Трофейная гармошка (продолжение I)



Новиков Владимир Николаевич



4


В скорбях и тяжелых трудах прошли сорок третий и сорок четвертый, наступил сорок пятый – победный год. В колхозе стало чуток полегче: еще в зиму сорок пятого стали возвращаться с фронта мужики. Искалеченные, без рук и ног, но всё ж ремесленники, умельцы – не пример слабой женской рабочей силе.

А потом наступило победное девятое мая, и настал Коленькин день рождения. Исполнилось в тот день Коленьке ровно семь лет. Считай, вся великая страна-победительница праздновала седьмой его день рождения. Маленький был Коленька, а понимал, что не рядовой это день. И отметить его тоже надобно непросто. Пошёл на речку, наловил рыбы, испекла мать вкусный рыбный пирог, намела по углам амбара для пирога муки грубого помола, почти дроблёнку. Так и отпраздновали поредевшей больше чем на половину семьёй, с приглашенными родственниками, с соседями два эти радостных события. Прошлым летом Коленька соорудил себе удилище из ивовой палки, только вместо лески привязал веревку (не было лески тогда ни у кого в деревне), сделал из старой проволоки крючок.

В прошлом годе рыба почему-то не ловилась, а в победном году, как только схлынула вода с Уя, поймал Коленька своей самодельной удочкой на пескарёвую наживку небольшого щурёнка. Сварила мать вкусную уху, похвалила сына. С тех пор так и повелось: Коленька подолгу не приходил с лугов да от реки. Не единожды даже ночевал на высоком берегу Уя, соорудив зыбкий шалаш из тонких прутиков талы. Спал в душистом шалаше, укрывшись штопанным тряпьем своим. Ел ершовую и окунью ушицу, приготовленную на костре в старом чугунке с обломанным поверху боком. Чугунок Коленька нашёл за соседским сараем в конце зимы в таявшем снегу. Выбросил кто-то за ненадобностью.

Там, на берегу Уя, и курить научился у старших ребят и вскоре матерился уже по-взрослому. Вначале старшие ребята устроили ему экзамен: дали самокрутку и заставили вдохнуть едкий дым. Коленька закашлялся, подавившись. Тогда ему сказали

– Пока не научишься дым во рту задерживать – махорки не получишь!

Рассказали ему ребята, как нужно тренироваться. Усердно упражняясь, сворачивал Коленька папироску из липовой коры, набивал её трухой сухих кленовых листьев, глубоко вдыхал дым и мысленно повторял: "Затопила бабка печку-дым не шёл. Затопил дедка печку-дым пошёл". Но не задерживался сначала дым во рту, уходил через нос или приоткрытый рот. Не хватало легким воздуха. Когда же научился после этой присказки выпускать дым, сохранившийся во рту, тогда и стал курить настоящие самокрутки набитые махоркой. Заслужил такое право. А вскоре в этом непростом искусстве опередил даже более старших ребят, пуская изо рта замысловатые дымовые колечки.

До самой золотой осени кормился Коленька рыбой и травами у реки. Да раков ловил руками под корягами и в норах у речных обрывов. В то лето их уйма сколь водилось в Уе. На свежем воздухе жил Коленька всё лето, ел окуньков, плотвичку и щук, поэтому, наверное, не брали его никакие хвори и болезни. Рос здоровым, сильным, жилистым. В том же победном году пошел Коленька в первый класс. Только не понравилась вёрткому, подвижному Коленьке скучная школа. Не мог он высидеть весь долгий урок за партой. Мышцы, привыкшие к постоянной работе, немели от безделья.

Стал Коленька убегать с занятий на речку. Не он один такой прогульщик был, самостоятельный подранок войны, горькая безотцовщина. В иные дни половину класса, почитай, набиралось "дезертиров". Старенькая учительница ничего не могла поделать с дерзкой послевоенной ребятней. Не могла, покуда не пришел с фронта офицер-разведчик, и не стал директором школы. Школу он сразу перевёл на военное положение.

– Смирно, в классы шагом марш, – слышался каждое утро на школьном дворе хорошо поставленный командирский голос директора школы.

И ребята в колонну по двое, строевым шагом заходили со школьной линейки в свои классы.

Новый директор объявил непримиримую войну прогульщикам и разгильдяям. Дети, выросшие в военные годы сами по себе, как полевые травы, мало кого слушались, и мало чего боялись... Но директор тоже был далеко не робкого десятка человек, да к тому же – не дурак. В разведку дураков не брали. И вот он придумал против прогульщиков хитрую наступательную тактику. Когда ребятня убегала с занятий искупаться и покурить в реке, директор незаметно подкрадывался к берегу (сказались навыки разведчика), забирал рубашки и штанишки ребят, а потом строем приводил прогульщиков в школу. Те понуро шли по школьному двору в одних мокрых трусах под общий смех учеников и на виду у девчонок. Только в классе получали прогульщики свою одежду. Сколько раз ребята выставляли дозорных у реки, да только ловко обходил директор все их дозоры и пикеты незамеченным, поэтому, надо думать, и выжил на войне.


5


После победного май-месяца, вернулись домой уцелевшие на войне мужики. Далеко не все, конечно, вернулись. Приезжали, приходили пешком и днём и ночью, преодолев последние двадцать километров от центральной усадьбы до родимой деревни. Ноги сами несли к родным овинам да очагам. Что тут день-ночь. Не имеет значения. Калек привозили на телегах или машинах.

Вся деревня сбегалась поздороваться с очередным возвращенцем. Фронтовики охотно показывали трофеи, привезенные с войны. Кто с баяном-аккордеоном прибыл, кто привез новый патефон с ящиком иголок к нему – страшный дефицит тогда. Привозили так же в изобилии швейные машинки «Зингер», немецкие обувь и одежду. Во время войны мало подарков в деревню с фронта приходило – в другом направлении шли посылки.

А в конце войны, хоть и разрешалось приказами по фронтам свободно отправлять домой посылки из Германии, когда вошли в неё, офицерам – две посылки в месяц, солдатам – одну, только не многие бойцы в действующих частях могли позволить себе это. Фронт стремительно катился на Запад. Тыловики, ответственные за сбор посылок, не поспевали за прорывом наступающих частей. Трофеи солдаты домой очень редко отсылали. Не будешь же таскать с собой постоянно на марше какую-нибудь бандурину или идти в бой со всякой рухлядью. Демобилизовавшись же, захватывали с собой до дому всё, что добыли у германца, из того, что считали нужным и подходящим в хозяйстве или на продажу.

Приходили и приезжали в деревню фронтовики всегда с одной и той же стороны, с юга – от широкого Сидоркина лога. Оттуда шёл к деревне самый последний отрезок полевой дороги. Сначала отставники долго шли или ехали по родным лесам, по которым безумно соскучились на войне, потом доходили до знакомого с детства оврага, спускались на дно Сидоркина лога, с трудом поднимались на крутой его бок с другой стороны и останавливались изумленные и восхищённые.

Некоторые даже ахали от восторга. Внизу, в километре от них протянулась ниткой вдоль реки родная деревенька. Левый край её сбегал с бугра к берегу реки. В том конце деревни виднелась огромная оглобля колодца-журавля с ведром, привязанным проволокой к жердине. И так этот журавль смотрелся по – родному уютно, по-русски, что, огрубевшие в жестоких боях, истосковавшиеся по родине солдатские души, не выдержав открывшегося перед ними зрелища, разрывались на части. Редко какой из солдат, выходя из ямины оврага, прежде не пролил солдатскую слезу близ Сидоркина лога и не перекрестился, входя в родную деревню.

С другой стороны реки вольно распахивалась вдаль, в легкую рассветную или вечернюю закатную дымку, широкая речная пойма, полого забиравшая вверх; куда-то к белым берёзовым колкам, к жёлтым перелескам осинника, рядкам раскидистых клёнов, к бескрайним хлеборобным полям. И такой простор открывался вдруг перед усталым солдатским взором, такие райские полотна манили душу, что хотелось стоять и смотреть в эту родную даль и на эту безмерную ширь воину-победителю. И думал про себя иной солдат: "А не за этот ли вот клочок милой мне землицы я проливал кровь, бросался в атаку под фашистские пулемёты, гнил осенью в болоте и сыром окопе? Не за эти ли вот могилки предков на нашем деревенском погосте, что виднеются на высоком бугре слева от деревни, не за этот ли вот колодец с журавлём на отлёте я претерпел столько мук, прошёл с автоматом всю Европу? Загнал в логово зверя и уничтожил его там?"

– Здравствуй, мать-земля, Отчизна наша родная! Вернулся я к тебе с великим поклоном! – непроизвольно шепчут солдатские губы, и тянется рука в карман шинели. Находит солдат рядом с махорочным кисетом ещё один тугой мешочек – с землицей, горсть которой прихватил у старого овина, уходя на жестокую сечу. Просил тогда, в лихую годину, земляка-однополчанина перед самой атакой:

– Если убьют раньше, посыпь, брат, на могилку из моего мешочка родной землицы!

– И ты, брат, в случае чего из моего мешочка посыпь. На мою, – соглашался земляк.


продолжение



события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог