сильно уклоняемся влево. Под нами Рожаны». Ведущий еще некоторое время летит ошибочным курсом, затем плавно сваливает самолет в правый разворот. Значит, понял ошибку, помощь оказалась своевременной.
– Ну, Владик, держись! – предупреждаю Лайкова. – Выходим точно на зенитки…

У меня все готово к бомбометанию. Сегодня приказано бомбить по ведущему, однако я полностью готовлю прицел к работе: ввожу в его счетно-решающее устройство данные о высоте, скорости, характеристике бомб (на этот раз в бомболюках четыре ФАБ-250), боевом угле разворота прицела – одним словом, делаю все, чтобы быть готовым к самостоятельному бомбометанию… Самые мучительные минуты на подходе к цели – ожидание первого залпа зениток. Первый залп – самый точный. До цели не более 15 минут полета. Надо начинать противозенитный маневр, но ведущий словно забыл о нем – летит по прямой, непроизвольно облегчая прицеливание вражеских зенитчиков.

Вокруг нарастает напряжение. Все чаще Лайков меняет режим работы двигателей, чтобы удержаться в строю. В этот момент впереди, слева и вверху одновременно беззвучными черными клубами вспыхивают десятки зенитных разрывов. Самолет подбрасывает вверх. Я вижу, как у ведущего дернулся нос и исчез зеркальный носок прицела, торчавший из люка. Едва я с радостью подумал: «Мимо!» – как резкий тяжелый удар тряхнул самолет. Раздается звон, металлический скрежет, сыплются осколки плексигласа, в нос бьет резкий запах тротила. Мимо головы пролетает запасной прицел, сорванный с кронштейна, и тут же я чувствую, как неведомая сила грубым толчком отбрасывает к стенке кабины левую ногу. Из кисти правой руки брызжет кровь.

По кабине вихрем носится пыль. Некстати подумалось: «Откуда она? Ведь каждый день вылизывал кабину, чтобы ни пылинки не было». Хочу занять место у прицела, и тут же резкая боль пронзает ногу. Дело плохо, наверное, ранение не из легких. Шевелю пальцами и понимаю: меховой сапог полон крови. От боли и потери крови быстро теряю силы. Сквозь какой-то туман в голове, звон в ушах и гул встречного потока воздуха слышу далекий голос Лайкова:
– Штурман, отзовись! Что у тебя случилось? Борис, скажи слово, не молчи!..
С трудом нажал кнопку СПУ:
– Все в порядке... Царапнуло малость.
– Как «царапнуло»? Куда? Почему опять замолчал?..

Не стану же я ему говорить, что замолчал оттого, что вновь помутилось сознание. Очень тепло левой ноге от крови. Кровь на руках, комбинезоне, на прицеле, даже на стенках кабины. Наверное, из руки. Через некоторое время опять голос Лайкова, словно продолжение разговора. Видимо, он звал меня, а я не мог ответить.
– Выхожу из строя. Бросай бомбы аварийно! Идем на свой аэродром. Приказываю – бросай бомбы!

Эти слова как будто возвращают меня к сознанию: «Как на аэродром? А боевое задание? Я ведь не убит!» Стараясь не обращать внимания на боль в ноге, почти потерявшую подвижность, изо всех сил кричу:
– Из строя не выходи! Я в порядке!.. Будем работать по заданной цели!
Ох как тяжело ворочать раненой ногой! Она совсем перестает сгибаться и с каждой минутой пухнет, словно наливаясь свинцом. Движения мои вялые, но сознание после принятого решения выполнять задание заметно проясняется.

Вижу, что наше звено довольно далеко оторвалось от общего строя эскадрильи. Это результат зенитного огня и попадания снаряда в самолет. По другой причине Лайкова клещами не оторвешь от ведущего. Лайков молчит, но не отворачивает в сторону, а пытается нагнать ушедших вперед товарищей. Вокруг продолжают рваться снаряды, но теперь мы как-то мало обращаем на них внимания.
– Владик, не гонись за ними...
Свой голос я едва слышу. Пытаюсь говорить громче, но из этого ничего не получается, хотя позже Лайков скажет: «Ты так орал, что я едва не оглох!»
– Будем работать самостоятельно...
– Как же ты сможешь?
– Смогу... Выполняй команды поточнее.

Через прицел уже хорошо различаю станцию, несколько длинных эшелонов, рядом автомашины, танки, бронетранспортеры, гора ящиков, бочек. Несколько в стороне – состав цистерн, бензозаправщики. Путей не видно, но они хорошо угадываются по густым посадкам. Можно довольно точно определить, где входные и выходные стрелки. Краем глаза вижу: к нам подтягиваются оба ведомых, идем плотным строем. Слышу, как Лайков передает ведомым:
– Бомбометание по моей команде. Приготовиться!
Огонь с земли усиливается. Дважды с треском у самого самолета разрываются снаряды. Однако понимаю, что мы для немцев цель второстепенная, поскольку впереди идет шестерка. Надо этим воспользоваться.

Подворачиваю звено так, чтобы ударить по эшелону с горючим. Но вот беда – вновь падает острота зрения. Земля, цель, зенитные разрывы начинают расплываться, бледнеть, терять резкость. Я отлично понимаю, что это результат потери крови. Собираю в кулак всю свою волю и заставляю себя делать привычную работу, пренебрегая болью. Мой организм послушен, глаза работают отменно, и первое, что вижу, – это множество вспышек от разрывов авиабомб на земле: среди вагонов, в роще за станцией, на пашне, примыкающей к путям. Черно-серые шапки дыма, словно завитками каракуля, накрыли поверхность земли. Это сбросила бомбы шестерка.

Теперь наша очередь. Вражеские зенитчики, не сумев помешать основной группе, переносят всю силу огня на наше звено. Вновь все ближе и чаще лопаются снаряды. Но теперь маневрировать, уклоняться от разрывов нельзя – мы на боевом курсе! Здесь надо стоять насмерть. Теперь забудь, штурман, обо всем: о страхе, о ранах и крови, о жизни, которая в эти секунды не принадлежит тебе. Все твое существо, все прошлое, настоящее и будущее – в центре уровня прицела, по продольной линии которого медленно, мучительно медленно ползут цистерны на станции Пшасныш.

К звуку двигателей и клокотанию воздуха, врывающегося через разбитую кабину, присоединяется булькающий гул открытых бомболюков. Я знаю, что ведомые штурманы сейчас впились глазами в мою машину. Как только из ее люков появится первая бомба, они мгновенно нажмут кнопки своих бомбосбрасывателей, и десятки 100-килограммовых болванок устремятся к цели. Позади бойко начинает стучать крупнокалиберный пулемет стрелка-радиста. Значит, нас атакуют истребители. Но поздно! В поле зрения моего прицела смыкаются индексы. Круглые с черными потеками спины цистерн плавно входят в перекрестие. Я резко нажимаю кнопку бомбосбрасывателя и тут же перевожу зеркало прицела на отрицательный угол. Хватает сил поднять руку и включить тумблер фотокамеры...

В бомбардировочной авиации только штурману дано видеть неповторимую картину, которая как бы венчает огромный труд человека, владеющего искусством бомбометания. Вот в прицеле, заслоняя все поле зрения, появляется чугунный корпус бомбы. За нею с некоторой неповоротливостью выходят вторая, третья, четвертая. Аккуратной вереницей, слегка покачивая хвостовым оперением, они набирают скорость и, кажется, падают на землю далеко от цели. Но у самой земли начинается их стремительный бег за самолетом. Чугунные чудовища скользят над лесом, полем, крышами домов. Их полет кажется легким и изящным. Но в следующее мгновение гигантская сила вдруг подбрасывает вверх цистерны с горючим. Вместе с молниями желтого пламени летят во все стороны обломки вагонов. Я вижу, как спиралью закручиваются рельсы. Пламя, дым, пыль, металл, раздираемые взрывной волной, встают над землей грязно-серым столбом...

Выключить тумблер фотокамеры я не успел. Медленно проваливаюсь в мягкую, бездонную черноту. Думаю: «Теперь можно, летим домой. Все равно больше сделать ничего не могу». Пришел в себя, видно, не скоро. Самолет несется на бреющем. Мелькают заснеженные холмы, дороги, деревья, окраина большого города. В наушниках звучат обрывки разговоров. Затем, перекрывая все звуки, раздается знакомый голос руководителя полетов подполковника Лаврентьева:
– Всем экипажам слушать внимательно. Первым садится «сто пятый». На борту раненый. Лайков, Лайков, ты слышишь меня? Полоса свободна. Садись с ходу. Как понял?
– Вас понял, посадка с ходу. Прошу подготовить санитарную машину. Ранен штурман. – Потом, через некоторое время, упавшим голосом: – А может убит. Молчит...

Дорогой мой друг, ты ошибаешься, мы еще с тобой повоюем. Дальше одна за другой следуют на всю жизнь запомнившиеся картины. Они просты и бесхитростны, особенно для тех, кто не мог их наблюдать через боль и кровь. ...К остановившемуся самолету через летное поле, разбрызгивая талый снег, мчится зеленая машина с красным крестом. На ее подножке в развевающейся по ветру куртке, без шапки стоит какой-то человек. Ну, конечно, это он, мой верный товарищ Петр Купченко!
– Живой?! – кричит он на бегу. Глаза широко раскрыты, щеки опалил румянец.
– Живой, – отвечает кто-то у самолета, – но, видать, сильно побитый.
– А где ж кабина? – спрашивает другой голос. И сам же отвечает: – А кабины-то нет, у немцев осталась... Как он не выпал в полете?

...Тихо и светло в операционной. Обычные, резкие запахи полевого госпиталя. Девушка в белом неподвижным взглядом смотрит прямо в лицо. Ее заслоняет голова хирурга.
– Наркоза не потребуется, парень здоровый.
Затем ко мне:
– Сейчас будет больно, потерпи.
Киваю головой и тут же чувствую, как снизу вверх меня пронзают острой пикой. На мгновение вновь, уже в который раз, теряю сознание. Слышу, как что-то звякнуло в тазу.
– Ишь сколько намотал на себя, паршивец. Считай, всю мануфактуру плюс мех комбинезона. Очень зазубренный, вредный осколок. Натворил бед в суставе. Ага, очнулся! Жидок ты на расправу, оказывается, сразу в обморок. Надя, укол, быстро!

...В палату входят Кисляк, Зубов, Монахов, Чернецкий, Снегов, Яковлев и еще кто-то. Впереди Лайков, в руках у него половина торта. На нем надпись: «Смелому...»
Майор Кисляк поясняет:
– Понимаешь, на торте были два слова – «Смелому экипажу». Лайков и эти орлы съели слово «экипажу», а тебе оставили слово «смелому». Думаю, оно попало по назначению. Скажу больше, за смелость, мужество и стойкость командование представило тебя к боевому ордену. Ну а сегодня эвакуируем тебя в армейский госпиталь. Лечись, поправляйся.
Лайков говорит:
– Возвращайся быстрее, а то непорядок: экипаж один, а слова на торте едим врозь.

Хлопают двери, и в палату врывается что-то наподобие вихря. Так может пожаловать только Петр: его стиль.
– Вот, держи! – сует он мне в руки огненный цветок герани. – Весь город обегал, но все ж нашел, у польки одной. Пользуйся. Говорят, даже запах помогает от ран.
– А это от меня, – добавляет хирург и осторожно кладет на тумбочку осколок зенитного снаряда. Вид его ужасен, если к тому же представить, что он извлечен из твоего коленного сустава. Зазубренный, светлый на изломе, продолговатый, остывший кусок металла. Он мирно лежит на марлевой салфетке, никому не угрожая смертью. Он свое дело уже сделал – фашистский предмет убийства.


Из книги «Победный 45-й. Сборник» сост.: А.М. Бурмасов, А.Е. Данилов, В.Н. Овсянников,
М.: Московский рабочий, 1985, с. 33-45 (с сокращениями).



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог