Сталинский фаворит



"Путь небывалый, кремнистый
Отдан дням грозовым.
Вечная память павшим чекистам!
Их подвиг – пример живым."

А. Прокофьев

Питовранов Е.П.

Автору этих строк, только что поступившему на 1-й факультет (военная контрразведка) Высшей школы КГБ при СМ СССР, в начале шестидесятых годов довелось познакомиться, встречаться и общаться с интересной личностью. Ею был начальник этого высшего учебного заведения в системе госбезопасности страны – генерал-лейтенант Евгений Петрович Питовранов. Как говорили тогда преподаватели, – легендарная личность в органах!

Среди слушателей и преподавателей школы после его назначения на должность прошел слух, что он был любимцем Сталина и при нем же «сидел». Поэтому не случайно планка повышенного интереса к такому человеку поднималась все выше и выше с типичным вопросом, – где он служил и за что сидел? В то время, когда власти пытались засекретить все и вся, трудно было найти материалы о генерале. Пройдут годы, прежде чем удастся по крупицам собрать материалы и в них найти ответ на этот мучивший автора вопрос…


***


Активно участвуя в культурной и спортивно-массовой работе Высшей школы (редактор стенной газеты 1-го факультета, руководитель гимнастической секции, если память не изменяет – 25 спортивного коллектива «Динамо» – всего чекистского ВУЗа), автору довелось ближе познакомиться с генералом. Он уважал искусство и спорт, часто собирая активистов на собеседования. Однажды был организован концерт художественной самодеятельности силами преподавательско-слушательского состава. Автор читал свои стихи. После концерта Питовранов собрал «артистов», поблагодарил за активность и заметил:
– Чекисту нужно обогащать себя различными знаниями, не тушеваться перед аудиторией, тренировать память, больше читать. Знание – это то, что наиболее существенным образом возвышает одного человека над другим. Для вас, будущих оперативных работников, которым придется работать с людьми, знание – орудие, а не цель. Так что – дерзайте, и победа обязательно придет!

Помнится, на этой встрече он вручил призы. Автору этих строк подарил антологию картин «Третьяковская галерея» с надписью «За активное участие в культурно-массовой жизни Высшей школы КГБ» и в конце поставил свою продолговатую подпись, исполненную мелким почерком. Мы очень уважали Евгения Петровича. От него исходила какая-то аура спокойствия и уверенности. Иногда он участвовал в приеме экзаменов по специальным дисциплинам, но его присутствие на таких ответственных для слушателей мероприятиях не волновало, а скорее успокаивало. Знали – он объективный арбитр.

В 1966 году Питовранов Е.П. был уволен в запас. С этого времени автору хотелось собрать материалы и написать о нем хотя бы небольшой очерк. Многое он узнал о жизни и службе генерала, – от фаворита до смертника, чекиста от Бога, – из уст таких рассказчиков, как Железников Н.И, Воробьев Н.А., Соловьев А.К. и других его сослуживцев разного времени, а потом из кое-каких публикаций. Много автор почерпнул, служа (более 20 лет) в Центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР.

Итак, родился Питовранов Евгений Петрович в 1915 году в селе Князевка Петровского уезда Саратовской губернии. Мать была учительница, отец – священник. Этапы учебы и работы – после семилетки ФЗУ в Саратове, токарь, дежурный по станции, студент Московского института инженеров транспорта (МИИТ) и с четвертого курса в 1938 году был взят на службу в органы госбезопасности. Это был период, когда ежовский вал репрессий уже отхлынул. После стажировки в центральном аппарате НКВД в качестве оперуполномоченного 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР в конце 1938 года лейтенант госбезопасности Питовранов был направлен в Горький.

Первую заявку на порядочность личности Питовранов проявил сразу же после его назначения на должность исполняющего обязанности начальника отдела 3-го отдела госбезопасности областного управления НКВД по Горьковской области. Узнав, что его предшественник, много лет руководивший этим подразделением, арестован как «враг народа» и сидит в следственном изоляторе управления, молодой чекист решил переговорить с ним. Начальника управления он убедил в целесообразности этой беседы. Спустя десятилетия по этому поводу Питовранов напишет:

«Тогда, уже на первой встрече с подследственным коллегой, я понял, насколько уязвим сам чекист, всегда по долгу и характеру своей службы находящийся на самом острие политического противоборства, или, как тогда определяли, «классовой борьбы». Тот или иной его ход, практически любое действие, продиктованное конкретными обстоятельствами, могло, да и сейчас может, трактоваться очень произвольно, и нередко – в угоду политической или служебной конъюнктуре. Долгий разговор, проходивший, как того требовала процедура, в присутствии следователя, меня убедил не только в полной его невиновности, но, наоборот, – в глубоком осознании своего служебного долга, творческом отношении к делу и в святой вере в коммунистическую идею».

По результатам беседы Евгений Петрович составил глубоко аргументированную Докладную записку на имя начальника управления и добился прекращения следствия по очередному «врагу народа». Заключенного освободили, отправили в отставку, и он дожил до глубокой старости благодаря честности, смелости и порядочности молодого лейтенанта госбезопасности. Потом была война, заставшая Питовранова в Горьком. Там он вскоре возглавил областное управление НКВД. Затем на аналогичных должностях служил в Кировской и Куйбышевской областях. Именно в это время он работал в тесном контакте с подразделениями военной контрразведки. В первую очередь по обезвреживанию тыла Красной Армии от вражеской агентуры. Об этом периоде своей деятельности он честно напишет: «За всю войну ни одного выходного дня. И почти ежедневно – острые, рискованные, часто головоломные, но требующие безотлагательного решения военно-чекистские задачи.

Диапазон наших обязанностей был чрезвычайно широким и многоплановым: подготовка и заброска в немецкие тылы диверсионно-разведывательных групп и борьба с вражескими диверсантами на нашей территории, контрразведывательное обеспечение бесперебойной работы оборонных предприятий и транспорта, выявление и ликвидация агентуры противника, забрасывавшейся в массовом порядке, борьба с бандитизмом, представлявшим в годы войны особую опасность. Пришлось изрядно побродить и по Кировским, и по Вологодским лесам в поисках диверсионных баз и радиоцентров. Свои операции на вражеской территории часто решали совместно с Пантелеймоном Пономаренко, начальником Центрального штаба партизанского движения, и непосредственно с партизанскими командирами Орловским, Ваупшасовым, Медведевым и другими. Довелось встречаться и с легендарным Кузнецовым – обер-лейтенантом Паулем Зибертом...»

Как-то при встрече с Андреем Кузьмичом Соловьевым автор поинтересовался у него, хорошо знавшего многие перипетии служебной деятельности Питовранова Е.П., как он попал в сталинские фавориты, а потом вдруг оказался арестованным. Соловьев рассказал, что впервые Сталин обратил внимание на молодого генерал-майора Питовранова в 1943 году. Дело в том, что в один из мрачных осенних дней нарком госбезопасности Всеволод Меркулов докладывал Верховному Главнокомандующему об одном ЧП. В США под воздействием вражеской пропаганды «союзников» попросил политическое убежище один из советских военпредов полковник Кравченко.

Сталин задал Меркулову вопрос:
– Почему наши граждане чаще поддаются шантажу? А может, потому, что оперативники «союзников» более качественно могут агитировать? Назовите факты обратного, когда ваши работники склонили какого-то высокопоставленного клерка изменить своей родине и попросить у нас убежище. Меркулов стушевался, потому что у него в памяти за последнее время не было примеров подобных операций.
– Будем искать кандидатов, – виновато ответил он.
– Ищите, – с ухмылкой согласился Сталин и добавил: – Ладно, идите...

Прибыв на Лубянку, генерал Меркулов пригласил начальников разведки и контрразведки ГБ и задал им тот же вопрос, который получил от вождя в Кремле. Генералы Павел Фитин и Петр Федоров тоже скромно промолчали. Надежда в этом щекотливом вопросе возлагалась на периферийные органы и, в частности, на Куйбышев, где было много иностранцев. По существу, этот город был второй столицей страны. Именно в этом городе находились почти все дипломатические миссии иностранных государств.

А Питовранов к этому времени возглавлял там областное управление НКГБ. Его вызвали в Москву, и оказалось, что он в состоянии решить эту задачу. У него имелось до десятка наработок – агентов из числа иностранцев и кандидатов на вербовку. Одного из них он назвал и заверил, что попробует его склонить к невозвращению на родину. Им оказался английский журналист, редактор газеты «Британский союзник», что вскоре и было сделано. Англичанин после выпитого «ведра «Столичной» с бодуна написал заявление о том, что он разочаровался в капитализме и попросит политическое убежище в Советском Союзе. Меркулов тут же побежал в Кремль и доложил о победе Сталину. – Кто конкретно осуществил эту операцию? – спросил вождь.
– Генерал-майор Питовранов... Начальник НКГБ по Куйбышевской области.
– Гм... какая интересная фамилия!
А у Сталина была хорошая память на фамилии. Он в своем мозгу мог годами цепко держать имена героев и антигероев...

Второй эпизод, который свел Питовранова со Сталиным, подробно описан Киселевым А.В. в книге «Сталинский фаворит с Лубянки». После разгрома немцев под Сталинградом и на Курской дуге, когда исход войны уже не вызывал сомнений, Москва заметно ожила. Заработали театры, крупные магазины и рестораны, загудела работа на приостановленных промышленных предприятиях, возвращались из Куйбышева в столицу дипломатические миссии. С ними в Центр был откомандирован и Питовранов. Ему предстояла личная передача московскому руководству наиболее значимых оперативных наработок среди дипломатов, полученных куйбышевскими чекистами за последние годы.

Поздно вечером раздался звонок из приемной Меркулова – дежурный помощник наркома велел срочно прибыть к нему. В «предбаннике» наркома собрались почти все руководители безопасности: заместители Абакумов, Кобулов, Завенягин, Серов, начальники основных оперативных управлений Федотов, Фитин, Судоплатов и другие. Собравшиеся недоуменно пожимали плечами, пытались предугадать причину спешного вызова, чтобы хоть немного собраться с мыслями. Пригласив всех в кабинет, нарком с заметной тревогой в голосе известил, что всех их срочно собирают у Сталина. По полученной им очень скупой информации, инициатива совещания исходит от Молотова...
– И ты тоже, – Меркулов обратился к Питовранову, – возможно, какие-нибудь жалобы остались у них еще по Куйбышеву.

И вот руководители госбезопасности в Кремле. Сталин выглядел удрученным и разгневанным, говорил против обыкновения громко и резко. Его расстроило направленное в МИД СССР представление американского посла Гарримана, подкрепленное официальным протестом госдепартамента США, из которого следовало, что после возвращения из Куйбышева «персонал посольства обнаружил в ряде служебных и жилых помещений, включая личную резиденцию посла «Спасо-Хауз», несколько подслушивающих устройств, что серьезно противоречит нормам международных отношений вообще и характеру союзнических советско-американских отношений, скрепленных совместной борьбой против нацизма, в частности».

Американцы, схватив, что называется, русских за руку, с нетерпением и очевидным злорадством ждали официальной реакции советского правительства.
– С теми сапожниками, кто еще не научился как следует работать, мы разберемся позже, – нервно закончил краткое вступление Сталин, – а сейчас следует решить, какую принципиальную позицию нам следует занять. Считал бы правильным особо не расшаркиваться перед американцами – это выглядело бы по меньшей мере глупо, а спокойно и, главное, убедительно изложить нашу версию... Прошу всех подумать, жду предложений.

Нависла тяжелая, давящая тишина, беспощадно быстро летело время... Сталин ждал ответа. Он то и дело ходил по ковровой дорожке кабинета, держа в руке уже потухшую трубку. Прошло пять, десять, пятнадцать минут. У всех сидящих великанов ГБ не находилось варианта ответа американцам. И... вдруг Верховный услышал за спиной робкое, но, очевидно, спасительное для всех:
– Разрешите, товарищ Сталин? Поднялся самый молодой генерал, сидевший в глубине, за спинами более высокого руководства. Сталин удивленно поднял брови:
– Да, говорите, мы вас слушаем. Представьтесь, пожалуйста.
– Генерал-майор Питовранов.
– Докладывайте...
– Товарищ Сталин, Москву, понятно, мы никогда бы противнику не отдали. Но война есть война и, вообще говоря, могло бы произойти всякое. Кутузов, сдав французам Москву, – она, правда, уже не была российской столицей, но все же, – принеся ее в жертву, блестяще выиграл всю кампанию, разгромив сильнейшую армию мира... Сталин подошел ближе. Генерал продолжал:
– Это, товарищи я говорю не вам, – мы все хорошо знаем нашу историю, – а как аргумент для американских оппонентов.

Так вот, мы вроде бы тоже не исключали возможной сдачи Москвы по чисто тактическим соображениям. И на период ее временной оккупации подготовили для противника некоторые сюрпризы. В частности, много домов заминировали, а в некоторых, где, по нашим предположениям, могли бы разместиться высокопоставленные немецкие чины, установили подслушивающие устройства. Понятно, для того, чтобы наши подпольщики могли получать важную информацию. Так, по-моему, могла бы выглядеть основная идея нашей позиции...

Питовранов при докладе прямо глядел в глаза Сталину, а потом взглянул на ряды собравшегося начальства. Они молчали, но тоже пожирали взглядами вождя.
– Ну что ж, предложение дельное, интересное, но не до конца продуманное. Почему же мы все-таки, не оставив немцам Москву, сами потом не сняли эти устройства... жучки?

Теперь все головы, как по команде, повернулись к докладчику. Он не заставил себя долго ждать:
– Сами не сняли по простой причине – выполнявшие эту работу специалисты давно ушли в действующую армию, на передовую. Кроме них, в эти дела никто не посвящался – таковы общие и известные, видимо, американцам требования конспирации. За прошедшие три года некоторые погибли, другие воюют. Вот закончим войну и будем устранять все ее следы... А сейчас какие могут быть к нам претензии? Ведь эти устройства мы никогда так и не использовали, – он лукаво улыбнулся... – доказать обратное вряд ли возможно.

Едва заметная улыбка скользнула по лицу Сталина... На следующий день министр иностранных дел Вячеслав Молотов принял посла Гарримана и вручил ему ответ советской стороны. Инцидент был исчерпан.


***


Активное участие наш герой принимал в радиоиграх «Семен», «Друзья», «Монастырь» и «Березино», проводимых совместно с военной контрразведкой «СМЕРШ» 4-м управлением НКГБ с использованием негласных источников. Такими людьми под различными псевдонимами были С. Калабалин, И. Коцарев, Н. Палладий, А. Демьянов, Р. Фишер и другие.

Они внедрялись в разведшколы противника и сигнализировали о конкретной агентуре, готовящейся или заброшенной в наш тыл. Принимались абверовские курьеры со снаряжением и планами диверсионно-террористических действий. За время проведения этих радиоигр через линию фронта и на парашютах с неба в руки чекистов попало более ста агентов. Некоторые, очутившись на советской территории, сразу же, не приступая к выполнению заданий, приходили в органы военной контрразведки. Большая часть «прозревших» использовалась чекистами в оперативных играх. Кроме того, через них неприятелю доводилась дезинформация, помогающая решать войскам даже фронтовые задачи. Вот один из примеров.

«Дезинформация порой имела стратегическое значение, – как писал Павел Судоплатов. – Так, 4 ноября 1942 года «Гейне» – «Макс» (А. Демьянов.) сообщил, что Красная Армия нанесет немцам удар 15 ноября не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом. Немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью.

Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену – в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. В своих мемуарах он признает, что исход этой наступательной операции был неудовлетворительным. Но он так никогда и не узнал (а, может, знал?), что немцы были предупреждены о нашем наступлении на Ржевском направлении, поэтому бросили туда такое количество войск. Вот она, цена несогласованных действий военного командования и контрразведки, а может, полного их игнорирования высоким военачальником. Дезинформация «Гейне» – «Макса», как следует из воспоминаний Гелена, способствовала также тому, что немцы неоднократно переносили сроки наступления на Курской дуге, а это было на руку Красной Армии».


***


В начале победного 1945 года Сталин дал указание Меркулову, которого считал выдвиженцем и протеже Берии, находившегося к этому времени в немилости к вождю, осуществить в органах безопасности структурную перестройку. Нарком ГБ как завистник бурного роста молодого генерала начал с того, что решил кадровый вопрос начать с отправления Питовранова подальше от себя, предложив ему должность министра госбезопасности Узбекистана. На представлении его вождю Сталин понял идею Меркулова и спросил наркома:
– А не слишком ли далеко вы отправляете его за опытом. Я думал, вы будете держать его рядышком, возле себя. Ну да, ладно, – отправляйте...

Так генерал Питовранов оказался в Узбекистане – постигать тонкости мусульманской догматики и исламского фундаментализма. Но недолго – в 1946 году образовалось МГБ. Возглавить его Сталин поручил Абакумову B.C., а первым заместителем к нему по совместительству — начальником Второго Главного управления контрразведки страны стал Питовранов Е.П. И здесь зависть не обошла стороной скромного генерала. Министр госбезопасности начал страдать – печалиться о благополучии молодого заместителя. Кто-то из великих сказал: зависть не умеет таиться. Она обвиняет и осуждает без доказательств, раздувает недостатки, возводит в преступление незначительную ошибку. Она с тупой яростью накидывается на самые неоспоримые достоинства.

Сталин это заметил сразу. Абакумов ревностно наблюдал за стремительным карьерным ростом своего первого заместителя. Держал, как говорится, его «на дистанции». Сработала известная система «противовесов», которой не раз пользовался и сам вождь. А потом начались будни начальника советской контрразведки... Конец сороковых и начало пятидесятых были годами активизации недобитых националистических бандформирований на территориях Западной Украины и в Прибалтике. Молодой начальник контрразведки понимал, что личный пример — венец воспитательной работы. Приходилось самому участвовать в опасных оперативных мероприятиях, находясь на острие конкретных чекистско-войсковых операций.

Одним из примеров было его личное участие в перевербовке матерого латышского националиста, одного из руководителей подпольной организации «Даугавас ванаги» – «Двинские соколы», бывшего курсанта и выпускника немецкой разведшколы в г. Резекне Гунарда Езерше – «Корня». После подрыва двух воинских эшелонов с большим количеством жертв Питовранов, по согласованию с Абакумовым, сам занялся расследованием этого ЧП. Он срочно вылетел в Ригу и на месте с латышскими чекистами установил многие интересные обстоятельства в поведении проверяемого и круг лиц, возможно, причастных к преступлению. «Корень» был в числе подозреваемых. Через его близкую связь «Линду», с которой беседовал сам Питовранов, вышли на объект оперативного интереса и решили провести с ним встречу. Кроме того, «Линда» сообщила, что у Езерше есть немецкая радиостанция, по которой он держал связь после войны с американцами. Из-за нее руководство «Лесных братьев» стало подозревать о его работе на советские органы ГБ, поэтому он и скрылся от них.

А зацепкой для беседы служила информация, что Гунард сильно обеспокоен судьбой семьи – матери, жены и двух детей – Эльзы и Пятраса, депортированных недавно куда-то в Сибирь. Но он понимал, что за совершенные преступления его ждет «вышка». Через «Линду» довели до него информацию, что с ним хочет встретиться сам начальник контрразведки страны. Загнанный в угол Езерше согласился, но поставил условие, – встреча должна пройти в темное время суток в заброшенной рыбацкой избушке на длинной песчаной косе. Один на один. Все подходы к избушке просматривались на несколько километров. Организовать засаду было невозможно, – на снегу четко отпечатывались любые следы. Коллеги выражали обоснованное сомнение в целесообразности встречи – риск казался неадекватным, так как Гунарду терять нечего и он может повести себя непредсказуемо. Но это не остановило контрразведчика, верившего в успех именно личной встречи.

Со слов уже упоминаемого Киселева А.В., по условиям встречи, на расстоянии примерно в 200-300 метров от избушки Питовранов должен на короткое время «мигнуть» фонариком. Ответное «мигание» будет означать, что его партнер уже на месте. Однако ответного «мигания» не последовало, приближаться к избушке дальше не имело смысла. Но только Евгений Петрович развернулся, как краем глаза засек «мигание» не из домика, а из-под штабеля старых лодок, лежащих поблизости. Продолжил движение. Приблизившись метров на пятьдесят, крикнул: «Я без оружия, прошу выбросить твое, но так, чтобы я видел!»

Из-под лодки высунулась рука с каким-то предметом, завернутым в шерстяной шарф.
– Вылазь, Гунард! Я к тебе с важным делом, пошли в дом, потолкуем. Привез тебе привет от Эльзы и Пятраса, они уже совсем большие. И мать, и жена тоже здоровы, у меня есть их адрес. – Питовранов говорил беспрерывно, чтобы хоть немного сковать серьезного оппонента, да и самому подавить собственное волнение. – Ты видишь, я пришел один. А ты? Я могу быть уверен, что никого с тобой нет? Иначе никакого разговора у нас не получится.
– Один я, один, не бойся. Ты сам зачем пришел? А где комиссар? – «Корень» неторопливо вылез из-под завала, – мне сказали, что самый главный придет. Или ты на разведку вышел?
– Давай зайдем в дом и там поговорим.

Питовранов вынул служебное удостоверение, протянул Гунарду: «Читай! Генерал-майор, начальник Главного управления...» Но тот смотрел не на удостоверение, а на самого пришельца – не верил, что его ровесник может быть уже генералом и командовать всей контрразведкой огромной страны.
– Времени у нас немного, давай только о главном. О семье и твоих личных делах поговорим позже.

Получив заверение в готовности обсуждать любые вопросы, Питовранов заметил, что, хотя обо всех «подвигах» собеседника хорошо известно, мы считаем, что у него остается возможность активно потрудиться на благо собственных детей, их нормального будущего. Нам также известно, что, с одной стороны, его разыскивает советская контрразведка и, естественно, рано или поздно, но непременно найдет, а с другой – на него охотятся «Ванаги». И его поимка – дело недолгого времени. Кроме того, наша Служба уже давно «читает» всю его радиопереписку с американской военной разведкой, мы знаем, как ловко он ее обманывает. Так что ожидать и от нее какой-либо помощи ему уже не следует.

Питовранов предложил ему самому прийти к «Ванагам» «с повинной», рассказать им о наличии радиосвязи с американцами, что их непременно заинтересует и снимет с него подозрения о связи с русскими, сообщить им, что американцы обещали «в ближайшее время подбросить оружие и денег и даже при благоприятных условиях прислать связника». Последующие радиосеансы проводить по имеющемуся расписанию и тем же шифром. Обо всех изменениях заранее оповещать нас через «Линду».

Взамен Питовранов гарантировал сохранить ему жизнь (при любом решении суда) и через месяц-два возвратить семью на прежнее вместо жительства, или, если это будет подозрительно, в любое другое указанное им место. «Корню» запрещалось участие в диверсионных и террористических мероприятиях, а упреждающая информация должна направляться по условленным каналам. С этого момента «Корень» перестал существовать, появился «Пятрас» – по имени любимого сына. «Даугавас ванаги» имели свой канал радиосвязи с американской военной разведкой и, получив от нее подтверждение агентурных отношений с «Корнем», успокоились.

Что же касается новой ипостаси Гунарда – «Пятраса», то через «Линду» он регулярно передавал оперативно значимые материалы, позволившие предотвратить десятки бандитских вылазок. Он очень старался, чтобы искупить свою вину, чтобы когда-нибудь снова вернуться к своей семье. Однако судьба к агенту повернулась спиной – в 1951 году, переправляясь по морскому каналу в Швецию, он погиб, – во время шторма выпал из быстроходной лодки. Балтика стала его могилой.


***


Со слов участника войны, военного контрразведчика полковника в отставке Соловьева А.К., хорошо знавшего жизненные вехи Питовранова Е.П., – в 1951 году «фаворита Сталина» арестовали. Следователь-авантюрист Рюмин «пришил» ему дела «преступлений» МГБ во главе с Абакумовым B.C. В «Матросскую тишину» были посажены генералы Абакумов, Селивановский, Райхман, Белкин, Эйтингон, а Питовранова же препроводили в одиночную камеру на Лубянке. Если первым сидельцам предъявили обвинение в убийстве Михоэлса, фабрикации «Ленинградского дела» и «Дела врачей», то Питовранову Рюмин «наскреб» ахинею. Он обвинялся ни много ни мало «в практической бездеятельности по выявлению сотрудников нелегальной разведки Великобритании МИ-6 и их агентуры на территории Советского Союза».

Признательные показания на себя и своих коллег Рюмин выбивал у чекиста разными способами, в том числе с применением изощренных пыток. Но Питовранов вел себя стойко, с подчеркнутым достоинством, не опорочив ложью ни одного из своих коллег. После этого его стали бить следователи Рюмин и Коняхин еще сильнее. И вот однажды своим палачам он сказала:
– Хватит издеваться, давайте бумагу и ручку, – я напишу... Только не беспокойте, надо собраться с мыслями.
Следователи приободрились.
– «Потек» Пит, – пренебрежительно заметил Рюмин.
– Не «потек» сегодня, это случилось бы завтра. Он уже на издыхании, – услужливо заметил подчиненный Коняхин.
Через три дня Евгения Петровича снова пригласили на допрос.
– Что это? – вскричал Рюмин.
– Письмо товарищу Сталину...
– О чем?
– Мои мысли по ряду актуальных проблем контрразведывательной деятельности МГБ, – гордо с твердостью в голосе проговорил уставший от побоев арестант...
Рюмин похолодел, потом его бросило в жар, – он понимал, что такой документ он не сможет утаить или уничтожить...

В декабре 1952 года Питовранов был освобожден, а после встречи со Сталиным – назначен руководителем внешней разведки в лице Первого Главного управления МГБ. После смерти Сталина МГБ и МВД объединили снова. Берия стал министром большого МВД. У него были три зама: по МВД – С. Круглов, по МГБ – И. Серов и по общим вопросам – Б. Кобулов. Питовранова назначили замом к Серову. После ареста Берии и событий в Берлине летом 1953 года Питовранова направили уполномоченным МГБ в ГДР.

В 1957 году он возвратился в Москву, побывал советником правительства КНР по вопросам безопасности, а потом был назначен начальником Высшей школы КГБ. Началась хрущевская «перетряска» органов – зрелые, опытные кадры были не нужны, от них почему-то избавлялись. В 1965 году генерал-лейтенанту Питовранову Е.П. исполнилось 50 лет и ему новое руководство с Лубянки объявило, что на следующий год он будет уволен.

Автор был свидетелем прощального вечера в 1966 году. Высшая школа торжественно провожала на пенсию молодого генерала. Некоторые женщины-преподаватели плакали. Мужики катали желваки и недобрым словом поминали кабинетное, никогда, может быть, не рисковавшее, чиновничество. Это была месть недоброжелателей за ум, порядочность и деловитость Евгения Петровича. Потом он скажет: «Тогда впервые в жизни я почувствовал, как сильно может болеть сердце. Трудно было скрывать от друзей опустошающее и в чем-то схожее с тюремным заключением чувство безысходности». О дальнейших путях Питовранова на гражданке – это уже другая тема.


Рассказ (с сокращениями) из книги Терещенко А.С. "Невидимый фронт. Военные контрразведчики в бою"
, М., «Яуза», «Эксмо», 2013 г., с. 127-143.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог