Исповедь старого солдата



"Поклон героям, матерям и вдовам,
Тыловикам и всем, кто близок к ней!
Прошу вас: помяните тёплым словом
Своих военнопленных сыновей."

П. Воспетая

Петр Федорович Овчинников – ровесник века. В прошлом рабочий, он раненым попал в плен, но и благополучное возвращение домой не принесло освобождения. В биографии труженика и солдата отразилась судьба многих россиян – честных, преданных и без вины виноватых. Так и доживают они свой нелегкий век с жаждой исповеди в душе. Именно поэтому мы публикуем письмо П. Овчинникова.

«Любань, концлагерь для советских военнопленных. Бывшее овощехранилище, врытое наполовину в землю. Несколько ступеней вниз по лестнице ведут в узкий проход между нарами. Это наше жилище. Нижние нары – земляные норы, из которых, однажды забравшись, самому обессиленному уже не вылезти. Многих вытаскивали уже мертвыми. Мертвецов вывозили на ручных санках на свалку и сбрасывали в большую яму. Но лагерь не пустел, пополняясь постоянно новыми пленными с фронта...

Охрана лагеря – полицаи. Главное орудие принуждения – палка. Смертность повальная. Убийцы – не только режим, жилье, но и тиф. Вши ползают поверх нашего тряпья не таясь. Говорить о какой-то бане не приходится. Нет даже возможности помыть лицо и руки. Мы никогда не раздевались. Каждый день жизни неумолимо приближает к животному состоянию. Этому содействует и паек, состоящий из двухсот граммов суррогатного хлеба и разовой баланды, сваренной Бог весть из чего.

Заболел тифом и я. Спасло, как ни странно, отправление в другой лагерь, ближе к фронту. Узнаю окрестности железнодорожной станции и поселка Саблино. Всего в двух остановках по этой дороге мой родной город Колпино. Тут по логике вещей и должен был завершиться мой плен вместе с жизнью. Наш тифозный барак разбомбили, и я оказался под завалом. Спас меня охранник-полицейский, вытащив из-под обломков.

А потом был еще один лагерь, уже на территории Германии. Оттуда нас на барже переправили в Норвегию. Здесь в числе тысяч других пленных работал на строительстве укреплений так называемого атлантического вала. Здесь я и встретил конец войны.

Но для пленных не было ни конца войны, ни начала мира. Каждый помнил установку: в плен не сдаваться. Это равносильно предательству. Помнили мы и слова Сталина: «У нас нет пленных за границей, есть только враги...» Но советские агитаторы, появившиеся в лагере, заверяли, что отношение к пленным стало другим и Родина нас ждет. Вскоре я убедился, что это ложь.

В Выборге встретили нас особисты, вооруженные. Первое, что я услышал от них: «Вернулись, изменники Родины, вас всех следовало бы без проверки расстрелять!» И нас в закрытых вагонах, как преступников, отправили на Север, якобы для проверки.

И вот опять лагерь, на этот раз свой. Работаем под конвоем в лесу. Время от времени по очереди вызывают на допрос к военному следователю. Многие оттуда в лагерь не возвращались. Этот жребий мне не выпал, словно для того, чтобы я мог нести свои крест до конца. Объявили, что я подлежу демобилизации по возрасту и должен явиться в военкомат по месту жительства.

На этом, казалось, мой плен закончился. Однако начался другой, без конвоя и колючки, но не менее страшный.

Несколько суток, и вот мой дом, где живут жена и дочь. Так я думал. Но жена встретила меня как преступника. Она коммунистка, верная защитница сталинского режима. Работала медсестрой в военном госпитале. Переночевал я на кухне и ранним утром навсегда покинул родной дом. Постепенно домом моим стал вокзал, Я превращался в вечного пассажира.

И тут судьба свела с хорошей женщиной, мы расписались и переехали жить к ней в Ленинград. Но найти работу в колыбели революции «изменнику Родины» оказалось невозможно. От меня шарахались, как от человека подозрительного. Так было не месяцы – годы. И однажды я пришел к выводу, что жить дальше незачем. Пошел на один из ленинградских мостов, почти в невменяемом состоянии стал за перилами над водой. И снова перст судьбы. Меня окликнул человек. Я исповедался ему, как Христу. И, рискуя своим положением, он устроил меня на работу.

Но постоянное чувство зыбкости положения не покидало меня ни на минуту. И точно, через полгода повесткой вызвали в отделение милиции. Устроили допрос: кто помог устроиться на работу, почему развелся с женой. Вопросов было немного, и все о моей биографии.

После разговора в милиции я понял, что даже такая нищенская жизнь может враз кончиться. Я мучительно думал, для чего устраивался такой допрос, и ответа не находил. Одно было предельно ясно: меня знают и в покое не оставят. В дальнейшем предчувствие оправдалось. Меня начали вербовать в стукачи, стучать на соседа по коммуналке, скромного портного.

С той поры, как с меня взяли подписку, я думал не о доносах, а о том, как избавиться от своей грязной роли, которую навязали шантажом. Выбор был небогатым – или потерять работу, или отправить невинного человека в лагеря, которые изведал сам.

Примерно полгода продолжались эти муки нравственного выбора. И я его сделал. На одном из свиданий с шефом я категорически заявил, что обязанности сексота (секретный сотрудник, осведомитель) мне не по душе.

Мне повезло - или выручило время. Меня отпустили, взяв предварительно еще одну подписку о неразглашении. И только после этого я понял: теперь только та бумажка удерживает еще меня в плену. Но и она уже где-то истлела. Жить бы да жить теперь, несмотря на наступившую разруху. Но уже некогда. Мой горький век истекает».


Из книги «Вся Россия. Сборник», выпуск 1, М., «Московский писатель», 1993 г., с. 379-380.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог