Трофейная гармошка (продолжение II)



Новиков Владимир Николаевич



6


К осени сорок пятого года приехал в деревню ещё один демобилизованный их селянин – Мельников Михаил Алексеевич.

Смотреть на его возвращение Коленька шёл с великой опаской. Не один только Коленька не любил этого человека. Вся деревня относилась к Михаилу Алексеевичу настороженно. Было за что.

Мельникова забрали на войну самым последним из деревни. Когда били немца уже на территории Германии. До войны работал Михаил Алексеевич в родном колхозе учётчиком, потом, уже перед самой войной, выучился на бухгалтера и стал сводить в конторе дебет с кредитом. Вскоре после того, как забрали на войну председателя колхоза Путилова Ивана Григорьевича, председательское место освободилось, и Мельников стал новым председателем в колхозе.Увидит, бывало, Михаил Алексеевич Коленьку на улице или у речки, больно выкрутит ему ухо, шепчет зло:

– Ты почему куришь, безотцовщина!

Обидно станет Коленьке. Его отца убили на войне, а этот мужик командует, воспитывает. Воевать надо идти, а не ухи детворе крутить. Один раз укусил даже Коленька от обиды и боли председателя за волосатую руку.

– Ах ты, волчонок!

С той поры ненавидел Коленька председателя пуще самого что ни наесть распроклятого последнего фашиста.

Кроме того, числился за председателем ещё один паскудный грешок. Об этом вся деревня шушукалась. Одно время его за глаза все деревенские даже Иудушкой величали.

После революции попала семья Мельниковых под раскулачивание. Хотела было новая власть выслать всех их в Сибирь, но заступился за Мельниковых председатель колхоза Иван Григорьевич Путилов. Взял, рискуя своей жизнью, Михаила Алексеевича в колхоз учётчиком. Вот так и стал продвигаться Мельников по служебной лестнице. А когда председательствовал он уже во время войны, пришёл в деревню на побывку весь израненный прежний председатель. После Курской дуги и третьего ранения разрешили бывшему председателю Путилову залечить раны дома, в своей деревне. Дали на излечение шесть месяцев.

Через три месяца приезжает в деревню из района военкомовская комиссия и спрашивает у председателя Мельникова:

– А может ли Путилов Иван дальше воевать? Выздоровел ли? Фронту нужны обстрелянные, опытные бойцы, понимаете!

– Да вот колет же он у наших коровников лёд, значит – и воевать может! Досрочно забрали на войну бывшего председателя, а лёд Путилов колол, помогая колхозу, только одной рукой, вторая отказывала часто. Только не сказал об этом Мельников комиссии. Опасался: заберут его на войну, а Путилова назначат председателем.

Но не уберёгся Михаил Алексеевич от мобилизации, как ни старался. Забрали и его. А через несколько недель Пелагея Петровна, жена Мельникова – Мельничиха, как её прозывали в деревне – зачастила на почту за посылками с фронта. Каждую неделю по нескольку посылок из Германии приходило на её имя. Тогда и узнали сельчане, что удачно устроился её муж писарем при штабе фронта, служил Мельников чуть ли не у самого Жукова.

В деревню Михаил Алексеевич приехал на крытой грузовой машине. Вся грудь в орденах да медалях. И как стал выгружать шофер из кузова трофеи, так вся деревня и ахнула:

– Ай да Михаил Ляксеич! Не упустил своего!

И чего только не привёз Мельников из Германии: старинные картины, коробки, ящики, чемоданы, корзины. Забили выгруженными вещами все комнаты в доме. На радостях угостил Михаил Алексеевич деревенский люд германским шнапсом. Целый ящик выставил. На белых этикетках бутылок изображён свирепый чёрный орел, держащий в мощных когтях фашистскую свастику.

Попробовали бабы шнапсу по глоточку, плеваться стали

– Какая гадость. Наша самогонка лучше!

Тогда угостил их Мельников несколькими бутылками рейнского виноградного вина. Очень оно бабам понравилось. Тонкого вкуса был напиток, такого вина деревенские женщины отродясь не пили. А мужики шнапс за мил – душу под закуску выпили: "Зря што – ль с германцем воевали".

Вышел вечером того же дня Мельниковский сын Сашка к ватажке ребят, шмыгавшей у дома. Важный весь, задаётся.

– Смотрите, пацаны, чего мне папаня подарил.

Посмотрели ребята, и второй раз в этот удивительный день ахнули от удивления. В Сашкиной ладони сверкала немецкая губная гармошка.

– Дай поиграть, – просит кто-то из ребят

– Не! Папаня сказал никому не давать. У него таких гармошек ещё целый большой чёрный чемодан. В выходные в город повезёт на рынок. Так и ходил Сашка Мельников несколько дней гоголем по всей деревне, дразнил ребят, играя на чудо – гармошке.

Приближалась суббота. Деревенские засобирались ехать в город на рынок. Кто продать чего, кто, наоборот, – прикупить. Вместе со всеми готовился и Мельников.

Накануне субботы, солнечным пятничным днём подошёл Коленька к Мельниковскому дому, огляделся по сторонам, нет ли кого поблизости. На улице не было ни души, и Коленька юркнул в пустой дом. "Вот тот чёрный чемодан с гармошками, о котором хвастал Саша". Коленька открыл тугие замки, увидел стоящие в ряд чёрные продолговатые картонные коробочки с золотой надписью 'PUCK' на крышках. Открыл одну коробку. В ней, в мягком розовом бархатном нутре, плотно прижавшись к тесным розовым бокам, лежала серебристая, как светлый речной пескарь, губная гармошка. Коленька быстро захлопнул крышку, сунул коробку себе за пазуху, застегнул замки и ремни на чемодане, огляделся на крыльце, незаметно выбрался огородами из Мельниковского двора и побежал к реке.

На берегу Уя он открыл коробку, достал гармошку и стал ею любоваться. Никогда в жизни Коленька не держал в руках такого богатства. "Что за чудо эта гармошка!" Он перекладывал драгоценную вещь с одной ладони на другую, гладил серебристые холодные металлические бока. Действительно, гармошка была сделана немецкими мастерами на загляденье великолепно: с блестящими металлическими боками из нержавеющей руровской стали, с чёрным пластмассовым нутром, по обеим сторонам которого лепились золоченые тонкие пластинки-гармоники. На одной стороне гармошки по всему блестящему боку замысловато выведена надпись "Puck". На другом серебристом боку – три медали, над которыми вытянулась лента слов "Paris 1900 Trade Mark Chicago 1893". Под медалями же ещё одно слово начертано "HOHNER", под ним "Trossingen Germany, М.55001"

Надо бы схоронить на время сокровище, но не удержался Коленька от соблазна – стал играть на гармошке. Услышали ребята, набежали гурьбой, всем хотелось поиграть на гармонике. Да так увлеклись, что не заметили подкравшегося к ним Михаила Алексеевича. Услышал мелодию. Когда увидели его – было уже поздно. Как от кошки шустрыми воробушками разлетелись в разные стороны ребята, а Коленька растерялся. Стоит; в одной руке гармошка, в другой чёрная коробка от неё. Схватил Мельников Коленьку за ухо, так же, как во время войны.

– Ах ты, безотцовщина! Ах ты, ворюга!

Но большеньким был уже Коленька в ту пору, вырвался из цепких рук и побежал вниз к реке по взгорку. Мельников преследует, догоняет, хлещет жгучей крапивой по голой спине, по рукам. Выбросил Коленька чёрную коробку в челыгу. На миг остановился Мельников, разглядывая брошенный предмет, а Коленьке это и надобно. Оторвался от преследователя на несколько метров, стремительно побежал по песчаному склону мимо серых зарослей бессмертника, сбивая локтями жёлтые корзинки отцветающей мороз-травы и шмыгнул в густые ивовые заросли, поросшие высокой крапивой, затаился в колючем челыжнике, притих, задержал дыхание.

Долго чертыхался Мельников меж колючих веток, обжигался крапивой, искал Коленьку. Да какое там, в этих кущах искать Коленьку всё одно, что иголку в стогу. Зло заматерился Мельников и ушёл от реки. А Коленька до самой ночи просидел там, всё плакал от боли и страха. Кожа на руках и спине от ударов крапивы стала вздыматься пузырями. Иногда Коленьке казалось, что ядовитые крапивные иглы проникают так глубоко, что доходят ему до самых костей. Надо же, осень уже, а крапива ещё сильней жжёт, чем весной. Злиться, небось, что время её прошло. К ночи от реки потянуло туманом и холодом. Коленьку стало знобить. Кожа горит, а внутри холод. Не поймешь что хуже. К полуночи выбрался Коленька из своего схрона, но пошел не домой. К соседям. Боялся матери. Побьет ведь за кражу. В деревне воровство считалось последним делом. Увидела Анюта Коленьку, заплакала.

– Мамоньки мои, как тебя изверг отделал. Тебя, Коленька, уже вся деревня ищет.

Достала Анютина мама с полки лампадное масло, намазала им Коленькину спину. Меньше, вроде, стала боль в спине. Повела Анюта Коленьку домой. Увидела Мария Григорьевна сына, ничего не сказала. Не ругалась, не била. Только сурово посмотрела на него, забрала гармошку и пошла спать в горницу. Оказывается, Коленька всё это время крепко сжимал в ладони гармошку. Даже сам не замечал её, но не выпустил из рук. Застелила Анюта Коленьке в передней постель, да и сама легла почивать на ночь на соседней лавке. Вдруг Коленьке средь ночи помощь понадобится.

Следующим утром копались бабы на огородах, когда к броду подъехало несколько телег. На первой телеге ехал Мельников. Телега, застланная соломой, накрыта была сверху плотной тряпкой, под которой топорщились острыми боками чемоданы и коробки. Ехали колхозники на рынок. У брода Мельников остановил свою лошадь и слез с телеги. Вот тут-то его и окликнула Мария Григорьевна:

– Погодь минутку, Ляксеич! Погодь, сосед! Разогнулась Мария Григорьевна от грядки, подошла размеренным шагом к Мельникову, протянула гармошку.

– Возьми сосед свой трохвей, нам чужого не надобно. И только Мельников отвернулся к телеге, чтобы положить переданную ему гармошку на солому, как Мария Григорьевна со всего маху огрела его лопатой по хребтине. Раздался сухой треск и толстый осиновый черенок разломился напополам.

– Ты всю войну в председателях отсиделся, а мой муж на фронте погиб. Так ты, антихрист, ещё моего сына калечить будешь!

Ахнули от страха и неожиданности бабы на огородах. Прекратили возиться у своих грядок. "Чо щас будет!"

Замахнулась ещё раз Мария Григорьевна обломком лопаты, да ловко перехватил Мельников обломок, вырвал лопату и забросил далеко в крапиву. Побелел весь, сделал шаг навстречу, но сдержался. Взял под уздцы лошадь и повёл её через брод. Потянулись за ним по мелкой песчаной косе другие подводы, и скрылась вскоре вся процессия за поворотом дороги. А потом как-то вдруг и колесный скрип затих в луговой низине. Словно и не было минуту назад никого у брода.

Отшумели золотые листопады, выпал на мокрую землю первый пушистый снег, сковал мороз льдом-панцирем речку Уй. Стали дети весело кататься с крутых бугров и овражных взлобков на своих деревянных саночках и самодельных лыжах, падали в мягкие сугробы, хохотали громко. Потянулись бабы к речной проруби полоскать белье. То и дело слышались у реки резкие на морозе бабьи возгласы:

– Манька, марш домой, мокрая уж вся!

– Сашка, бегом на печку. Смотри, нос у тя побелел. Отморозил уж кончик! Я те дома задам!

Далеко по реке в морозном воздухе разносились голоса – на несколько вёрст. В тихую безветренную погоду, находясь даже в нескольких километрах от села, можно без труда расслышать и разобрать отдельные слова, настолько чист и прозрачен в эти зимние дни воздух у реки.

Приближался первый послевоенный Новый год. Кто-то стал заранее готовиться к его встрече, а Мельниковы вдруг засобирались в большой город Челябинск. Там Михаилу Алексеевичу дали хорошую должность. Какие-то его фронтовые знакомства пригодились.

Перед самым отъездом на новое место жительства, зашла Мельничиха прощаться с Марией Григорьевной в её беленькую саманную землянку. Виновато протянула Марии Григорьевне трофейную гармошку:

– Отдай Коленьке, когда со школы прибежит. Взяла Мария Григорьевна гармошку; зачем ожесточать человека – от души ведь дарит, от чистого сердца.

– Не обижайся на нас, Григорьевна! – сказала Мельничиха и опустила голову.

– Бог с тобой! Прошла уж обида давно. Вы тоже на нас, Петровна, не серчайте! Обнялись женщины на прощанье, заплакали тонко.

– Николу Угодника вам в помощь, Петровна, в дорогу-то.


7


На пологом берегу, почти у самой речной косы, на том месте, где пиками торчат из песка расщепленные колесами машин и мотоциклов, недавно проехавших через брод, темно-зелёные камышовые стебельки, сидел на толстом сухом топляке седой старик. Непонятно, зачем кто-то выбросил этот топляк на берег. Может, для того, чтобы перегородить движение транспорта, загрязняющего воду, может по иной какой причине. В десятке метров от старика, по левую его руку, мутили мелкую речную заводь, прогретую до состояния парного молока, два ребенка лет пяти: мальчик и девочка.

Дети широкой марлей с азартом ловили на мелководье мальков, выброшенных туда тугим речным течением. Стояла жара, но старик был одет в теплый шерстяной костюм, застёгнутый на все пуговицы. Он пригрелся на солнышке, даже чуток вздремнул, опустив голову на колени. Его легкий сон был внезапно нарушен шумной ватагой спустившихся с горки ребятишек во главе с пожилой женщиной. Женщина, поравнявшись со стариком, поздоровалась.

– По родным краям соскучились, Николай Тимофеевич?

– Сильно соскучился, Любушка.

– Сколько ж годков вы не были на родине?

– Да, пожалуй, три десятка лет не был.

– Я смотрю вот, и внуков своих вы привезли.

– Правнуки мои, Любушка, – уточнил старик.

– Хорошо тут у нас, вольготно, – сказала женщина, потянулась сладко, скинула халат и вошла в тёплую речную струю вслед за своими внуками.

А тем временем, оставив сестру на мелководье, бежал к старику светленький мальчик. В его кулачке трепыхалась маленькая рыбка.

– Дедушка, что это за рыба, как называется? – разжал кулак мальчик.

Старик посмотрел на рыбку.

– Пескарик это, – исконно речная рыбёшка. Он только в чистой речной воде живёт.

– Дедушка, можно мы его с сестрицей в банку с чистой водой пустим?

– Не надо, внучок. Лучше в речку выпустите. Это вам с сестрой не игрушка какая.

Мальчик явно расстроился. Уходя, спросил:

– Сестрица говорит, что на этого пескарика можно страшную щуку поймать. Она видела в телевизоре.

Старик улыбнулся, вспомнив, как на такого вот пескаря-наживку когда-то давно – давно он поймал своего первого щурёнка. "Когда же это было? – напряг память старик. – Ах да, аккурат, на День Победы в сорок пятом. Мать ещё вкусный рыбный пирог состряпала. Где же это я ловил тогда рыбу? Кажется, за тем вон речным перекатом. Точно, у тех вон кустов".

И вдруг засуетился старик, вспомнил что-то, торопливо полез в карман мятого пиджака.

– Коленька, поди суда. Вот тебе от дедушки подарок, – старик протянул озадаченному малышу губную гармошку.

– Что это, дедушка?

– Губная гармошка, Коленька. Немецкая. С большой войны привезённая. Вот суда дуть надо.

Мальчик нерешительно подул в отверстия гармошки, и она благодарно ответила ему чистым тоненьким звуком.

Восторженный малыш побежал хвастаться подарком перед сестрой, а седой старик смотрел вслед убегающему ребёнку и улыбался.

Гармошка, зажатая в маленькой ручонке, сверкала на солнце руровской сталью, словно новенькая. И подумал, сокрушенно качая головой, седой, старый, мудрый человек: "Сколько лет уже прошло, а ни единого пятнышка ржавчинки нет на гармошке. Вот какие чертяки эти немцы, умеют работать. О-хо-хо. Что мы за народ такой неумелый. Всё у нас валится из рук! Вот и страну великую, которую наши пращуры по клочочкам сбирали веками, сами порушили зачем-то?"




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог