Война наступает на юность



"Где ты юношей в двадцать лет
Стал за сутки морщинист и сед…
И где, помнишь, тебя не раз
Твой товарищ от смерти спас…"

А. Романов

Москва, начало июля 1941 года. Я зашел в свою тихую по-летнему школу и застал там несколько одноклассников. Ничего определенного не зная, все говорили о том, что скоро нам, комсомольцам, куда-то надо будет ехать. Эта новость не вызывала ни особого удивления, ни озабоченности. Раз надо, значит, надо.

И действительно, еще через день-другой, зайдя снова в школу, я узнал, что комсомольцам девятых и десятых классов надлежит явиться во двор соседней школы. Кроме комсомольцев, приглашались вообще все желающие ученики 9-10 классов. Было сказано, что надо будет ехать куда-то из Москвы. Зачем и на сколько, никто не знал. Но причина поездки подразумевалась – война.

Дома у меня эта новость переполоха не вызвала. И сборов никаких не было. Может, потому, что в те дни еще никто не представлял всей серьезности случившегося. Короче говоря, утром в своем выходном костюме и полуботинках, в новеньком длинном демисезонном пальто я двинулся на сборный пункт. В дорогу захватил шахматы, полотенце, мыло, зубную щетку. Шахматы – подмышку, туалетные принадлежности распихал по карманам. И все! Никто меня не провожал, с отцом и матерью прощание было весьма сдержанным, без особых эмоций.

В чужом школьном дворе, через два переулка от нашего дома, толкалось несколько сот старшеклассников из близлежащих кварталов. Со стороны могло показаться, что они собрались на демонстрацию. Девчата выглядели особенно празднично и нарядно. Наяривал крохотный духовой оркестр. Приходящих записывали у ворот. О цели всего этого мероприятия – ни слова. Наконец после долгого промедления, уже в полдень, всех построили и сделали перекличку по только что составленному списку. Сказали, что комсомольцы и молодежь Москвы в связи с начавшейся войной направляются на выполнение специального задания. Коротко, но абсолютно неясно! Впрочем, никто из нас, по-моему, и не беспокоился, куда и зачем. Важнее было – «надо».

Потом, уже когда завершалась вся эта эпопея, оказавшаяся, как многое в то время, одновременно и героической, и трагической, стало ясно, что с самого начала переборщили с секретностью. Можно было бы, не вдаваясь в детали, попросить нас хотя бы экипироваться соответствующим образом, иначе собраться в дальний поход, из которого не все вернулись домой. Помню, как уже на Днепре, видел старшеклассниц, которые на высоких каблучках бежали от бомб и пулеметных очередей с воздуха. Им бежать от смерти было труднее, чем нам в мальчишеских ботинках. И вот тогда меня вдруг осенило: «Что же это нас в Москве не предупредили, куда и зачем мы едем?»!

Впрочем, в те дни, очевидно мало кто и мог бы делать такого рода предупреждения. Во-первых, все мы готовились мгновенно уничтожить врага на его же земле. Это само собой разумелось. Во-вторых, официальные сообщения Совинформбюро с самого начала войны не могли вызвать особого беспокойства. Их уже сегодня читаешь иначе, зная, как все было на самом деле. А тогда, особенно на первых порах, эзопов язык этих сводок мог только убаюкивать, а никак не мобилизовывать. Обрушившаяся на страну беда первых дней войны была так страшна, что ее всячески старались утаить.

Вот строки тех первых сводок: «Противник был отбит с большими потерями», «Противник успеха не имел», «Противнику при его попытке наступать нанесено значительное поражение»... Более сложный вариант: «Соединения противника на этих направлениях отсечены от его танковых частей» (могли ли мы подумать тогда, что на самом деле означал танковый прорыв?!). И еще в том же духе: «Наши войска вели бои с просочившимися танковыми частями противника». Затем уже последовало: «Наши войска продолжали отход на подготовленные для обороны позиции...» Но и это не очень настораживало. Враг напал внезапно. Еще несколько дней, и мы развернем свои силы и погоним его до Берлина!

...Итак, мы под оркестр двинулись нестройными рядами, но весело, с песнями, через центр Москвы по направлению к Белорусскому вокзалу. Мы шли по улицам и площадям моего детства. Город в последний раз видел многих из нас. Мне повезло. В тот летний день 1941 года я не знал, что мой путь навстречу войне, начатый этим маршем к Белорусскому вокзалу, приведет меня 24 июня 1945 года на Красную площадь, на Парад Победы. Парад запомнился на всю жизнь так же, как и расставание с Москвой, с детством летом 1941-го. Шел я к Белорусскому вокзалу по залитой солнцем Москве, шел веселый и беспечный. А по брусчатке Красной площади – под проливным дождем, постарев на четыре военных года, радостный, конечно, и счастливый, но уже не такой беззаботный и легкий, как в 1941-ом. В войне сгорели те четыре года, какие могли бы быть самыми лучшими из всех мною прожитых...

Даже прошедшие войну без царапинки были тяжело ранены. Все, кроме отпетых негодяев, для которых война с ее ужасами – родная стихия. 9 мая 1970 года, ровно через четверть века после Победы, сидел я в деревенской избе с тремя местными ветеранами. Выпили, конечно, по случаю такого праздника. Я еще с утра сказал им, что никакого парада в Москве не будет. Они не верили. Терпеливо сидели у телевизора. К полудню убедились в том, что я был прав. Их недоумению и негодованию не было предела. И один из них, столяр, бывший разведчик, как бы отстаивая свое право на горчайшую обиду, произнес нечто вроде монолога, причем отнюдь не о том, как он воевал и кровь проливал. Об этом достойные, уважающие себя люди обычно не говорят. Столяр поведал нам:
– Я с моей старухой больше не сплю. Она меня прогнала. Понимаете, мне часто война снится. Все больше: как я иду в разведку и вдруг наталкиваюсь на немцев. При этом я вздрагиваю во сне, кричу. Старуха завсегда ругалась. А недавно опять тот же сон. Только схватился я с немцем врукопашную. Душу я его, а он меня душит. Тут я вцепился ему в шею зубами. Так вот, чуть старуху свою не загрыз. Еле она от меня отбилась. С тех пор и прогнала с кровати. А они парад к 25-летию не устроили!..

На Белорусском вокзале мы заполнили вагоны «электрички», к которым был прицеплен паровоз. Выглянул я из окна вагона на платформу и увидел, как прощались парень и девушка. Они обнялись и никак не могли расцепиться, когда наш поезд уже тронулся. Было в их расставании какое-то непонятное мне отчаяние, неутешное горе. Они были года на два старше меня, и, наверное, чуть больше знали о том, куда мы едем, и лучше понимали, что вообще происходит. А я, глядя на них, удивлялся безмерно такой непонятной мне беде. И сегодня стоит эта пара перед глазами живым изваянием.

Поезд тронулся и пошел на запад. А я нашел себе партнера по шахматам и, склонившись над доской, не видел, как убегала от меня Москва, а за ней и Подмосковье. Из нашего класса, кроме меня, в вагоне было еще трое ребят – Андрей и два Бориса, «большой» и «маленький». Нас недаром усадили в вагоны от «электрички». Путь был недолог. И доставили прямо на берег Днепра, точно в то самое место, где через него был переброшен мост шоссейной дороги. Мы оказались в Смоленской области. Издешковский район, шестой строительный участок, – таким был адрес.

Наконец нам объявили что к чему. Оказалось, мы будем строить оборонительные сооружения вдоль берега Днепра. Руководить нами будут строители московского метро. Разместили всех тут же, неподалеку. Нам четверым и еще нескольким ребятам из нашей школы отвели сарай, довольно ветхое строение, но для лета вполне сносное. Натаскали мы туда веток и сена и расположились на ночлег.

Ранним утром нас накормили у походных кухонь, построили, разбили на отряды и выдали каждому по лопате. Показали, как ею пользоваться. Объявили, что работать будем круглосуточно, в две смены, а если нужно – и в три. Вскоре тысячи юных новоиспеченных землекопов растянулись вдоль берега реки.

Нам поручили рыть противотанковый ров. Он тянулся вдоль левого берега Днепра; где начало и конец нашего рва, мы не знали. Был он для нас бесконечен, как и сама река. Если Днепр был естественной широкой преградой, то рву предназначалось стать искусственным препятствием на пути вражеских танков. Размер его, по сравнению с рекой, вовсе пустяковый – метра четыре шириной и два глубиной. Казалось бы, сразу напрашивался вопрос: если танки смогут преодолеть широкую реку, то станет ли наш четырехметровый ров для них серьезной преградой? Неужели, перемахнув через Днепр, они не одолеют с ходу узкий и неглубокий ров? Но тогда такой вопрос нам в голову не приходил.

Мы начали рыть влажную землю. Большинство – впервые в жизни. Задание, которое было дано на смену каждой группе, казалось чудовищным, невыполнимым. Нам объяснили, что это обычная средняя норма для такого рода земляных работ. К середине первой рабочей смены загудели, затекли спины, почти у всех стерлись ладони. Но яма наша заметно углубилась и удлинилась.

Потом, через несколько дней, к удивлению нашему, оказалось, что необходимые в этом деле навыки приходят быстро. Мы добрались и до выполнения нормы и перевыполняли ее. Непривычно было работать в ночную смену, зато день после нее казался полноценным выходным. На всем обозримом пространстве вдоль реки копошились в земле тысячи юных москвичей. Мы быстро втянулись в незнакомый до этого физический труд. Тяжело только, вернее, неприятно было, когда приходилось работать по ночам на участках с сырой землей, стоя по колено в густой черной и холодной жиже.

Уставали, конечно. Но мучительным, изнурительным физический труд не казался. Естественное предназначение человека, он был даже не в тягость, а, скорее, в радость. Хотя, в 16 лет почти все просто и легко. Работали мы у самого моста через Днепр. Шоссейная дорога была перед глазами. Ни днем, ни ночью движение на ней не прекращалось в обе стороны, на запад и на восток. Наше внимание больше привлекали те, что шли и ехали с запада. Измотанные и какие-то притихшие солдаты. Мы жадно расспрашивали их, как там, на фронте, дела. Нам казалось, что фронт еще далеко от нас, от Днепра. Откуда нам было знать, сколь стремительным было наступление фашистских войск? Мы в начале июля спрашивали бойцов на шоссе о том, как дела там, на границе, а к тому времени Минск уже пал. Это случилось уже 28 июня. Столь неожиданным и обескураживающим был захват его немцами на исходе всего первой недели войны.

На другой день после падения Минска (о котором, повторяю, страна не знала), 29 июня, Совинформбюро сообщило: «Наступление танковых частей передового эшелона противника на Минском и Слуцком направлениях остановлено действиями наших войск. Танковые части противника несут большие потери». Кто мог подумать тогда, что «остановлено» означает захват города, и что отныне «Минским направлением» в наших сводках будет называться уже продвижение противника на восток от Минска!

Мое поколение, – вернее, та небольшая часть его, которая не погибла и пережила войну, испытало на себе колоссальное воздействие так называемого «взрыва информации». Ведь в довоенные годы информация о мире, окружающем нашу страну, исходила из тех же источников. Во время войны это правило было нарушено, когда мы, преследуя немцев, вступили на их территорию и в страны Восточной Европы и увидели неведомый нам мир.

Еще до этого, тоже в ходе войны, контакты с западными союзниками, США и Англией, обрушили на нас много неожиданной информации. Мне запомнились встречи с американскими и английскими моряками на Северном флоте. Большие караваны, огибавшие с севера Скандинавию, доставляли на наши базы не только оружие, военное снаряжение и продукты, но и чужеземных моряков и офицеров. Бросалась в глаза их раскованность, свободная манера поведения. Не могла не поражать их материальная обеспеченность. Странно было видеть у них отсутствие той крепкой дисциплины, которой отличался наш флот. И наконец завезли они к нам массовые венерические заболевания.

А наши солдаты и офицеры, которые пришли в Германию и страны Восточной Европы, получили много новых впечатлений. Со мной в военно-морском госпитале на соседней койке лежал молоденький десантник, бравший Германию с моря. Война, кажется, не оставила в его душе такого следа, какой оставили немецкие деревни. Он, крестьянский сын, мог без конца рассказывать об увиденном там. Тогда я снисходительно выслушивал забавные истории, которые рассказывал мне этот паренек. Сегодня я вижу его в ином свете. С его неожиданно расширившимся кругозором, новыми знаниями, озаренными огнем войны. Не многовато ли информации? Вопрос, увы, не риторический. Ее поток не остановишь. И людям свойственно ее жаждать. В довоенные годы, будучи на голодном информационном пайке, порой придумывали всякие небылицы.

Но вернемся в год 1941-й, под Смоленск. Над нами то и дело летали вражеские самолеты, днем летали высоко, так как мост был защищен зенитной артиллерией, – ее немцы побаивались. Наш ров они не бомбили вовсе. Очевидно, их специалисты считали затею со рвами бессмысленной. Для нас стало привычным делом наблюдать воздушные бои, которые часто сводились к поединку двух самолетов, нашего и фашистского. Даже когда в небе сходились несколько машин, они все равно обычно делились на пары и гонялись друг за другом.

По ночам фашисты то и дело бомбили мост. Мы жили в сарае, совсем неподалеку от него, а под нами аж земля вздрагивала от разрывов тяжелых бомб. А однажды утром, проснувшись после очередного налета, мы с удивлением обнаружили, что угол нашего сарая прошит крупнокалиберным пулеметом. Вероятно, немец стрелял на бреющем полете, но нас не задело... Я ходил теми тучными полями с нашей стройки до Издешкова на почту. Туда, до востребования, писали нам из дому, оттуда мы отправляли письма в Москву. Один так далеко от дома, в полях (несколько километров пути до почты), я никогда еще не бывал. В своем самом ярком летнем цвету открывалась передо мной наша земля в те дни 1941 года. Лето стояло благодатное. Урожай ожидался отменный. Потом, уже отступая к Москве, я видел те же поля в огне. Потому, наверное, запомнились они так отчетливо в цвету, в зеленых волнах.

Июль 1941 горячо ласкал Смоленщину, а с Запада уже и к ней подкатился враг. По многим тревожным признакам мы ощущали приближение беды; наше шоссе и наш мост через Днепр были зеркалом, отражавшим страшный лик идущего на нас фронта. Но нам никто ничего не говорил о действительном положении дел. Впервые на понятном для нас языке кое-что определенное сказали орудийные раскаты. Шли они с Запада, с того берега Днепра. А мы продолжали рыть землю. И жили в нашем сарае. Привыкли уже к лопате, и оставалось время на откуда-то добытые книжки, шахматы, футбол. В свободное время мы много говорили, чаще всего перед тем, как отойти ко сну. Это были серьезные разговоры, а главное – искренние (нам было по 16 лет!). Мы впервые сами увидели войну не в кино, а наяву.

Разительный, вопиющий контраст между нашими представлениями и действительностью! И в спорах, разговорах мы искали выход из густой чащи недоуменных вопросов, которые вдруг встали перед нами. Прийти к чему-то определенному, додуматься до чего-то, найти хотя бы полуобъяснение происходившему мы конечно не могли.

Мы так и держались вместе, четверо одноклассников – Андрей, оба Бориса и я. Вспоминали Москву и школу, как самое милое, родное и ушедшее. Едва только столкнувшись с войной, уже вовсе не задумывались о том, как будем учиться дальше. Все отодвинулось куда-то. Под первые орудийные раскаты, громыхавшие уже недалеко, мы проводили в Москву Бориса «маленького». Он тяжело заболел, температура была под сорок. Наверное простудился, когда работали в ночную смену. Через несколько дней, утром, когда собирались на работу, объявили общее построение. Один из метростроевских начальников сказал:
– Все работы прекращаются. Приказываю всем разбиться на группы по три-четыре человека и немедленно идти в восточном направлении по шоссе, на Москву. Если невозможно будет двигаться по шоссе, идти параллельно ему, все время на восток.
Каждой группе взять по одной девушке и помогать им в дороге, не бросать их одних. Выходите, как только получите хлеб и сыр.

Было нас четверо. Вместо Бориса «маленького» девушка не из нашей школы, незнакомая десятиклассница – она казалась много старше нас. Совсем не оробевшая, боевая, сильная, сама подошла к нам и сказала: «Можно, я пойду с вами?»

Не было и намека на панику. Во-первых, молодость, которая ничего не боится. Во-вторых, полное отсутствие достоверной информации о положении на фронте. Мы спокойно, даже весело пошли вдоль шоссе, по дорожкам и тропинкам – само шоссе было забито, да и идти стороной, по зелени, в тени, было приятней. Нас поразила первая же деревня на пути. Почти все жители оставили ее. Значит, опасность была уже так близка?! Очевидно, деревенские знали о положении на фронте лучше нас. Пожалуй, впервые мы немного растерялись. Большая деревня без людей! Среди бела дня пустынно, как ночью.

Отыскали все же один дом с людьми. Пожилая пара, встретившая нас, была настроена мрачно. Уходить, как они сказали, не было сил, а оставались, как на погибель. Женщина по-деревенски причитала перед нами, как над попавшими в беду. Для нее мы были несмышлеными мальчишками. Так шли мы, и вдруг – затор. Говорят, впереди высадился немецкий десант и перерезал дорогу. Тут же откуда-то налетели самолеты, начали бомбить и расстреливать дорогу из пулеметов. Мы подались в лес. Куда идти? Вперед? А десант? Отошли по лесу от дороги с полкилометра, присели под кустом. Решили переждать бомбежку, начали играть в карты. Под грохот бомбежки. Объяснить это могу только молодостью.

В самый разгар игры над нашими головами раздался пронзительный свист бомбы. Он нарастал и нарастал, как будто ввинчивался в наши макушки. Наконец, через какие-то мгновения он и вовсе оглушил нас. Но взрыва мы не услышали. Вдруг стало тихо, только треснули ветки и посыпались листья. В нескольких метрах от нас стояла торчком, воткнувшись в землю, бомба. Мы быстро собрались и направились в сторону шоссе. То ли мы обошли десант, то ли он был уже уничтожен, то ли его вообще не выбрасывали. Снова зашагали вдоль шоссе, чтобы не сбиться с дороги.

Переночевали в поле, в сене. С утра двинулись дальше. Бомбить и обстреливать с воздуха стали чаще. Мы отбегали в сторону от дороги, в лес или кустарник, отсиживались там и потом продолжали путь. То и дело наталкивались на такие же группки московских школьников. Обменивались, как теперь говорят, информацией. Узнавали о первых жертвах, убитых и раненых ребятах. Похоже было, мы избежали опасности застрять в тылу наступающих острыми клиньями фашистских войск. Нам рассказывали, что многие группы школьников оказались в тылу у немцев. Возвращаясь на шоссе после очередной бомбежки, мы не раз видели ее страшные следы: разбитые и горящие машины, мертвецов и раненых. Я боялся близко подходить к ним. Дело в том, что уже около первого раненого, рядом с которым я случайно оказался, мне сделалось плохо. Молодой солдат был ранен в грудь. Он лежал на спине и стонал, зеленая гимнастерка потемнела от крови.

На смоленской дороге судьба вырвала меня из отрочества и бросила в суровый мир войны и взрослых людей. И побрел я в иную жизнь, по самой многострадальной дороге России. Кто только не осквернял ее тяжкой поступью захватчика! Татары, немцы, поляки, французы... И обильной русской кровью каждый раз смывалась эта скверна. Но одно дело читать о Смоленской дороге в книгах, другое – самому идти по ней, по прибитой кровью пыли. Идти в шестнадцать лет под надсадный хрип отступающих. Идти, задыхаясь не от усталости или страха (ни того, ни другого, повторяю, по молодости не испытывал), а от неописуемого удивления: что же это происходит?!

Не раз потом писали о нашей недостаточной готовности к войне (с точки зрения военной, технической, кадровой и т. п.), о наших просчетах. А как с моральным просчетом? Еще, наверное, хуже... И с тем большим величием проявилась по ходу войны главная сила, определившая ее исход – русский характер. Недаром Сталин вспомнил в своем выступлении третьего июля 1941 года о великих русских именах. Он обратился к ним как к спасительному талисману. А к народу, их породившему, он взывал как к «братьям и сестрам». Потом, как известно, ему пришлось вспомнить даже русскую православную церковь. Не она, конечно, внесла решающий вклад в нашу победу, но и без нее не обошлось.

...Не помню почему, словно по наитию, у дорожного указателя «Гжатск» (ныне Гагарин) мы свернули в сторону и скоро добрались до железнодорожной станции. Была уже ночь. Наткнулись на порожний товарный состав, отправлявшийся в Москву, забрались в пустой вагон. На рассвете были в Москве. На Белорусском вокзале к нашему составу устремились часовые, проверили вагоны, извлекли нас и отвели в комендатуру. На всех четверых у нас был один документ – ученический билет Бориса. Он не произвел впечатления на дежурного, и тот спросил наши телефоны. В этот утренний час наши домашние оказались дома. Переговорив с ними и записав телефоны, дежурный отпустил нас. Через несколько минут я был дома и узнал, какое это, оказывается, блаженство – принять ванну. А потом – ел, наверное, не меньше часа.

От войны мы пока ушли, а от бомб нет. Москву бомбили. Вскоре, когда волна воздушных нападений на столицу прошла, оказалось, что особых повреждений нанесено не было. А выглядели эти налеты не то чтобы страшно, но эффектно. В начале немцы увлекались «зажигалками». Думали, очевидно, спалить город. Но, по-моему, кроме Тишинского рынка, ничего более солидного не сожгли. В тот раз к центру Москвы прорвалось несколько самолетов. Бросали много «зажигалок». Штук шесть упало на площадь. Их потушили. С ними научились управляться быстро.

Где-то ухали и тяжелые бомбы, но не около нас. А в небе шарили десятки ярко-белых прожекторных лучей, освещая причудливые толстые «колбасы» – огромные надутые баллоны, по идее служившие преградой на пути вражеских самолетов. Время от времени белый луч вдруг выхватывал из черно-синего неба самолет, и тут же несколько лучей скрещивались на нем и уже не выпускали обратно в темноту. К этому скрещению устремлялись цветные трассы пуль, а вокруг него рвались снаряды. Вся эта какофония звуков и феерия красок дополнялись тем, что немцы бросали на город осветительные ракеты.

Когда мы вернулись с берегов Днепра, то сразу же направились в школу, где преподаватель физкультуры Ефим Михайлович Новиков зачислил нас в отряд противовоздушной обороны. Жили мы все рядом со школой и должны были по тревоге бежать туда и пулей подниматься на крышу. Несколько ночей просидели мы, когда на крыше, когда на чердаке, в зависимости от погоды. Одна тяжелая бомба прошила насквозь подъезд многоэтажного дома метрах в ста от нас. Говорили, что погибло человек тридцать. «Зажигалок» на нашу крышу не падало, их вообще стали бросать меньше, перешли на бомбы, убедившись, что город не спалишь.

Снова где-то ухали бомбы, громыхали зенитки, трещали зенитные пулеметы... И вдруг раздался такой же вой, что и на шоссе, на Смоленщине. Он так же стремительно нарастал, но тишиной не оборвался. Разодрав уши, вой потонул в грохоте взрыва и скрежете железной крыши. Похоже, что она приподнялась и снова опустилась на прежнее место. Страшная пыль, поднявшаяся с чердачного пола, закрыла от нас все и мгновенно забила горло, нос и глаза, Мы оглохли и ничего не могли разглядеть. Показалось, что здание качнулось. Но мы никуда не упали. Не знаю, сколько секунд прошло до того момента, когда мы сделали первый шаг к выходу с чердака. Пробирались наощупь.

Только начали двигаться, обнаружили, что дворник ранен в голову. Остальные уцелели. Подхватили его под руки и стали нести. Труднее всего было на лестнице, она качалась. За перила уже не схватишься. Пробирались по стенке, а она вся пошла трещинами. Кое-как спустились. Бомбой оторвало угол нашей школы, а около стены, на заднем дворе, образовалась большая воронка.

Наступила осень 1941-го. На крыше полуразрушенной школы дежурить было уже невозможно. Я пошел в военкомат. Жизнь была трагична и стремительна. Фронт неудержимо надвигался на Москву. К середине октября 1941-го немцы на западном направлении вышли на ближайшие подступы к столице.

В те дни я был, наверное, одним из самых беззаботных и счастливых москвичей, потому что только-только начал ходить в новенькой, с иголочки, военно-морской форме. Стал краснофлотцем. Встретил в ней и 16 октября – самый трудный день в истории Москвы после осени 1812 года. Радио сообщило, что положение под Москвой значительно ухудшилось. Немцы вплотную подошли к Химкам. Сейчас на этом рубеже стоит монумент в виде гигантских противотанковых «ежей». Мне пришлось в тот день идти пешком через всю Москву. В первый и последний раз за годы войны город кое-где поддался панике. Не работало метро, во многих магазинах продукты не продавались, а раздавались или растаскивались, тысячи жителей устремились к магистралям, ведущим на восток.

А через несколько часов я уже ехал в военном эшелоне, в товарном вагоне, набитом до предела такими же юнцами, как и я. Через открытую дверь вагона было видно, как на окраинах города москвичи строили баррикады, прямо на улицах устанавливали противотанковые «ежи». В те дни можно было прочитать в «Вечерней Москве» большую статью, которая называлась «Уличные бои».

В 1988 году я опубликовал в «Огоньке» воспоминания, в которых говорилось о судьбе подростков, юношей и девушек, работавших в начале войны на строительстве оборонительных укреплений вдоль линии фронта, и получил много откликов от участников этой эпопеи. Главная мысль большинства писем: почему никогда не пишут и не вспоминают об этих людях? А память о них так же трагична и священна, как и о миллионах других бойцов фронта и тыла. Один только пример, несколько строк из большого письма, полученного мною:
«Я родилась в 1926 году, до войны мы жили в г. Солнечногорске Московской области, по ул. Рабочей, 12. Училась в 1-й городской школе. Когда была объявлена война, был брошен клич: «Все комсомольцы на уборку урожая в Брянскую область!» Я тогда еще не была комсомолкой. Но комсомольцами были моя двоюродная сестра и подружка. Могла ли я от них отстать?..

Нас выгрузили на ст. Жуковка, и пешком мы добирались до деревни Елисеевичи, это где-то за 60 км. Когда мы приехали в Жуковку, местные жители, увидев нас, почему-то плакали, оказалось, что их дети были вывезены на уборку урожая в Московскую область... Первую неделю мы убирали хлеб серпами, вязали снопы... А еще через несколько дней мы начали рыть противотанковые сооружения... Несколько раз нас бомбили, были и жертвы...

Потом выучили нас на сандружинниц, и мы погружали раненых в товарные вагоны и сопровождали их до Москвы. Ломали ветки деревьев, устилали ими пол вагонов и на них клали раненых... Все это надо было делать быстро, ибо уже бомбили сутками и обстреливали... Если были умирающие, мы должны были сообщать командованию, которое ехало в последнем вагоне эшелона. Приходил, видимо, врач, констатировал смерть, собирал жетоны с адресами. Мы плакали, ведь в армии были наши отцы, братья. Врач нам объясняла безвыходность положения.

Когда бомбили, поезд останавливался, все должны были покинуть эшелон и прятаться в садах, лесах, канавах... Разбомбило вагон, где было все командование эшелона... Дочери нашего аптекаря, 1926 года рождения, оторвало обе ноги, почти что по пах... Уже я не плакала, отупела до последней степени... Ранило осколком в бедро. Зашивать некогда было, крепко затянули тряпками от рубашки...

Домой вернулись вдвоем с Лидой Лаврентьевой, тоже из нашей школы, Еще через несколько месяцев вернулись моя сестра и подружка, которые и сейчас живы. И это все от 600 комсомольцев. Не вернулись и учителя нашей школы, которые нас учили и разделяли наши трудности вдали от дома... Кто мы – дети войны? Участники ее? Жертвы? Наверное, и то, и другое. Надо написать книгу, которую посвятить всем девушкам и юношам, детям, погибшим в Великую Отечественную. Из нашего класса остался только один мальчик, и тот умер от рака... Перечитала, извините за исправления, но переписывать не стала, когда кончила письмо, мне стало худо. Пережить еще раз все? Не могу. Извините.
Е.А. Рубан. 2.06.88».

Итак, осталось в живых четверо из шестисот. Числятся ли эти погибшие в жертвах войны? Едва ли... Говорят, что от мужской половины поколения 20-25-х годов осталось после войны только несколько процентов. А сейчас сколько? Будто их и не было. Но они были. И была вокруг них тогдашняя жизнь. Вынуть ее из истории и выбросить нельзя. Без нее нет настоящего и нет будущего, которые вырастают только из прошлого. При этом радость уходит с ушедшими, а горе, если оно не высказано и не оплакано, проступает родимым пятном в будущем.


В. Николаев "Война наступает на юность"
Из книги «Живая память, 1941-1942», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 1, с. 59-69.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог