Жестокое лицо войны


"Солдат, вспоминая свой путь до конца,
Заплачет скупыми слезами.
А павшие живы все в наших сердцах, –
Безмолвно стоят рядом с нами."

В. Снегирев

Партизанские будни

Партизаны. В верхнем ряду: в центре без головного убора - П. Буянов, вторая справа - фельдшер А. Адамович. 17 июня 1943 г.

В детстве я слышал рассказы отца о том, как в июне 1941 года он, лейтенант-артиллерист, стал «окружением», затем партизаном. С его слов я знаю, как отряд выходил из окружения; о трагедии в декабре 1943 года, когда в одном бою погибли 80 партизан. И, наконец, о встрече с Красной армией. А как только появилась традиция организовывать встречи ветеранов-партизан, так в нашем доме стали бывать соратники отца. И я слушал их рассказы... Теперь никто, кроме меня, их не поведает: никого из партизан отряда уже нет в живых.

В августе 1942 года отряд, зажатый немцами на сухом островке в болоте, имел единственный шанс на спасение – глубокой ночью пройти по невидимой гати цепочкой по одному так, чтобы ни единого шороха каратели не услышали. Бросив свой обоз на островке, отряд идет за проводником. Идут, как детсадовцы, друг за дружкой. Вот молодая женщина с младенцем на руках. Впереди идет ее муж. И вдруг мать чувствует, что ребенок вот-вот закричит. Она изо всех сил прижимает малыша к груди. Может, почувствовав запах материнского молока, тот успокоится? Если закричит, гибель всего отряда неминуема.

Мать все сильнее прижимает ребенка к груди:
– Еще немного, еще чуть-чуть...
Так проходит минут десять. Ребенок не заплакал. Отряд уже вышел из кольца. Но останавливаться еще нельзя. Надо как можно дальше отойти... В конце концов, командир дал команду:
– Все! Отдыхаем!
Мать вдруг почувствовала: ребенок не дышит. Малыш был мертв, он задохнулся!

Когда на одной из послевоенных встреч впервые появился отец того ребенка, ветераны-партизаны встали перед ним на колени...

Б.А. Храпко с женой Дарьей Васильевной и дочерью Прасковьей. 1940 г.

Осенью 1942 года, намереваясь разгромить полицейский гарнизон в родном селе Березовка, командир отряда Храпко направил своего 60-летнего отца Бориса Алексеевича туда на разведку. Хотя отец числился в хозяйственном взводе, сын иногда давал ему подобные поручения.

На лодке по реке Борис Алексеевич добрался до окраины Березовки и вечером под видом пастуха вместе со стадом коров вошел в деревню. Но его все-таки арестовали (кто-то из местных донес), привели к немецкому коменданту и сказали:
– Вот этот старик – партизан!

Борис Алексеевич, оставшись наедине с комендантом, вдруг по-немецки попросил дать ему закурить. Офицер удивился: как так, деревенский старик неплохо говорит по-немецки! Борис Алексеевич (опять же по-немецки) рассказал, что довелось ему побывать в Германии во время Первой мировой. В 1914 году его мобилизовали и отправили на фронт. Когда немцы применили газы, отравился, попал в плен. Четыре года работал у бауэра в деревне Купиндорф что в Ганноверской провинции.

И надо же! Оказалось, что комендант Березовки был как раз родом из того же Купиндорфа. Он, тогда мальчишка, жил по соседству и хорошо помнил пленного русского солдата Бориса: то не раз мастерил ему игрушки и вообще любил играть с ребятами, тоскуя по своим детям. Вот так встреча!

Комендант решил, что его обманули, и перед ним – вовсе не партизан. Тепло попрощавшись, он отпустил старого знакомого домой, договорившись о следующих встречах. Борис Алексеевич понимал, что офицер очень скоро спохватится, и потому намеревался быстро исчезнуть. Но сначала надо было выполнить задание сына-командира: уточнить обстановку в деревне и вокруг. Для этого он поспешил к своему соседу. Задворками прошел он в бывшую колхозную баню и там спрятался, ожидая темноты. На всякий случай забрался в котел, в котором нагревают воду, прикрылся крышкой. Вскоре раздались шаги и немецкая речь. В баню вошел патруль. Из разговора, что вели патрульные, Борис Алексеевич понял, что искали именно его. Не найдя никого, немцы ушли.

...Старик рассказал сыну-командиру многое: и где у немцев посты, и какое вооружение. Через месяц партизаны разгромили Березовский гарнизон. А прожил Борис Алексеевич Храпко почти сто лет: с 1882 по 1981 год!

Ветераны-партизаны нередко говорили мне, что в то время уж очень верили они в гадание на картах, вещие сны и «всякие там предчувствия». Что не сбывалось – про то просто забывали. Но вот если сбывалось, запоминалось навсегда! К гадателям и толкователям снов (а это были в основном бабки из окрестных деревень, но несколько имелось и в самом отряде) обращались не только рядовые бойцы, но и командиры.

Комиссар отряда Петр Буянов предчувствовал свою гибель. Незадолго до злополучного боя вблизи совхоза «Сосны» Буянов возле одной избы в деревне Сковшин увидел подводу санчасти. В избе лежал раненый боец, а возле него дежурила Анна Митрофановна Адамович (мать известного писателя Александра Адамовича).

Позже женщина вспоминала:
– Комиссар вошел в избу, сел за стол и долго о чем-то думал. Лицо какое-то печальное-печальное. Вдруг быстро достал кусок бумаги и карандаш и стал писать. Потом говорит: «Анна Митрофановна, вот адреса сестры и жены. У меня три сына, меня скоро убьют, а вы, если останетесь живы, сообщите им».

Женщину поразило не столько сказанное, сколько лицо и голос Буянова. Она молча взяла записку. Около порога комиссар обернулся:
– Не задерживайтесь...
Действительно, он вскоре погиб: 9 февраля 1944 года отряд нарвался на засаду.

А вот еще один случай. Группа из четырех партизан – Михаил Суховерков (командир), Иван Макейчик, Николай Яльчик и Михаил Белечков – идет со взрывчаткой на подрыв вражеского воинского эшелона недалеко от станции Мирадино. Идти около 70 километров.

В пути Яльчик, весельчак и балагур, все время шутит, рассказывает анекдоты и забавные истории, напевает частушки – с ним всегда легко и весело. Суховерков, наоборот, задумчив, чем-то озабочен. Улучив момент, говорит:
– Вот мы, парни, идем с вами на ответственное задание, и возможно всякое, всего не предусмотришь. В случае моей гибели, если кто-либо из вас доживет до конца войны, сообщите обо мне моим родителям и сестре в Кисловодск.
На фоне общего веселья это заявление казалось нелепым, и товарищи отшутились: ну, ты это зря, еще вместе дойдем до Берлина.

В ночь с 28 на 29 декабря 1942 года группа была у железной дороги. Суховерков и Яльчик с ящиком тола поползли к железнодорожному полотну. Макейчик и Белечков остались в боевом охранении. Послышался отдаленный шум приближающегося состава. Вот-вот, уложив взрывчатку под полотно, должны возвратиться товарищи. И тут раздался сильный взрыв! Ясно, что преждевременный, ибо состав был еще на достаточном удалении от места закладки взрывчатки. Из дзотов охраны железной дороги в сторону леса стали строчить пулеметы. Охрана остановившегося эшелона также открыла автоматный и пулеметный огонь. Ночное небо осветилось ракетами.

Переждав стрельбу, Макейчик и Белечков отползли к лесу и там ждали возвращения товарищей. За три часа немцы восстановили разрушенный путь, и эшелон пошел дальше. Макейчик и Белечков оставались в лесу, все еще надеясь на возвращение товарищей. Перед рассветом они поползли к месту взрыва и прочесали весь участок. Безрезультатно. В итоге партизаны решили: их товарищи подорвались на собственной мине. Видимо, кто-то второпях зацепил взрыватель.

Кстати, возглавить ту группу подрывников должен был мой отец, Иосиф Тасминский, в ту пору командир отделения. Однако к командиру взвода Василию Щербичу обратился Николай Яльчик:
– Товарищ командир, очень прошу отправить меня на это задание. Скоро у меня день рождения, и я хочу сделать себе подарок – пустить вражеский эшелон под откос.
Щербич уважил просьбу Яльчика, опытного подрывника и любимца отряда, и включил его в состав группы вместо моего отца... Тела Суховеркова и Яльчика потом были найдены местными жителями и погребены в Мирадино.

А. Тасминский


Судьба артиллериста

Иван Михайлович Никитин

Мой отец Иван Михайлович Никитин родился в 1923 году в многодетной (десять детей) семье. Иван был пятым ребенком. Родители его – Михаил Филиппович и Елена Тимофеевна – были из числа зажиточных крестьян. В хозяйстве имелись две рабочие лошади, три коровы, телята, овцы, куры, приусадебный участок с большим плодовым садом и несколько ульев, что в наших краях – редкость.

Иван не удался ростом, но был очень любознательным и трудолюбивым. С малых лет стремился во всем помогать отцу и старшим братьям по хозяйству. А как только успешно окончил четыре класса приходской школы, самостоятельно пошел трудиться в колхоз «Новая жизнь». Сначала ухаживал за лошадьми (домашний опыт пригодился) и работал на них: весной – на вспашке, летом и осенью – на уборочной страде. Заготавливал сено на зиму.

В колхозе смышленого паренька быстро приметили и приняли в комсомол. Гордый собой, Иван пришел домой, но отец его не одобрил: «Работать надо, а не по собраниям расхаживать». Но Иван все равно добросовестно выполнял комсомольские поручения, старался быть первым в работе, получал благодарности от председателя колхоза.

13 июня 1941 года Ивану исполнилось 18 годков. А вскоре пришло страшное известие: гитлеровская Германия напала на Советский Союз. Половина мужчин и юношей призывного возраста в первый же день были мобилизованы. Их отправляли в Липецкий военкомат прямо с полевых работ, не давали проститься с семьями. И каждый день уходили на фронт сельчане, даже девушки-медички.

Старшие братья Ивана, Филипп и Егор, муж сестры Прасковьи, Сергей, также были мобилизованы. И вот пришел черед Ивана. Его призвали в армию в октябре 1941 года, направив в 116-й гвардейский артиллерийский полк. Иван в полку оказался самым молодым бойцом. Выглядел он как сын полка – рост 156 сантиметров при весе 52 килограмма. Обмундирование ему подогнали по фигуре опытные солдаты, а шинель подрезали под его рост. Остальные артиллеристы были уже опытными воинами, которые проходили срочную военную службу еще до войны, а после ее начала успели побывать в боях.

Красноармейцам выдавали пайки, в которые входили не только тушенка, хлеб и сахар кусочками, но и махорка. Старшие бойцы выменивали у Ванюшки махорку на сахар, а его предупреждали: «Сынок, еще рано тебе этот яд употреблять». Иван обменивался с удовольствием – сладкое он любил... Но однажды их батарея очень удачно загнала фашистов в непроходимое болото, и командир объявил короткий привал: «Закуривайте, бойцы». Тут-то Иван и решил попробовать «яд». Свернул самокрутку, вдохнул и жутко закашлялся. С тех пор табак он на дух не переносил.

Война становилась все ожесточеннее. Фашисты рвались к Москве с разных направлений. Связи со старшими братьями совсем не было и домой писать времени не хватало. Родители очень редко получали письма от Ивана. А с ним однажды произошел такой случай. Советские солдаты выбили фашистов из одного населенного пункта. Батарея Ивана тоже остановилась на короткий отдых в этой деревне. Замкомполка, другие офицеры – артиллеристы, связисты, разведчики – собрались на совещание в одном из уцелевших домишек. Как самый молодой боец, Иван стоял часовым в сенях, еще трое бойцов находились на улице.

И вдруг откуда-то сверху, чуть ли не на голову Ивана, спрыгнул вражеский солдат. Он проскочил мимо ошеломленного часового и оказался на улице. Иван с испугу закричал: «Стой, фашист проклятый!» На улице немца окликнули другие часовые. За немцем, стремившемся к лесу, пришлось побегать. Сослуживцы Ивана, стоявшие на часах, очень плотно одетые (тулупы, ватные штаны), быстро отстали. За фашистом погнались полковые разведчики, оказавшиеся рядом. Правда, он уже почти достиг леса, бойцы открыли огонь и застрелили его. Документы убитого передали командиру. Все решили, что немец мог подслушать сводку в штаб армии, которую передавали по рации из избы, где шло совещание. Как фашист оказался на чердаке дома, непонятно. Ведь разведчики, вступая в деревню, прочесали все строения. Возможно, немец спрятался в сене, которое местные жители сложили на чердаке еще до войны.

Отдых был нарушен – разведка выдвинулась прочесывать лесок, вдруг там есть еще диверсанты? Часовых отчитали, что немец от них едва не убежал, досталось и Ивану. С рассветом артиллеристы двинулись вперед, ближе к передовой. А документы, изъятые у фашиста, оказались очень важными. Застреливших его разведчиков представили к наградам.

...Чуть больше года воевал Иван, и вот в ходе одного из самых ожесточенных боев в его орудие угодил вражеский снаряд. Командир батареи и наводчик орудия погибли мгновенно, других бойцов, в том числе и Ивана, посекло осколками. Это произошло 28 декабря 1942 года. Был очень сильный мороз, а сам Иван двигаться не мог: раздроблена нога, осколки застряли в позвоночнике, рваные раны в боку и животе, большая потеря крови. Через некоторое время прямо под обстрелом санитары подобрали раненых бойцов и обозом отправили их в эвакогоспиталь №2737.

Здесь Ивану сделали несколько операций – позвоночник выровняли и заковали в гипс, зашили рану на животе, собрались ампутировать ногу – уж слишком сильно она была раздроблена. Но во время подготовки к операции зашел к хирургам начальник госпиталя, военврач Мальта, и приказал отменить ее: «Как двадцатилетний парень будет жить без ноги? Это страшнее смерти». Ногу собрали, как смогли, и тоже в гипс. Почти пять месяцев Иван находился в эвакогоспитале (он до конца жизни вспоминал своего спасителя, военврача Мальту, и благодарил его и Бога).

Выписали Ивана 21 мая 1943 года. Врачебная комиссия признала его инвалидом II группы. От дальнейшего прохождения воинской службы его освободили. Так в свои неполные 20 лет мой отец оказался инвалидом войны. Он вернулся (вернее сказать, его доставили сопровождающие красноармейцы, самостоятельно он все еще не мог передвигаться) домой в конце мая того же года. Худенький, слабенький, но по-прежнему жизнерадостный.

Наступило лето, и по вечерам девчата стали брать с собой Ивана на «пятачок» (так называлась площадь, где у молодежи проходили посиделки). Девушки по очереди подвозили инвалида на тачке – ноги у него все еще не ходили. Больше никого из мужчин на посиделках не было. Все взрослые парни защищали родину от оккупантов. Иван очень сильно переживал, что не может пока самостоятельно трудиться. Ему было неудобно сидеть у родителей на шее. Хотя ему платили пенсию по инвалидности, но такую маленькую, что ее едва хватало на лекарства и перевязочный материал – раны никак не заживали, кровоточили.

По ночам Иван стонал от боли, скрипел зубами. Он думал, что родители и младшие братья с сестрой не слышат его. Семья, как могла, поддерживала Ивана. Кормили получше, успокаивали, доставали лекарства. За ними надо было пешком ходить в Липецк (30 километров). Купить про запас не хватало денег – ждали пенсию. Других источников дохода не было. Выживали домашним хозяйством, только изредка продавали теленка или овечку на мясо. Немного оправившись от ран, Иван вернулся на работу в колхоз «Новая жизнь». Тяжелый физический труд был уже не для него. Работал он то завхозом, то кладовщиком, а потом уже учетчиком в полевой бригаде.

После 9 Мая 11 мелких колхозов, созданных еще до войны в этих местах, объединили в один и назвали, понятное дело, колхоз «Победа». Иван продолжал трудиться в нем. Раны все равно тревожили, но он вскоре забросил подальше свой костыль, потому что в 1946 году подружился с соседской девушкой Матреной. В ее глазах он не хотел выглядеть увечным и, преодолевая боль, ходил без костыля. Матрена была сиротой – отца убили на войне, а мать, узнав об этом, умерла от сердечного приступа. Осенью 1946 года Иван и Матрена сыграли скромную свадьбу. У них родились четыре ребенка, в том числе и я, автор этих строк.

Анна Никитина, журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 14 – 15.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог