Война и детство


"Сперва велели всем раздеться,
Потом ко рву всем стать спиной,
Но вдруг раздался голос детский.
Наивный, тихий и живой:
«Чулочки тоже снять мне дядя?»…"

Э. Асадов

Под бомбами

Мама Дианы Григорьевны и сестренка, родившаяся уже после войны

Когда началась война, мне было пять лет. Я, конечно, не помню всего, что происходило с нашей семьей за годы военного лихолетья, лишь отдельные моменты врезались в память на всю жизнь. Зато моя мама, заслуженная учительница Украины Полина Денисовна Иванина, много вспоминала о войне. Правда, никогда не упоминала о нас в первом лице. Всегда говорила – «они», «эти люди», «дети».

Ночь. Вокзал. Огромная толпа людей штурмует двери и окна вагонов. Стоит страшный крик: кричат взрослые, плачут дети, слышны выстрелы зениток. На перроне в истерике бьется худенькая небольшого росточка женщина, а пятеро ее деток припали к вагонному стеклу, обливаясь горючими слезами: мамочку не пускают к ним, а поезд вот-вот тронется. На их счастье, откуда ни возьмись появляется военный патруль. Может, Бог послал. Молоденький лейтенант, увидев, что проводник пропускает лишь тех, кто что-то сует ему в руки, выхватил пистолет:
– Если ты, шкура; сейчас же не пропустишь мать к детям, я тебя, гадюка, убью!

Но к дверям женщине не пробиться, и ее в последний миг все же вбрасывают в вагон через окно. Долго еще всхлипывают перепуганные дети, а мать сидит бледная, измотанная. Руки ее дрожат, а из глаз тихо ручейком катятся слезы.

Голубое-голубое небо. Светит яркое солнышко. Детские лобики прильнули к окошку – перед глазами пробегают леса, поля спелой пшеницы, желтых подсолнухов. А вот поле еще зеленой кукурузы. Но вдруг холодный ужас объял сердца пассажиров: небо стало черным от немецких самолетов. С ревом они проносятся над составом. Паровоз отчаянно загудел. Заскрипев колесами, остановился состав. Из вагонов горохом посыпались люди и с криком бросились в кукурузу. А с неба со страшным воем посыпались бомбы. Запылали вагоны.

Столбы земли и огня поднялись к небу. Настоящий ад. Но вот, отбомбившись, страшные «птицы» улетели. Потянулись к уцелевшим вагонам люди. Снова крик, плач. Похоронили убитых, положив в братские могилы своих родных и близких, и в слезах поехали дальше.

...Пароход плыл по Волге. На палубе в уголке на вещах сидели пятеро деток. Они с завистью смотрели на блондиночку, что прыгала на одной ножке, а в руках у нее был хлеб с маслом. Отворачиваясь, дети глотали слезы и слюнки – последний кусочек хлеба мама разделила между ними еще вчера. Но вот девочка остановилась рядом с ними. С удивлением смотрела она на игрушечную уточку, которую прижимала к груди одна из сестричек. Девчушка помчалась прочь и сейчас же из каюты послышалось капризное:
– Я хочу! Хочу эту уточку! – затопала ножками.
– Тихо! Тихо, моя хорошая. Я сейчас, – услышали дети женский голос.

Через минуту к их маме подошла нарядно одетая женщина, в руках она держала буханку хлеба и сало. Протягивая это добро, женщина попросила:
– Отдайте моей Аллочке вашу уточку.
С болью посмотрела мать на свою дочурку, которая еще крепче прижала к себе любимую игрушку. А братик на ушко сестричке шептал:
– Прошу тебя, отдай свою уточку, а тетя за это даст нам хлебушек с салом.
Побежали по бледным щечкам слезы, но девчушка молча протянула игрушку женщине…

Слышны гудки парохода. Это прощается с белым светом судно, которое на Волге атакуют немецкие «юнкерсы». Они, как коршуны, кружат над пароходом, расстреливая всех, кто появляется из воды. Услышав прощальные гудки парохода, местные жители бегут на берег реки – может, удастся хоть кого-нибудь спасти. Но по Волге плывут лишь обломки, вещи и трупы, трупы, трупы. Молча, со слезами на глазах стоят люди – еще один пароход с беженцами разбомбили фашисты.

...Днем возле дома жильцы вырыли так называемые щели, и тут же налетели фашистские бомбардировщики. Они летели так низко, что видно было летчиков в очках. Немцы из пулеметов стреляли в тех, кто прятался в щели и, задрав голову, со страхом смотрел в небо. Малое дитя стояло там же, в щели, и вдруг ощутило, как что-то теплое и густое полилось на голову и стало капать на землю. С ужасом ребенок увидел падающее на него тело соседки тети Вали. Ребенок закричал. Он кричал, кричал, кричал, пока от страха не потерял сознание…

Уже смеркалось. Подмораживало. Скоро на землю спустится ночь. Женщина торопилась. Она металась по полю, собирая мерзлые, уже подгнившие листья капусты, бросала их в торбу. Вдруг издали послышался вой. Волки! Женщина, не помня себя, кинулась к лошади, которую, пожалев многодетную мать, дали ей в сельсовете, и помчалась в деревню.
– Хоть бы не догнали! Хоть бы не догнали! Боже, помоги, – твердила она, подгоняя конягу, а перед глазами стояли голодные и больные детки, что ждали ее дома. А вой все ближе...

Вот и деревня. Влетела на околицу. Слава Богу, волки дальше не пойдут – детки спасены, ведь в торбе есть несколько колосков да листья капусты, хоть и гнилые, но все же она сможет что-то сварить поесть. Вот и хата, но почему не горит коптилка? Открыла дверь. Бросила в угол торбу. Тихо. Где же дети? Кинулась к печи, трогает малышей, а они аж горят. За десять дней похоронила бедная мать двух своих кровиночек – младшеньких. Сама сколотила гробики, сама ломом в мерзлой земле вырыла могилки. Как не сошла с ума, не знает…

Была осень. Шла страшная битва за Сталинград. Всем жителям расположенного неподалеку небольшого городка было велено, забрав скот, уходить в леса за Волгу. Пока было тепло, дети пасли скот, разыскивая в земле сладкие корешки, которые почему-то называли чушки (видно, их любили свиньи). Чушки мыли, чистили, подсушивали на костре и ели. Какая это была вкуснятина! Казалась слаще конфет, о которых давно забыли – даже вкус не помнили!

Вот уже скоро декабрь, а люди еще за Волгой. Спят в шалашах из веток, покрытых брезентом, вместо постелей тоже ветки, накрытые соломой. Утром на одеялах иней. Болит материнское сердце – хоть бы уберечь дочь с сыном. Но вот и хорошие вести – немцы в котле под Сталинградом. Возвращаются люди домой. А для матери-то дом – далекая Украина. Но и для нее наступил радостный день: пришел вызов от мужа. Его отозвали с фронта, он окончил Высшую дипломатическую школу в Москве, став одним из первых дипломатов Министерства иностранных дел УРСР.

Посадила мать деток в кузов полуторки:
– Едем, дети, домой!
И вдруг упала, обливаясь слезами, вспомнив о тех, которым не суждено было пережить войну:
– Простите, мои родненькие! Простите, мои маленькие, что оставляю вас лежать в холодной чужой земле. Кто вас проведает? Кто уберет вашу могилку? Плачет бедная мать, убивается, рвется на части ее сердечко, а машина уезжает все дальше и дальше. Возвращаются беженцы на родную землю.

...Моя мама прожила долгую жизнь, больше ста лет. Она всегда с ужасом вспоминала годы эвакуации и своих умерших деток. Но, видимо, психика старалась смягчить боль, и когда мама рассказывала о военном лихолетье в третьем лице, она не так страдала.

Д.Г. Щеабак, г. Киев, Украина, журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 38-39


Взрыв Днепрогэса

Юрий Коваленко. Фото 1952 г.

Когда началась Великая Отечественная война, я жил с родителями и младшим братом Вовой во Львове. Мой отец Иван Алексеевич утром 22 июня, которое для нас началось с непродолжительной бомбежки, сказал, что это война. Он с огромным трудом запихнул нас в вагон поезда, уходящего в Киев, а сам отправился в военкомат. Больше мы его не видели. На следующее утро мы уже были на железнодорожном вокзале Киева. Нас посадили на поезд, шедший до Запорожья.

Здесь мы поселились у родителей мамы. Дедушкин дом находился на улице Перекопской. От нас до вокзала – не более 300 шагов. Мы уехали из-под бомбежки, а здесь о войне еще только говорили.

Утром 19 августа 1941 года мы увидели на нашей улице какую-то суету. Дедушка спросил людей, куда они спешат. Ему ответили, что минувшей ночью был взорван Днепрогэс. Мы поспешили за всеми. Дома, расположенные ближе всего к вокзалу, были подтоплены. Дальше, сколько хватало глаз, было море, какого до этого мне не доводилось видеть. По нему недалеко от нас разъезжала моторная лодка с какими-то людьми.

О каких-либо жертвах взрыва плотины мы ничего не слышали не только тогда, но и много лет спустя. Мы были уверены, что ее уничтожили фашисты. О том, что плотину подорвали саперы из НКВД, стали официально говорить только в 2010 году. Согласно приказу из Ставки взрыв должны были произвести в случае реальной угрозы захвата плотины фашистами. 18 августа немцы атаковали Запорожье, но их атаку отбили артиллеристы 12-го зенитно-артиллерийского полка, охранявшие Днепрогэс. Город немцы полностью оккупировали лишь спустя 45 дней. Все эти дни шла эвакуация предприятий – причем при полном отсутствии электроэнергии.

Кстати, на следующий день после взрыва гитлеровцы, форсировав Старый Днепр, заняли остров Хортицу. С высокой скалистой его северной части начались регулярные артиллерийские и минометные обстрелы железнодорожных вокзалов и предприятий города. Доставалось и жителям. Один снаряд попал во фронтон дома, в котором мы жили, чуть ниже крыши. К счастью, кирпичное строение устояло. Лишь в ночь на 4 сентября воины 274-й дивизии высадились на Хортице и выбили фашистов. Обстрелы прекратились.

Взорванный Днепрогэс

В результате взрыва плотины Днепрогэса плавни вблизи города скрылись под водой. Спустя день или два суда речного флота, скопившиеся в порту и его акватории, отошли от причалов и бросили якоря в самых разных точках образовавшегося моря. Экипажи покидали их на шлюпках и торопливо отплывали подальше. Затем гремели взрывы, и суда тонули. Трубы и мачты многих из них торчали из воды.

Значительно позже уровень воды восстановился. Часть взорванных судов оказалась среди плавней или вообще на суше. Непосвященные ломали головы: что делают речные суда среди деревьев, когда до воды не менее двух километров. Все эти суда лишь после войны были разрезаны на металлолом. Впрочем, кое-какие из них избежали этой участи. Так, две крупные баржи, покоившиеся в плавнях в районе нынешней детской железной дороги и не имевшие значительных повреждений, после замены рваных листов новыми прямо на месте были поставлены на рельсы и по прорубленному коридору доставлены до воды южнее нынешнего рыбзавода. Мощные лебедки тащили их к Днепру чуть ли не все лето.

В начале октября 1941 года, когда на город опустились густые сумерки, мы стояли у калитки своего дома, как и все жители нашей улицы. А мимо нас от плавней все шли и шли в сторону вокзала в пугающей тишине наши солдаты, покидающие город. Шли они в полной амуниции, со скатками за плечами, с винтовками в руках, в нестройных колоннах по два человека. Лишь приглушенный топот ног нарушал тишину. Вдруг из нескончаемой колонны выскочил красноармеец, подбежал и сунул мне в руки какую-то бутылочку со словами:
– Держи, малец, это тебе. Мы еще вернемся!
И растворился в темноте, догоняя своих товарищей.

Где-то за полночь прошли последние. Улица опустела. Мы разошлись по домам. При свете керосиновой лампы мы рассмотрели солдатский подарок. Это оказался томатный сок в специальной, как сегодня сказали бы, фирменной бутылочке с красивой этикеткой.

На следующее, далеко не раннее утро, я гулял во дворе. По улице Чапаева неспешно проехали немецкие мотоциклисты. Три мотоцикла с колясками и пулеметами на них свернули на Перекопскую и остановились у калитки. Как оказалось, их привлек водопроводный кран у нас во дворе. Солдаты вошли во двор. Они были запыленные, в касках, с автоматами на груди. На ремнях у каждого висели плоские алюминиевые кружки, гранаты.

Вода, как мне теперь ни странно, в кране почему-то была. Немцы набрали ее в кружки, но пить почему-то не стали, а все рассматривали ее и галдели на своем языке. Один из солдат дал мне свою кружку и «любезно» предложил попить из нее. Я так и сделал. После этого, возобновив свой галдеж, мотоциклисты и сами напились. Лишь много позже я догадался: они боялись, что вода отравлена.

Около двух лет назад в Запорожский областной краеведческий музей позвонили из Германии с сообщением о том, что там выставлены на продажу около десятка фотографий Днепрогэса, сделанных немецким летчиком с самолета в годы войны. Город выделил средства, снимки были выкуплены. Когда их стали показывать жителям города, я с женой и братом Владимиром отправился на выставку, прихватив с собой фотоаппарат. Согласно подписи снимок сделан спустя порядка восьми месяцев после «нашего» взрыва. Торцы плотины уже не имеют рваных краев – это результат ремонтно-восстановительных работ.

...Когда брешь в плотине была ликвидирована и немецкие власти разрешили жителям проход по ней, мы воспользовались возможностью побывать на правом берегу у своих родственников. С обеих сторон плотины – охраняемые шлагбаумы. На правом берегу стоял серый танк с крестами и свастикой. Ствол его пушки был направлен на левый берег.

Мы шли по плотине. По всей длине дуги (а это 760 метров) по обоим краям впритык лежали головные уборы наших военнопленных – пилотки, фуражки, шапки. Они положили их вдоль дороги, следуя под конвоем на ремонтные работы. Жители Запорожья, проходя мимо, обязательно что-нибудь складывали в головные уборы: сухарь, луковицу, яйцо, пирожок, вареную картошку. Самих пленных мы не видели. Они трудились в одном из туннелей плотины. Возвращаясь в лагерь, пленные собирали свои шапки со снедью. Всего, насколько я знаю, на восстановлении Днепрогэса трудились 3000 наших пленных. После завершения работ все они были расстреляны.

Днепрогэс взрывали дважды. Сначала наши, когда оставляли Запорожье, а потом фашисты, отступая из города. Но первые рассчитывали на скорое возвращение, поэтому, если можно так сказать, взрывали его деликатно. То есть оставляли возможность для более или менее быстрого восстановления. А гитлеровцы перед своим бегством завезли и уложили в тело плотины и машинного зала столько тротила и авиабомб, что их, вероятно, хватило бы, чтобы стереть Днепрогэс с лица земли. Однако у них это, к счастью, не вышло. Да, взрывом они изуродовали платину капитально, но окончательного разрушения удалось избежать благодаря нашим разведчикам, у которых получилось частично повредить кабели, ведущие к зарядам.

Ю.И. Коваленко, Запорожье, журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 34-35



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог