Тревожное счастье



"На час запомнив имена, –
Здесь память долгой не бывает, –
Мужчины говорят: «Война...» –
И наспех женщин обнимают."

К. Симонов

Впервые о драматической судьбе военного контрразведчика генерал-майора Шурепова Александра Алексеевича и его супруги Александры Федоровны мне рассказал участник Великой Отечественной войны, армейский чекист Геннадий Петрович Лысаков. Он кратко изложил то, что ему стало известно в начале 70-х годов со слов одного из сослуживцев Шурепова. Потом со мной поделился воспоминаниями о контрразведчике генерал-майор Дунаевский В.П., написавший о нелегкой лично-семейной судьбе Шурепова очерк.

Александр и Александра были спортсменами всесоюзного значения. Впервые встретились на сборах в Пятигорске. Он завершал учебу в Горьковском строительном институте, она – в пединституте города Ростова-на-Дону. Молодые полюбили друг друга. Скоро сыграли свадьбу, а потом появились дети – две дочери: Галя в 1939-м и Наташа в 1940 году. Вместо строителя Шурепов становится сотрудником органов военной контрразведки. Образованного, физически развитого, общительного инженера не могли обойти стороной органы госбезопасности. Начал службу Александр в военной контрразведке глухого приграничного гарнизона небольшого литовского городка Вилкавишкис.

Здесь была особая оперативная обстановка – активизировались националистические элементы с профашистской ориентацией. Одни организовывали глубоко законспирированное подполье, другие, более радикальные элементы, сбивались в банды и с оружием уходили в леса. Именно поэтому семейное счастье общения разрывалось срочными и порой длительными командировками. Детей приходилось видеть накоротке или спящими. Гарнизон жил ожиданием войны. Многие офицеры разделяли мнение ветеранов, – Германия готовится воевать на Востоке, а это значит, против своего главного противника в лице СССР. Но для Александра тупое ожидание войны было неприемлемо. Он активничал на службе, не забывая физически готовить и себя к предстоящим битвам на зримых и незримых фронтах будущих баталий. Сразу же по приезде на новое место службы он соорудил перекладину и шведскую лестницу. Утреннюю зарядку начинал с пробежек, а заканчивал гимнастическими снарядами. Не забывал он гантели, гири и мячи.

Однажды он с женой и дочерьми собрались отдохнуть на поляне. Жена увидела, как в вещмешок Александр аккуратно укладывал детские игрушки, мяч, бутылки с водой и... пистолет.
– Зачем? – осторожно спросила она.
– На всякий случай – я вас должен защитить как мужчина, – как муж и отец…

С началом Второй мировой войны, развязанной фашистской Германией, осмелели литовские коллаборационисты. Почти все население Литвы ждало страшного слова – война и... прихода немцев. Александр собранный «тревожный» чемодан перенес из квартиры в свой рабочий кабинет. Разведка противника стала активнее и жестче работать среди лиц, ослепленных националистической злобой и опьяненных антисоветским угаром. Агентура свидетельствовала, – Гитлер подтягивает к границам Советского Союза войска – танки, артиллерию, строит рокады и полевые аэродромы. Часто Александра, словно упрекая власть, задавала мужу нелепые для возможного точного ответа вопросы, хотя в них и была глубокая логика.
– Сашок, почему в нарушение обоюдной договоренности немцы практически идут на провокации, а мы молчим. Гарнизон не укрепляем, запрещаем говорить о том, что может обернуться трагедией?

Александр на такие острые вопросы отвечал односложно – нужно проявлять выдержанность для того, чтобы успеть перевооружить армию. Вот что для нас сегодня главное. В начале мая Александра Федоровна спросила откровенно, напрямую мужа:
– Саша, может, мне с детьми уехать в Вильнюс, немцы совсем близко, а в том, что они нападут, нет никаких сомнений?
– Милая моя, ты говоришь о самостоятельном отъезде, но ведь никто пока не уезжает. Как после этого, если такое случится, я буду смотреть товарищам в глаза? Отправить всех – командование успеет!
– Все, я поняла!
Больше она никогда не задавала подобного вопроса.


***


В ночь на 22 июня 1941 года Александр Шурепов из-за сложившихся непредвиденных обстоятельств не смог попасть домой, а Александра, в ожидании мужа, не раздеваясь, прилегла на диван и тут же уснула... Разбудил ее и детей разрыв упавшего снаряда рядом с домом. «Война... вот оно, ее лицо. Значит, фашисты обманули, обвели вокруг пальца наше руководство, — пробежала, как показалось ей вначале, крамольная мысль. – Где Саша? Он же гарантировал наш отъезд. Что с ним?»

Боясь опоздать вовремя эвакуироваться, Александра побежала к штабу, но там никого не было, кроме нескольких женщин с детьми, которые молча и испуганно озирались по сторонам. Некоторые из них плакали и прижимали к себе детей, словно огораживая их от пришедшей беды. Они еще не знали, какой будет эта беда. Не получив никакого вразумительного ответа в пустом, покинутом офицерами штабе, она предложила женщинам возвращаться по домам, ждать мужей и эвакуации. «Не могли же отцы-командиры нас бросить, – рассуждала Александра Федоровна. – Они обязательно нас вывезут в Вильнюс, а там видно будет, как говорил мой Саша».

Грохот разрывающихся снарядов стих. Наступила звенящая, как оказалось – предательская тишина. Вскоре из-за лесистого пригорка послышалась автоматная стрельба, и показался строй мотоциклов с колясками. За ними ползли бронированные чудовища – бронетранспортеры, самоходные артиллерийские установки и танки. Нескончаемым потоком немецкое воинство катилось мимо дома Александры. В выбитое осколком снаряда окно она впервые увидела так близко гитлеровских вояк.

На третий день вечером к дому Шуреповых подъехал грузовик. Выскочившие из него немцы и двое полицейских ворвались в квартиру. Один из местных стражей «нового порядка» заорал:
– Где твой муж, где его документы? Собирайся быстро!
Начался обыск. Естественно, ничего компрометирующего не обнаружив, они затолкали женщину с детьми в машину и увезли в город. В здании местной милиции хозяйничали уже представители другой власти. Когда полицейские отобрали у матери малюток-дочерей, Александра рухнула, потеряв сознание. Теперь ее жизнь перешла в другое измерение с больными вопросами: «Где дети? Что с мужем?» Она догадывалась, что арестована как жена чекиста. Через месяц допросов и просьб возвратить ей детей действительно дочурки оказались на руках у матери. Но оказалось – выпустили для приманки. Это был известный прием, – а вдруг муж наведается за семьей в родной очаг. Оказавшись на свободе, она стала решать проблему выживания вместе с другими женами офицеров.

Она ждала от неприятеля жестких оккупационных мер, но то, что она увидела в его действиях сразу же по приходе нацистов, потрясло ее до основания. «Как в живом, наделенным умом, животном под названием – человек могли прижиться жестокость с высочайшей степенью ненависти к другим народам, виновность которых только в том, что они родились на другой территории и разговаривают на других языках, – рассуждала Александра. – В чем они провинились? Взять хотя бы военнопленных, – в том, что до пленения с оружием в руках защищали свою землю от непрошеных гостей, не пришедших на посиделки, а огнем и мечом взломавших двери мирной жизни и сейчас грязным пятном растекающихся по просторам моей Родины».

Когда она увидела в местном пункте сбора, а затем концлагере наших военнопленных – грязных, некормленых, оборванных, – ей стало жутко. Серые, припавшие пылью, они то медленно плелись по дорогам, то по издевательским командам конвоиров переходили на бег. Во время привалов наши женщины умудрялись передавать им бинты, лекарства, хлеб. Через военнопленных она получила печальную весть – муж погиб. А ночью в дом снова нагрянули немцы и полицейские. Учинили обыск, детей отобрали, а женщину увезли в Мариямпольскую тюрьму. Дни и ночи ее допрашивали, морили голодом, – пытались сломить как человека, превратить в послушное животное для того, чтобы она навела след на мужа и его сослуживцев.

Но чем больше ее истязали, тем выше поднималась планка борьбы за достойное выживание. Чтобы не простудиться лежа на бетонном полу, она как спортсменка постоянно разогревала мышцы – делала зарядку. Она не хотела исправлять беду бедой, зарываться глубоко в беду, а в своем несчастье пыталась найти то, что могло ее поддержать на плаву существования. Смеялись сидевшие с нею в переполненной камере полячки, литовки, француженки и даже немки, считая, что она сумасшедшая. Хохотали над ней по этому поводу и надзиратели, крутя пальцами вокруг висков.
– Зачем эти спектакли? – спросила ее одна из литовок.
– Затем, чтобы доказать вам всем, что только так можно выжить!

В феврале 1942 года в тюремные застенки просочилась новость – немцам дали перцу под Москвой, и они покатились на Запад. Эта теплая и радостная весть подняла настроение у многих. Но ее ждало здесь еще одно подлое испытание, учиненное администрацией тюрьмы. Как-то утром ее затолкали в небольшую камеру. Она обомлела, – в углу стояли ее две маленькие исхудавшие дочурки. Увидев мать, они заплакали, а она бросилась к ним, прижала озябшие тельца к груди и зарыдала от безысходности. Потом их быстро разлучили. Александру затолкали в крытый грузовик и повезли на работы в Германию...


***


Подполковник Шурепов в составе Управления военной контрразведки «СМЕРШ» 2-го Прибалтийского фронта о судьбе жены и дочерей ничего не знал. Это волновало и мучило его, но служба есть служба, тем более на фронте. Новый командующий немецкой группы армий «Север» генерал-полковник Шернер решительно потребовал активизировать разведывательно-диверсионную деятельность против войск противника – частей и подразделений, их штабов именно 2-го Прибалтийского фронта. Шурепов был на острие противоборства нашей военной контрразведки с гитлеровскими спецслужбами. В 1943 году он принимает активное участие в операции по внедрению в одну из школ «Абверкоманды» – «Марс», осевшей в городе Стренги, своего агента, отважного советского разведчика Мелентия Олеговича Малышева. Благодаря его деятельности советская военная контрразведка обезвредила не один десяток фашистских шпионов, диверсантов и террористов, тем самым спасла жизнь многим советским людям.

Однажды ночью оперативный дежурный по управлению ВКР «СМЕРШ» фронта доложил Шурепову:
– Товарищ подполковник, поступило сообщение, что на фронтовой дороге подорвался тыловой грузовик.
– На какой мине? – поинтересовался Александр Алексеевич.
– Как мне доложили – на мине небольшой мощности.
– Ясно. Отслеживайте обстановку. Я скоро буду.

К утру набралось еще несколько подобных сообщений. Из них можно было сделать определенные выводы, – противник камуфлировал мины под бытовые предметы: фонарики, фляжки, котелки, портсигары и прочее. «Ясно, мины не армейские, значит, мы столкнулись с деятельностью Абверкоманды, – подумал Шурепов. – Надо искать диверсантов».

Шуреповым срочно была организована розыскная группа. Она выехала к месту последней диверсии – подрыва грузовика. При опросе водителя, к счастью оставшегося живым, оперативники получили конкретную информацию. После взрыва шофер заметил, как в густолесье метнулся неизвестный солдат. По указанию подполковника было организовано оцепление участка леса. Через несколько часов поиска были задержаны двое военнослужащих с вещмешками, наполненными опасными «игрушками». При появлении двухметровой фигуры Шурепова диверсанты «заговорили» и сознались, что являются выходцами абверовской школы «Марс». Они сообщили подробности запасного канала связи со своим руководством через резидента Абвера в Риге. Указали место тайника, где спрятали оружие, взрывные заряды и дали приметы на других диверсантов, которые вскоре были задержаны смершевцами...


***


Заканчивалась война. В пылу контрразведывательной работы Шурепов все чаще и чаще мысленно обращался к семье. После освобождения Прибалтики он прикладывает максимум усилий через коллег-чекистов выяснить истинную судьбу семейства. Приходили разные ответы: в одних говорилось, что жена была арестована немцами и содержалась в Мариямпольской тюрьме, а потом была угнана на работы в Германию, в других указывалось, что она расстреляна, в третьих констатировалось, что детей фашисты вывезли и определили в приют... Вскоре Шурепов побывал в предвоенном гарнизоне. От дома осталась только наполовину разрушенная печная труба, а вместо песочницы, где когда-то играли дети, зияла глубокая воронка. Но война продолжалась. И вот уже огненно-кровавый вал наступающей Красной Армии покатился по землям Третьего рейха. Немцы нехотя, отчаянно сопротивляясь, откатывались к Берлину.


***


Гумбиннен. Это слово вписано кровью воинов Русской армии в сражениях Первой мировой войны, – вписано в анналы отечественной и мировой истории. Здесь шли тяжелые бои с германскими и австро-венгерскими войсками. И вот через тридцать лет на Гумбинненском танкоремонтном заводе пришлось трудиться «остарбайтерам», среди которых была «иностранная рабыня» Шурепова Александра. Каждое поступление подбитых немецких танков являлось для восточных работников радостным событием.

У нее постоянно зрели планы побега, – и вот этот день настал. По улицам Гумбиннена потекли немецкие тылы и побитые войска. Их настигали наши штурмовики и клевали так же вражеские колонны. Не раз она откладывала уже созревший план побега, но благоразумие и чутье подсказывали, – не торопись, можешь потерять все! И вот удача, наши бомбардировщики серьезно «пощипали» местный гарнизон. Досталось и танкоремонтному заводу, – были взорваны основные цеха, в том числе обрушились стены в его гальваническом цехе. Нехитрый скарб – сухари, сухофрукты, кусочек пожелтевшего сала, и Александра покидает пределы завода и направляется в сторону Мариямполя – места, где ее разлучили с детьми. Сорвав с куртки нашивку «ОСТ», она стала пробираться лесными массивами, сторонясь сел и хуторов.

«В случае задержания, – размышляла Александра, – представлюсь полькой немецкого происхождения. Скажу только часть правды, – ищу потерянных детей. Мне поверят, я больше чем уверена». Когда она однажды увидела красноармейцев, ей захотелось крикнуть во всю глотку: «Дорогие мои, я своя!», но поостереглась, – сказались гитлеровская пропаганда и рассказы некоторых военнопленных. Суть этих «убедительных» россказней заключалась в том, что бывших военнопленных и угнанных на работу в Германию на Родине арестовывают и отправляют в концлагеря как «врагов народа».

И в этом была своя правда, – в потоках освобожденных пленных и беженцев пытались бесследно раствориться власовцы, оуновцы, полицаи, старосты, каратели, агенты немецких спецслужб и прочие изменники. Боясь расплаты за свои злодеяния, они, подобно хамелеонам, меняли окраску, мимикрировали, и не так-то легко было военным контрразведчикам распознать в напряженных, фронтовых условиях предателя и отделить его от патриота. С понятным недоверием, а то и открытой враждебностью некоторые наши граждане смотрели на тех, кто по несколько лет провел в плену или работал на заводах фашистской Германии, но остался в живых.

Для них новым испытанием были изнурительные допросы, недоверие, проверки, а также содержание нередко в одном лагере с разоблаченными предателями и уголовниками. Поэтому Александра осторожничала в пути, идя к Мариямполю. Работала у добрых людей по хозяйству, – в огородах, на сенокосах, при заготовке дров и прочее. Несколько раз выезжала к первому месту службы мужа, – в покинутый гарнизон. Долго с горечью сидела на пожарище своего дома.

«Вот то, что осталось от песочницы, где играли Галя и Наташа, – рассуждала Александра. – Вместо нее глубокая воронка, наполненная водой. Война отобрала у нас с Сашей детей. Как же жесток мир и в нем люди, просящие помощи у Неба, но оно часто отвечает молчанием. Всякий раз, когда я вспоминала и вспоминаю, что Господь справедлив, я дрожала и дрожу за свою страну».


***


Закончилась война... Весна и лето словно хотели побыстрее прикрыть своей зеленой красотой кровавые следы войны, отогреть души людей от постоянного холодного напряжения. Именно в это время Александра наконец-то решила открыться и пошла в городской отдел НКГБ. Чекисты встретили Шурепову доброжелательно и попросили описать всю ее «одиссею». Потом помогли с трудоустройством, – определили инспектором в отдел народного образования. Одновременно коллеги вели розыскную работу по установлению мест нахождения ее мужа – Александра и их детей.

Через месяц в кабинет, где она работала, вошли два офицера-чекиста в званиях капитана и старшего лейтенанта. Она одновременно удивленно и испуганно посмотрела на них, ожидая вестей. – Александра Федоровна?
– Да!
– Ваш муж жив-здоров!!! – радостно вскрикнули вошедшие офицеры.
– Пра-вда-а-а, – растяжно от неожиданности проговорила женщина, и чуть было от такой радостной вести не потеряла сознание.
– Правда, правда, Александра, мы нашли вашего мужа, – заметил капитан. – А ну, Гриша, прочти.

Старший лейтенант достал из кармана вчетверо сложенный лист и стал читать: «На ваш запрос N°... от... 1945 года сообщаем, что подполковник Шурепов Александр Алексеевич... года рождения, с первых дней войны до победного конца находился на фронте и в настоящее время проходит службу в войсковой части полевая почта №...»

Словно неведомая мощная пружина бросила Александру Федоровну от стола в сторону Григория. Она обняла его горячими руками и, одновременно рыдая и смеясь, стала целовать офицера, приговаривая: «Я это чувствовала, я знала, что он герой, что он останется жить, и дождется меня. Я верила ему – ве-ри-ла-а-а!» Коллеги мужа заверили ее, что они дадут срочное сообщение о ее местонахождении. Через неделю пришла телеграмма: «Срочно выезжаю отпуск. Жди. Скоро буду. Твой Саня».

Прижав телеграмму к груди, она долго ходила по комнате. Вечером следующего дня она услышала шум автомашины. Птицей полетела к окну, она увидела старенький виллис, на котором приезжали к ней недавно офицеры и... вылезавшего из машины своего Саню... Он вошел в коридор. Она бросилась к нему на шею. Обнялись, оба заплакали от радости встречи. Она в нем увидела возмужалого, обветренного бурями войны своего защитника, он в ней, исхудалой и уставшей, заметил в волосах не по годам появившиеся седые пряди.

Говорили и говорили всю ночь и никак не могли наговориться. И все же в круге разговоров присутствовала одна животрепещущая тема – судьба детей. За время отпуска отец и мать сделали много: выяснили круг приютов, домов-интернатов, куда могли попасть дети, отправили ориентировки и запросы о дочерях, опросили немало людей, могущих помочь в розыскных мероприятиях. Но никаких конкретных зацепок не было. Однажды пришла ориентировка о существовании до недавних пор детского приюта, а фактически концлагеря для детей, под названием «Группа «Пляумфе». Эта группа была создана фашистами для выкачивания из детишек крови и вливания ее немецким офицерам и солдатам…


***


Быстро летело время – в службе у Александра, в работе у Александры в Гродненской области. В течение трех послевоенных лет в семье у Шуреповых появилось еще двое детей – сын Сергей и дочь Оля, а поиски Галины и Натальи мучительно продолжались. Родители чувствовали, что они в Германии. Но где? На запросы приходили иногда обнадеживающие ответы. Но однажды пришло письмо из советского посольства в ГДР, в котором сообщалось, что Галина и Наташа Шуреповы умерщвлены в группе «Пляумфе» в 1944 году. Это был шок, леденящий душу удар по результатам более чем трехлетнего розыска детей. Но опыт, интуиция, вера говорили, – не все потеряно. Надо искать и, если это так, найти хотя бы подтверждающие данные о гибели дочерей.

В ходе оперативной разработки группы «Пляумфе» Шуреповым было установлено, что из Мариямполе в Германию было отправлено 50 детей, — из них 28 установили и возвратили родителям. За эту работу Александр Алексеевич получил массу благодарных писем от счастливых родителей. Жаль, что государство никак не оценило этого гуманного подвига чекиста. А тем временем контрразведчики в архивах докопались до важнейшей информации. Было установлено, что детей Шуреповых в составе группы сопровождала некая Анна Линк. Выйдя на ее родителей в Литве, вскоре нашли и ее, проживающую в предместье Мюнхена. Она сообщила, что дети живы...

Вскоре очередную группу советских детей переправили в Каунас. Шурепов выехал туда. Но в списках детей по своей фамилии он не обнаружил, но обратил внимание на двух девочек-сестер Шубертайте с именами Хелена и Алдона. Особенно его поразили даты рождения: 05.05.1939 и 10.10.1940. Эти даты были ему как отцу знакомы. Какая-то неведомая сила подбросила его со стула. Он вскочил, заволновался, достал фотографии дочерей и показал сотруднице приюта.
– Это они? – вскричал он.
– Да-да! – кивнула женщина. – Старшая девочка очень похожа...
– Прошло ведь восемь лет, как я их не видел...

И вот к нему привели двух девочек. Он их сразу узнал, а дети, естественно, не могли сразу в нем признать родителя. Но гены дали о себе знать, – зов родной крови, флюиды родственности душ, инстинкт самой природы, детская тоска о родителях толкнули их в руки отца. Они бросились к нему на шею. Галя что-то говорила на смешанном польско-немецком, а Наташа шептала: «Яя-яя, гут!» Свой родной русский язык они не знали...

Александр забежал на почту и отправил телеграмму жене и матери: «Дорогая, еду с нашими девочками. Не волнуйся. Все хорошо». Когда Александр с дочерьми вошел в квартиру, дети бросились к матери со словами: «Мамите! Мамите!» Плакали все, – слезы радости были сладкими…


Рассказ (с сокращениями) из книги Терещенко А.С. "Невидимый фронт. Военные контрразведчики в бою"
, М., «Яуза», «Эксмо», 2013 г., с. 286-303.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог