Смерть и случай на войне


"Ну что с того, что я там был. В том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл, я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне, война участвует во мне.
И пламя вечного огня горит на скулах у меня."

Ю. Левитанский

Самодурство командира спасло мне жизнь!

На войне смерть часто карала не только трусость, нерасторопность, но и сверхосторожность, а то и вызывающее бесшабашное геройство. И наоборот, по большей части щадила мужество, храбрость, самопожертвование, осмотрительность. Война бывалого, опытного, идущего на опасное дело, как на обычную работу, смерть частенько обходила. Иного человека посылали на верную смерть, а он, сделав крайне рискованное дело, возвращался живым. Здесь, безусловно, играл свою роль и опыт. Но больше зависело от случайностей – повернется в твою сторону немец или пройдет мимо без внимания. Были случаи, когда спасение от неминуемой смерти приносили самая обыкновенная глупость, самодурство и жадность начальника.

Мне, как и некоторым другим, везло на войне. За три года пребывания на передовой при постоянных обстрелах, бомбежках, атаках, вылазках к немцам в тыл – меня только три раза ранило. Правда, много раз контузило. Но не убило. А случаев, когда меня или нас должно было неминуемо убить, было предостаточно. Но по какому-то странному, иногда противоестественному стечению обстоятельств не убивало.

Командир нашего дивизиона заядлый служака Гордиенко отличался солдафонством. Он требовал и от нас, окопников, чтобы наши видавшие виды, только что введенные тогда погоны не были мятыми и потертыми, а торчали в стороны, как крылья у архангелов. Мои разведчики вставили в свои погоны фанерки, а мне – стальные пластины от сбитого немецкого самолета, хотя это и мешало нам в бою. Вскоре мы попали под бризантный обстрел: снаряды рвались над нашими головами, и негде было укрыться от стального ливня. Сели на землю «горшками» – поджав ноги к животам, чтобы уменьшить поражаемость. Удар осколка в левое плечо свалил меня на землю. Думал, руку оторвало. Сняли с меня гимнастерку: все плечо черное и распухло. Оказалось, маленький осколочек летел с такой силой, что пробил стальную пластину и запутался в «язычке» погона. Если бы не пластина, он пронзил бы мне плечо и сердце. Так глупость начальника спасла мне жизнь.

Или другой случай. У меня убило единственного связиста, и я вынужден был сам тянуть дальше кабель и нести на себе телефонный аппарат и катушки с кабелем. Жаль было оставлять вместе с мертвым связистом и его карабин. Пришлось закинуть его за спину. Тяжело мне было все это имущество тащить на себе под холодным осенним дождем и немецким огнем. Однако карабин спас мне жизнь. Рядом разорвался снаряд, и один из осколков угодил мне в спину. Не будь карабина, осколок пронзил бы мне сердце. Скорость осколка была так велика, что он на целый сантиметр врезался в стальной патронник карабина. Не было бы у меня на спине карабина – не жить бы мне. Снова выручила счастливая случайность.

Михин П. А. журнал «Война и отечество», №10 2016.

За ним охотились фашисты

Алексей Улыбышев в послевоенные годы

С начальником штаба 11-й гвардейской Нежинской штурмовой авиадивизии подполковником Токмаковым я познакомился в конце лета 1943 года. После окончания Вольской авиашколы я прибыл в штаб дивизии, дислоцировавшейся в деревеньке неподалеку от линии фронта.
Токмаков оказался первым, кого я там встретил.
– Ну, и куда желаете? – спросил он меня с хитроватой улыбкой.
– В кабину воздушного стрелка на Иле, – ответил я.
– Желание похвальное, но неосуществимое. Суди сам, – продолжал он, перестав улыбаться и перейдя на «ты». – Только что закончилась Курская битва. Наша дивизия отличилась в ней: сотни уничтоженных немецких автомашин, орудий и танков, тысячи убитых и раненых фашистов. Но и дивизия понесла большие потери. В полках осталось по три-четыре самолета, и те в большинстве своем не могут подняться в воздух. Дивизия, по сути, разбита. Так нам достается победа. Вот получим новые самолеты, тогда и посмотрим. А пока послужи в роте связи. Им линейщики нужны.

Так я стал линейным надсмотрщиком 272-й отдельной роты связи. Дни и ночи прокладывал линии связи для штаба Токмакова. По пашням и минным полям, через болота и реки, зачастую под вражескими бомбежками и обстрелами. А еще нужно было охранять объекты штаба и командование дивизии.

Очень хорошо помню одну из осенних ночей 1943 года. Тогда я охранял дом, в одной половине которого поселился комдив генерал Комаровский, в другой – начштаба Токмаков. Перед самым рассветом я заметил, как в сторону половины подполковника вдоль стены крадется неизвестный в солдатской одежде. Меня он не видел, так как я стоял в тени. Подойдя к углу дома, он бросил камушек в центр двора. Похоже, проверял бдительность часового. А я наблюдаю и молчу. Неизвестный делает пару шагов к двери Токмакова. Я гаркнул: «Стой! Стреляю!» Дав ему под ноги короткую очередь из ППШ, в два прыжка оказался рядом.

Командую: «Ложись!» Не ожидавший от часового такой прыти лазутчик мешком плюхается у крыльца на землю. Из генеральской двери выскакивает адъютант и поднимает лазутчика за шкирку. Из своей двери выглядывает Токмаков и, поняв в чем дело, говорит:
– Веди в штаб, я иду туда.
Проходя мимо меня, бросает мне: «Молодец!» На следующий день поднимает меня с нар командир взвода и приказывает:
– Собирайся! Повезешь лазутчика в штаб армии в Смерш!
– А что ему надо было? – спрашиваю.
– Хотел убить Токмакова, – отвечает взводный.

Дело в том, что после разгрома немцев на Курской дуге за Токмаковым стали охотиться. Слишком большой урон фашистам нанесли штурмовики его дивизии. Прекрасный военспец, Токмаков скрупулезно разрабатывал каждую операцию по нанесению ударов по врагу на своем участке фронта. Фашисты много раз пытались уничтожить и штаб Токмакова, и его самого. Бомбили с воздуха, выбрасывали десант, забрасывали нас листовками с призывом застрелить начштаба.

Токмаков часто брал меня на передовую в качестве телефониста и линейщика. Постоянно напоминал об осторожности, чтобы я не стал мишенью для врага. А однажды он спас меня от смерти. Дело было под Гомелем у реки Сож. Немецкие самолеты и стали бомбить штаб. Перед самым налетом я пришел с линии связи в свою землянку. Сел на нары, снял портянки... В это время завыли бомбы, одна из них попала в землянку. Раздался страшный взрыв, и я полетел в бездну.

После того как фашисты отбомбились, Токмаков вышел из укрытия и стал оценивать ущерб. Тут ему доложили, что разбомбили землянку связистов, но в ней никого не было.
– А где Улыбышев? – спросил Токмаков.
Проходившая мимо телефонистка доложила:
– Он только что звонил с линии связи.
Токмаков пошел в штаб, но у крыльца остановился и приказал командиру роты связи все-таки разрыть землянку и доложить о результатах.

...Очнулся я от холода. Лежу на животе, придавленный к земле. Дышать тяжело, я задыхаюсь. К счастью, меня откопали, но разрывать землянку без приказа Токмакова не о стали бы…

Улыбышев А.Т., г. Калуга журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 4 – 5.

Воспоминания десантника

Когда началась война, мне было всего два месяца, а отцу 35 лет. Мы жили в Гурьеве (ныне Атырау) – старинном русском казачьем городе, расположенном в месте, где Урал впадает в Каспийское море. Оттуда в конце июля 1941 года во время мобилизации и увез моего отца воинский эшелон. Сначала его переправили в Сибирь, потом на Дальний Восток в Комсомольск-на-Амуре. Там он с сослуживцами пробыл до 1942 года. Их обучили, сформировали воинские части, а затем отправили на фронт. Сначала отец служил в пехоте, шоферил, а когда в подмосковном городе Фрязино формировали воздушно-десантные части, попал в 3-ю бригаду ВДВ.

За время Великой Отечественной войны СССР провел только две крупные воздушно-десантные операции: Вяземскую и Днепровскую. В ходе Днепровской операции, в 1943 году, для подготовки форсирования Днепра при десантировании было выброшено 4575 человек: вся 3-я и половина 5-й гвардейских воздушно-десантных бригад. В живых осталось и вышло к своим немного – от 600 до 1000 бойцов. Среди них был наш отец, гвардии рядовой 3-й гвардейской воздушно-десантной бригады Игнатий Корнилович Ялфимов.

Из скупых рассказов отца о Днепровской воздушно-десантной операции у меня сложилась такая картина. Ночью 24 сентября из-за неразберихи с вылетами, сильнейшего зенитного огня немцев, а также из-за ветра разброс десанта покрыл большую территорию. Бойцы приземлялись далеко от намеченных мест. Десантники, кому удалось выжить в воздухе, садились мелкими группами, а некоторые и вовсе поодиночке. Среди последних оказался и мой отец.

Утром, закопав парашют, он вышел на край села и встретил там женщину. Узнав, что он красноармеец-десантник, она предупредила, что в селе полно немцев. Женщина спрятала его в стоге сена, а вечером, обогнув кишевшее фашистами село, проводила к партизанам, ведь в лесах между Каневом и Черкасами действовало несколько партизанских баз. Благодаря помощи этой женщины и партизан отец воссоединился с остатками десантных групп, они с боями прорвались к уже перешедшим через Днепр советским частям. Возможно, этой группой оставшихся в живых десантников командовал лейтенант Григорий Чухрай. Это предположение объясняется тем, что боевой путь Чухрая и моего отца проходит по одним и тем же местам: Венгрия, Австрия, Словакия. Кстати, до конца своих дней отец помнил фамилию и имя своей спасительницы из Украины. Ее зовут Мария Рябоконь. А вот встретиться еще раз им так и не довелось.

Ялфимов В.И. г. Москва, журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 4 – 5.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог