Воспоминания танкиста Шипова К.Н. о последних боях ВОВ



"Нет, не позабылось,
нет, не позабылось,
В самый дальний угол памяти
забилось.
Обживает в сердце
самый дальний угол
тех костров военных
поседевший уголь."

В. Кочетков


Старший лейтенант Шипов К.Н.

Шипов Константин Николаевич, начальник штаба танкового батальона 25-й танковой бригады. В первых числах февраля мы совершили стокилометровый марш. А ведь на этих танках мы шли с Вислы! Это по прямой 500 километров, а с боями – все полторы тысячи! Самая большая проблема – снабжение катками. Летели бандажи... Короче говоря, прошли по территории Польши и вошли опять в Германию. Надо сказать, что разница большая – воевать на территории Белоруссии и Германии или Польши.

В Белоруссии шли жестокие бои. Там и власовцы держались. Поляки – и вашим и нашим. Это несолидная публика. Поэтому на территории Польши хотя и были схватки, но не такие ожесточенные, а на территории Германии опять начались тяжелые бои – здесь их дом, жены, матери, дети. Кроме того, не стоит говорить о ненависти немцев к своему фюреру – этого мы не чувствовали никогда. Так что бои в Германии были даже пожестче, чем в Белоруссии, не говоря уж о Польше. Батальон сдал оставшиеся танки и отправился в Познань получать новые. Неделю сидели, ждали. Старшим от бригады был полковник Морозов, с которым у меня, понятное дело сердечных отношений не было.

Там мы занимались боевой подготовкой, изучали уставы. Ребята нашли машину и смотались в Познань, где еще шли бои. Притащили фляжки со сгущенкой, галеты, коробки с шоколадом. Получили мы танки, сформировались. Прислали нам и командира батальона – алкаша и любителя женских юбок, гонявшегося за немками. Мы с ним вообще не сошлись. Но у него свое дело, а у меня – свое. По завершении формировки меня сместили с должности начальника штаба и поставили командиром роты в соседний батальон. Честно говоря, я был только рад этому. За работу штаба я не беспокоился, – Ухань, парень, с которым я провел операцию, был готов меня заменить, а мне хотелось своими руками пострелять. Я к войне относился не как к службе в армии, а как к выполнению своего долга перед Родиной. Короче, это назначение я воспринял совершенно безболезненно.

Принял роту в третьем батальоне, которым командовал Степа Красовский. Ребята меня знают. Получили задачу овладеть городом Альтдам (Домбе), что рядом с Щецином. Но для начала надо было взять город Рейц (Реч). Командир батальона приказал выделить три танка в помощь стрелковому полку. Разведали пути подхода, попросили пехотинцев настелить гати через болотце. Пехота пошла вперед, мы ее поддержали огнем, а когда прошли болото, обогнали пехотинцев и вырвались вперед. Один из экипажей подбил немецкую самоходку, за которую потом получили деньги, молодцы.

Пошли дальше. Я иду со своей ротой, а этот Морозов все время рядом. Подошли к следующему населенному пункту – он горит. На его западной окраине ферма, из которой нас обстреляли. Решили переночевать перед населенным пунктом. Вдруг приехал Морозов: «Слушай, Шипов, давай на твои танки взвод пехоты, станковые пулеметы и через населенный пункт к этой ферме. Давай этих фрицев кончать!» Я говорю: «Товарищ подполковник, населенный пункт горит. Двигаться по нему невозможно – будут гореть люди и танки. Да и мы на свету окажемся». – «Я что сказал?» – «Я жечь людей не буду. Но если вам очень хочется, я с танками объеду населенный пункт и обстреляю ферму из пушек». – «Ну, давай».
– Ему главное – покрасоваться. Объехали, постреляли и вернулись. Наступает утро. Немцы ферму, естественно, оставили и без нас – они не дураки. Вытянулись в колонну и поехали. Он мне говорит: «Видишь, ферма-то не сгорела, ты ее не сжег». – «Главное – немцев-то нет! Ушли!»

Чем ближе подходим к Альтдаму, тем сильнее сопротивление немцев. Продвигаться нам становится трудно. В бригаде была оперативная группа во главе с командиром соседнего батальона, которая обеспечивала движение. В конце концов, этот командир батальона погиб по-глупому. Со мной связывается командир бригады и назначает меня командиром группы по обеспечению движения. В подчинении у меня три-пять танков с десантом или без из второго или третьего батальона – первый батальон не трогают, берегут. Задача простая – идти вперед, разведывать, обеспечивать маршрут движения.

Каждое утро мы выезжаем и едем, пока нам что-то не помешает двигаться. Либо это разрушенный мост, либо какие-то противотанковые сооружения или серьезное сопротивление немцев. Если видим, что сопротивление серьезное, завязываем бой. Я вызываю артиллерию и авиацию. Тут важно хорошо ориентироваться на местности и уметь по карте точно определить свои координаты – это жизнь. Иначе свои же и убьют. Надо сказать, что большинство боялось так работать, а я не боялся, считал, что если не помогут, то и сам загнешься, и ребят погубишь. Я вызывал танк командира бригады. Командир танка, рядом с которым всегда были артиллерийский наблюдатель от «катюш» или тяжелой артиллерии и авиатор, принимал от меня координаты и передавал им – 15-20 минут, не больше, и ты уже результат ощущаешь.

С авиацией несколько иначе. Авиация в интересах моего взвода не полетит. И в интересах бригады не полетит. И в интересах корпуса не полетит. А в интересах армии полетит. Поэтому в интересах армии все время летят группы штурмовиков по три-девять самолетов. Наблюдатель передает координаты той группе, которая сейчас летит в моем направлении. Тот принимает запрос, а дальше уже зависит от меня. Когда они будут пролетать надо мной, я должен заблаговременно начать пускать ракеты в сторону цели. По моему указанию группа начнет работать. И вот под этим зонтиком парочку километров всегда выиграем. Вот так примерно неделю мы шли, пройдя километров 150.

Причем быстро вырабатываются тактические приемы. Например, у нас в стволе всегда был осколочный снаряд. Допустим, по тебе выстрелили, но с первого раза попасть сложно – промахнулись. Важно ответить, и непринципиально, видишь ты цель или еще нет, главное – не дать себя расстреливать. А дальше я начинаю маневрировать, вести наблюдение. Если засек цель, то начинаю лупить по ней. Если нет, то можно бросить дымовую гранату, обозначить, что горю, а потом уже думать, что делать. Это разведка. Тут кто кого.

Но самое главное, надо мной никаких Морозовых нет, никто не портит настроение. Я общаюсь только с командиром бригады, да и то через командира его танка. Только когда отзывают меня для смены маршрута, тогда с ним общаюсь напрямую. Помню, он все ходил с палкой, но до меня ни разу палкой не дотронулся, а мог... правда, он был не такой уж палочник, как командир корпуса Кириченко, – тот беспощадно бил, когда его не слушались.

Однажды рано утром подъехали к населенному пункту. Возле него расположились солдаты – заспанные, мерзнут. Спросили, что за населенный пункт и почему они здесь, а не в нем. Сказали, что с вечера не смогли его взять. Мы развернулись, пошли вперед. Дали по паре выстрелов из пушек. Ворвались. Пехота пошла за нами. Взяли этот населенный пункт. До Альтдама оставалось совсем немного – три или четыре километра. Вечером получаю распоряжение от командира бригады Кузнецова утром вести бригаду. Ни свет ни заря поднимается бригада, танки вытягиваются. Мои три танка головные. Я толком не позавтракал, чувствую себя неважно. Стоим полчаса, час – приказа на движение нет.

Где же перекусить? Все уже свернули. Макаранец! Точно! Зенитная батарея, которой он командует, свернется только после выхода бригады. Сейчас они на дежурстве. Я ходу к Макаранцу. Я ему говорю: «Ничего не ел». Он командует: «Валя, срочно пожарить картошки». Валя хватает картошку, начинает чистить. Смышленая девчонка, быстро все приготовила, уже несет мне тарелку. Я только рот раскрыл, и танки двинулись. А мои-то головные! Я с тарелкой бегом к ближайшему танку. Схватился за поручень, залез на трансмиссию, двигаюсь. Только остановились, перебегаю на следующий танк, опять на трансмиссию. В конце концов добегаю до своего танка. На моем месте сидит помощник начальника штаба батальона. Подбегает ко мне: «Товарищ старший лейтенант, было такое!» – «Ладно, слезай с танка». Сразу за радио: «Блестящий! Я – Орел. На месте». Все слова в мой адрес были высказаны. Оказалось, что приехал командир корпуса генерал Кириченко и Кузнецову говорит: «Ну, кто у тебя поведет?» – «Старший лейтенант Шипов». Начали меня искать – никто не знает, где я. Назначили другого...

Короче, двигаемся в заданном направлении. Дорога идет по насыпи. Мост через небольшой ручеек. Ручеек несерьезный, но параллельно ему идет хороший противотанковый ров метра три-четыре глубиной, стенки которого укреплены бревнами. Мост перегорожен двумя бревенчатыми полузавалами, выполненными так, чтобы проезжающая машина или танк развернулись, подставив борт. Между завалами хорошо горит тяжелый танк ИС. Остальные стоят. Спустился с насыпи в ров. Там два десятка саперов под руководством начальника корпусной инженерной службы лопатами пытаются вырыть пандус. Этими лопатками можно долго копать. А ров этот полон солдат. Полон! Второй эшелон пехоты.

Только начал с пехотой переговаривать, смотрю, подскакивает «Виллис». Оттуда бежит какой-то капитан: «Ты Шипов? Чего здесь стоишь? Я старший офицер связи корпуса». – «Видишь, на мосту танк горит? Другие стоят. Нет, я туда не поеду. Сейчас ров сделают». – «От имени командира корпуса приказываю!» – «Пошел ты...!!!» Все. А сам думаю: «Сейчас доложит. Что делать?» Говорю: «Славяне, долго вы будете здесь пастись? Мы не можем проехать.

Пока мы не проедем, и вы никуда не пойдете, а вас в этом рву минами положат». – «Чего надо делать?» – «Разбирайте бревна, которыми укреплены стенки, заваливайте ими ров». И пошли три «ручья» слева, три «ручья» справа, а саперы лопатками только насыпают грунт между бревнами. Хоть и не очень шибко, но все-таки засыпают ров. А нам нужно, чтобы хоть метра на два повыше – мы проедем. Клюнем, но выйдем на ту сторону, а не выйдем, один протолкнем, второй перетянем. Сделали. Три танка переправили и выскочили к населенному пункту. Тут и один или два тяжелых танка подошли. Огонь идет страшный.

Вперед! Я иду вторым. Вошли в населенный пункт. По населенному пункту движемся, прижимаясь к домам. Противоположную сторону сначала пулеметом прочешешь, потом в подозрительные места, каменные дома и так далее – снаряд. Обстреляли, перескакиваем на другую сторону. Потихоньку продвигаемся. Прошли по центральной улице почти до середины. Потом она поворачивала, и на повороте немцы устроили завал. Только головной танк в этот завал сунулся, развернулся – бах, подбит. Я наблюдаю за ним. Вижу, выскочили из танка, ползут. Приползли двое. Уже вечереет. В это время зампотех батальона ко мне добрался. Он пополз к первому танку. Вернулся – танк исправен. Командира танка нет.

Спрашиваю у ребят из его экипажа: «Где командир танка?» – «Он выскочил, когда подбили, а дальше мы его не видели». Я встал на танк и ору: «Путско!!!» Тишина. Технику: «Ладно, иди заводи танк». Связался по радио, доложил, что пехоты не вижу, стою на повороте, один танк подбит. Мне приказывают возвращаться, поскольку немцы пехоту отрезали, и мы оказались в окружении. Я пошел первым, подбитый танк за мной, третий – сзади. Пушку перекинул влево. Наводчику приказал быть готовым открыть огонь. Только выходим на перекресток, а там стоит солдат с фаустпатроном. Выстрелили мы одновременно, но видимо, он либо плохо прицелился, либо волной его сбило. Снаряд прошел выше танка.

Вернулись. Ко мне смершевец: «А что Путско?» – «Его подбили». – «Он сюда прибежал. Сказал, что вас уже нет. Такую лапшу вешал. Когда с вами связались, все были просто удивлены, что вы живы». – «Знаешь, какие ощущения, когда танк подбили?! В шоке был, поэтому и убежал». Мы его танк привезли. Переночевали. На следующий день с утра мне заменили подбитый танк. Пошли дальше. Населенный пункт прошли без боя. На выезде из него стояла брошенная немецкая пушка. Остановились. Я пошел посмотреть на нее. Рядом с ней лежал еще тлевший окурок. Думаю, что это была та самая пушка, что в предыдущий день подбила танк. Еще подумал, что хорошо мы ее выдавили из населенного пункта.

Продвинулись чуть дальше, съехали с дороги влево в низинку, и все наши три танка накрываются! Один за другим. Мне везло – успевал выскакивать. До этого мы сталкивались только с засадами, а тут уже идет организованная система обороны с огневыми позициями, с пересекающимися секторами огня. Такие позиции должна подавлять артиллерия и авиация, а не отдельными машинами выскакивать... Счастье, что нас только подбили, но ни один танк не сгорел и ни один член экипажа не погиб. Вместо того чтобы спокойно пойти в расположение бригады – войска-то у меня больше нет, – я пошел к тяжелому танку, который стоял недалеко, за домами. Попросил ребят связаться с командиром бригады. А тот приказывает оставаться на месте и ждать три танка, которые идут на замену подбитым. Вот черт!

Ко мне подходят три танка. Командиры улыбаются – они уже сдохли со скуки волочиться в колонне. Они же танкисты... Ставлю задачу лейтенанту Пузину – москвичу, красавцу-мужчине с густой шевелюрой: «Поедешь низинкой. По открытой местности не передвигайся. Прячься за кусты». Он обрадовался, что ему дают хоть какую-то задачу, – и вперед! Проходит минуты три, я еще остальным не успел поставить задачу – столб огня. Его уже нет... Подошла рота пехоты – 15 человек. Я понял, что нам не проскочить. Примерно определил, что позиции немцев находятся в рощице, что метрах в пятистах левее. Вызвал туда артиллерию и авиацию. С командиром роты пехотинцев мы договорились, что они пойдут за нами цепью и с криком «Ура!».

Проиграла артиллерия, накрыла эту рощицу, деревья валятся. Пришли штурмовики – добавили. Я с двумя оставшимися танками вперед. Пехота развернулась цепью. И мы эти метров триста-четыреста прошли на одном дыхании, ни одного человека не потеряли. Перед нами небольшой косогор, за ним дома – пригород Альтдама. По косогору отступают немцы. По ним лупит все, что можно. Если бы я командовал, то, может, мы на их плечах и ворвались бы в город, но не я командую. Остановились.

Наступает ночь. Появляется Морозов: «Шипов, даю тебе еще три танка. Ночью пятью танками и ротой пехотинцев (Рота! 15 человек!) ворвешься и захватишь крайние дома. Займешь оборону и будешь ждать подхода наших войск». Я думаю. «Каким ты был, таким остался!» И что ему говорить? Безграмотный и трус к тому же! Подошли танки со второго батальона. Добили наш, 3-й батальон, потом начали 2-й, а первый так в резерве и идет. Ладно, принял я их. Командир роты пехотинцев ко мне пришел: «Что будем делать?» – «Тянуть время. Мы что-то можем сделать, когда рассветет, в темноте мы ничего не сделаем. Это авантюра. А авантюрами я не занимаюсь». Перед рассветом пошли. Танки колонной, пехота на танке, а командиры впереди пешочком.

Начинает рассветать. Танки рассредоточил, решив, что захватывать мы ничего не будем, а просто проведем разведку боем, чтобы хотя бы огневые точки выявить. Стоило немножечко развиднеться, по нам начали лупить. Веду атаку, засекаю, откуда бьют. Бой шел в течение примерно часа. Потом зажгли один мой танк. Забрали раненых и под прикрытием огня отошли на исходные позиции. Конечно, систему огня я не раскрыл – пятью танками раскрыть ее сложно, – они же выделили средств ровно столько, чтобы с этими танками рассчитаться, но те огневые точки, что обнаружили себя, на карту нанес.

Я Морозову доложил, пошел в штаб бригады. Возвращаюсь. Морозов мне вдруг выдает: «В первом батальоне заболел командир роты, пойди, подмени его».
– Это же не биржа труда! Там 6 командиров взводов! Я говорю: «Никуда я не пойду». Пошел, сел в танк. Прошло какое-то время, бригада пошла в атаку. Вначале все шло нормально, но потом изменился режим огня. То шел огонь войсковой артиллерии, а тут мощность разрывов резко увеличилась. Я так думаю, стала стрелять либо береговая, либо корабельная артиллерия. Танки горят. Не обязательно, что все горят, но видно, – 4 танка горят. Остальные встали.

Появился командир второго батальона капитан Купцов. За ним появился танк с номером 01. Бог ты мой! Кузнецов приехал, командир бригады. А мы под минометным огнем. На танке Купцова развернули знамя, и он пошел вперед, чтобы столкнуть танки. Слышу: «Шипов! – родной писклявый голосок командира бригады. – Тебя Морозов на роту посылал? Почему не пошел?» – «Там что, своих офицеров недостаток?!» – «Ты видишь, где танки?» – «Вижу, но те, что стоят – подбиты, а целых не вижу». – «Найди и толкни вперед. Войди в связь. И вперед!»

Это значит связаться с его радиостанцией, а потом двигаться. Я ему нужен на веревочке. Это правильно. Сел в танк: «Блестящий! Я – Орел!» Связался. Я к тем танкам, что подбиты, не поехал – там искать нечего. Я еще утром, когда в атаку ходил, приметил, что левее есть лощины. Наверняка уцелевшие танки скатились туда. Устоять перед уничтожающим огнем такого калибра и в такой массе снарядов – это же просто невозможно. Надо обязательно уходить вправо, влево. Там трусов не было. В первую лощину сунулся – никого нет. У меня мурашки по спине. В наушниках крик командира бригады: «Куда ты пошел!!!» А я только отнекивался: «Понял, прием».

Приезжаю во вторую лощину – вот они, красавчики, разбрелись по косогору. Только я встал, вижу, ко мне идет человек. Я узнал командира второго батальона Купцова. «Шипов, это ты?» – «Я». – «Чего ты приехал?» – «Прислали вас толкать». – «Что тебе надо?» – «Два танка». – «Хорошо». Приказал. Один танк есть. Командир второго танка: «Я вам не подчиняюсь. Я не из вашего батальона». Времени у меня нет. Говорю: «Ты знаешь, что вчера смершевцы забрали одного танкиста? Так ты будешь вторым». Парень поменялся в лице: «Буду делать то, что вы прикажете». Итак, у меня три танка. На бугор мы не полезем – атака в лоб ничего не даст. Возьмем левее. Они и без меня пробовали – на выходе из лощины догорал танк.

Расставил танки на выходе из лощины. Вызвал артиллерию по соседним с ней домам. Перед собой вызвал авиацию. Приказал начать движение во время авианалета. Распределил цели между экипажами – не просто так сломя голову выскакивать, а все время стрелять. Наша первая задача была проскочить открытое пространство и спрятаться за домами, потом взять левее и по дороге выйти к Альтдаму. Купцов говорит: «А мне что делать?» – «А ты весь цыганский табор выстраиваешь и выдвигаешь, чтобы они могли огнем прикрыть наш правый фланг. Когда мы тронемся на ту сторону, вы делаете по одному – два выстрела по дороге. Это наша артподготовка». Итак, слева меня прикрывает артиллерия, спереди обеспечивает авиация, справа танки. Сам я тоже не сплошал. Все сработало на 100 процентов, и мы на один или два километра продвинулись.

Подъехала колонна – десятка два танков, которую вел Купцов: «Что дальше делать будем?» – «Давай, развернем атаку на Альтдам». Вышли немного вперед. Идем разговариваем, я поворачиваюсь, а Купцова нет – лежит в нескольких метрах от меня, стонет. Ранило его. Не сильно, но выбыл из строя. Положили его на танк и повезли в тыл. В подвале дома развернул наблюдательный пункт, выставил охранение. Вперед решил пока не лезть. Вдруг шум, ругань... «Еще слово, и я стреляю!» – «Ладно, веди к старшему». Командир роты штрафников... У них тоже задача – Альтдам, но нет патронов к автоматам. Дал ему патроны и ящик фанат, запалы. Расположил впереди танков, в готовности атаковать Альтдам. Закрепил за танками. Если огонь будет слабый, то пойдут десантом, а если сильный – за танками.

Прошло немного времени – опять кто-то там заворчал наверху. Оказывается, артиллерист с двумя пушками приехал. Разместил я их до кучи. Теперь артиллерия есть, пехота есть. В общем, все нормально. Вернулся танк, отвозивший раненого комбата, командир передал от него привет. Дело к полуночи. Приходит офицер связи: «Товарищ старший лейтенант, приказано все танки вывести в исходный район». Пригласил артиллериста и командира штрафников, сказал, что получил приказ. Вызвал своих командиров, рассказал, как вытянуть колонну, рации только на прием, ехать на пониженной передаче.

В роще меня фонариком останавливает командир бригады, обнимает – родной человек. Вывел я их всех, расставил, организовал службу, как положено. Наутро приехала кухня, все поели. Приехал Морозов: «Ты пушки почистил?» – «Только встали». – «Так, сначала пушки чистят, а потом кашу едят!» На этом мы с ним расстались. Я приступил к обязанностям начальника штаба третьего батальона. Нас отвели, дали время привести себя в порядок и перебросили на юг, к Кюстринскому плацдарму. Разместились на восточном берегу Одера. Некоторое время стояли, ремонтировались, занимались боевой подготовкой. Новых танков нам не дают.

В один из дней вижу: идет командир бригады с девочкой-солдаткой. Мы, командиры, стоим на просеке, разговариваем. Подходит и, обращаясь к ней, говорит: «Кого ты выбираешь?» Она посмотрела: «Вот этого маленького». Командир бригады: «Так вот, Шипов, это вам радист. Между прочим, я тебя представил к Ордену Красного Знамени». Ох, думаю, разговоров было по этому представлению... Я не думаю, что Морозов был в восторге от того, что меня представляют к Ордену Красного Знамени, которого он сам пока не получал. Все-таки за три дня подготовить и провести пять атак! Мы выглядели неплохо на фоне танкового корпуса. Я не очень верил в это награждение, но раз сказал, то спасибо.

Этой девочке говорю: «Давай в штабную машину, будешь радистом». – «Что?! Только в экипаж!» – «Ты что, с ума сошла?» Видать она была из тех девчонок, что рвались на фронт. Она считала, что ее место в бою, в танке. Ее папа военачальником, в другом месте, видимо попросил командира бригады пристроить... Ладно, в экипаж так в экипаж. Честно скажу, что она пришлась ко двору. Закрепилась в экипаже командира взвода лейтенанта Нуянзина. Бойкая такая. Она была старше, чем командир танка, – скажет – все сделают. А поскольку она сама трудилась, не отсиживалась, то имела уважение. И в экипаже изменилась обстановка – никакого мата, все с чистыми подворотничками. Около этого танка вечно куча народу – и солдаты, и офицеры, конечно, и из штаба бригады. И она, чтобы освободиться от них, приходила ко мне в штабную машину наедине побыть.

Вдруг приказ – бригада из трехбатальонной становится двухбатальонной. Меня назначают начальником штаба второго батальона. Новых танков мы получать не будем, а будем укомплектовываться за счет танков, приходящих из капитального и среднего ремонтов. Мы не успели укомплектоваться, как нас вывели на Кюстринский плацдарм, где мы продолжили получать танки. Танки приходят из ремонта, как правило, не с полным экипажем. Нехватка кадров была очень большая. Даже командиров танков, офицеров, недоставало. А где возьмешь танкистов? Запасных, учебных полков рядом нет.

Делали так. Ну, механик-водитель – механик-водитель, его никем не заменишь. Наводчики – из заряжающих, командиров танков – из наводчиков или из механиков-водителей, заряжающих и радистов – из автоматчиков, благо в бригаде был свой батальон. Они все время ездили на танках. Они большую часть времени на трансмиссии дремлют, а танк окопать или боеприпасы загрузить – это они делают под руководством членов экипажа. Короче, к началу операции мы успели укомплектоваться, провести стрельбы, отработать с экипажами действия при оружии, действия в составе экипажа, а с офицерским составом – рекогносцировка, работа с картой.

Вечером 15 апреля весь офицерский состав батальона собрали в землянке. Нам объявляют задачу на наступление. Брать Берлин! Обращение военного совета фронта заканчивалось словами: «На вас весь мир смотрит, вся страна! Вам заканчивать войну!» Ребята слезы глотали...

Где-то еще в утренних сумерках из-за Одера проиграли «катюши». Мы, 9-й танковый корпус, действовали в очень тесном как никогда взаимодействии с пехотой Третьей ударной армии генерала Кузнецова. Наша 23-я танковая бригада была придана 29-му стрелковому корпусу, а батальон в зависимости от задачи взаимодействовал непосредственно со 150, 171 или 207-й дивизиями. Продвижение было непростым. Это не Польша, где по 40-50 километров в день шли. Нет! Дай бог, 10-12 километров. Оборонялись они хорошо – очень много каналов, препятствий, все заминировано. Но нас очень много. Нас просто очень много. Такого огня, количества выпущенных снарядов я не видел. Мы фактически шли за постоянным огневым валом. И конечно, был порыв, желание как можно скорее закончить с этой проклятой войной.

Был такой случай. Перед нами роща на высотке. Как ни ткнемся в нее, так несем потери. Увидели, что чуть правее нас к роще ведет лощина. Если в нее спуститься, то из рощи наши танки не простреливаются. Но нужно до этой лощины проскочить по открытой местности метров триста. Решили с командиром батальона, что он первым на своем танке проскакивает в эту лощину. Разогнался по просеке и помчался. Дорога под уклон, скорость километров под 60, дымит, пылит. Благополучно влетает в эту лощину. Моя задача всех поочередно туда выпустить. Танк за танком, перебросили батальон в лощину, а от ее выхода до рощи всего метров сто. Мы развернулись и ворвались в нее. Задачу выполнили.

Лес был хорошо подготовлен к обороне. Возле дорог были вырыты окопы, лежали фаустпатроны. Были сделаны специальные доски по ширине просеки с закрепленными на них минами и фугасами, которые пехотинцы должны были вытягивать на веревке перед танками. Вошли в рощу, не торопясь ее заняли. Пошел я в кусты. Только сел, как рванет недалеко, потом еще раз!!! Я скорее на дорогу! Ребята увидели столько «фаустов» и давай их расстреливать по деревьям. Кто ж знал, что я там сидел!

Чем ближе к Берлину, тем больше чувствуется, что подходим к столице. 20-го числа вышли в зону дачных поселков – красивые рощи, коттеджи. Умели, собаки, и отдыхать, и строиться... За каждый метр приходилось сражаться... Хорошее, прекрасное утро. До Берлина 20 километров! Салют! По логову фашистского зверя – огонь! И по одному выстрелу пальнули. Такое настроение. Где-то рядом немецкий аэродром, оттуда взлетает самолет, он еще не успел набрать высоту, пролетает над нами, и его сбили.

Подходит командир танка, на котором я езжу: «Товарищ старший лейтенант, я смотрю, у вас нет трофеев». – «На черт они мне? Я как-то раз уже собрал посылку – туфли, материал, все, как положено. А потом мама присылает письмо: «Костя, не присылай, пожалуйста, посылок. По адресам, куда приходят посылки, потом наведываются». – «И все же, товарищ старший лейтенант, давайте мы вам что-нибудь подыщем».

Проходит минут 15-20, мчится один из членов экипажа: «Все! Нашел, товарищ старший лейтенант, пойдемте». Пошли. Приводит меня в подвал коттеджа. Через подвал натянута веревка, а на ней висят пять шуб. Папе, маме, мне, сестре и девушке (она не стала женой, но у меня была девушка, с которой я переписывался, она тогда училась в школе. Мне запомнились эти треугольнички. Помню, в Белоруссии я был офицером связи бригады. Мотаюсь, то меня тут обстреляют, то там. Вдруг встречается почта: «Товарищ старший лейтенант, вам есть письмо». Пишет: «Вот сегодня всем классом мы поехали на Волгу, загорали, хорошо провели время. Пели песни». Знаешь, как приятно такое читать?! Есть места, где тихо, светит солнышко...)

Ребята сверху притащили чемодан, в него запихнули все пять штук: «Ну, все, товарищ старший лейтенант, у вас есть с чем приехать домой». На танке три бачка по 90 литров. Один бочок долой. Чемодан обернули брезентом, стянули ремешками, сделали по форме бачка – и к борту. Через некоторое время команда: «Вперед!» Заняли какое-то село. Приказ: «Командир батальона, начальнику штаба – на площадь!» Мы только заняли, только ворвались в это село, какой дурак нас на площадь зовет?! Я понимаю, куда-то к танку, в окопы, в подвал, а то на площадь! Ладно, приказ есть приказ – он не обсуждается. Пошел.

Грязь непролазная. У сапога оторвалась подошва. Я взял веревку, примотал, чтобы они не хлюпали, конечно, ноги мокрые. Навстречу комендант штаба бригады Бобров. Он дружил с Симочкой, которая к тому времени уже уехала домой рожать. Он посмотрел: «Что у вас такое?» – «Да вот. У меня нога маленькая, 38-й размер, а тут сороковой...» – «Постойте здесь. Один момент». Куда-то сбегал, принес немецкие сапоги с подковкой. Эти сапоги я потом лет семь носил. Собрались на площади. Оказывается, это Морозов приказал собрать всех офицеров батальона. И как нас накроет!

Я стоял недалеко от танка. Как только разорвался снаряд, я прыгнул за танк головой и ногами вперед, а попа отстала немножко... и в нее осколоки! Четыре раза подбивали в танке, контузия, шоки были... а здесь ранило, а Боброва убило... Ребята меня сразу в танк, штаны вниз, сразу полотенце со спиртом – и в подвал. Всех раненых погрузили на танк и в медсанвзвод, что стоял в двух километрах в рощице. Рану открыли, обработали, в машину и в корпусной медсанбат. Там уже кровати... Ножичком порезали, все почистили. В кузов машины сено, брезент, погрузили и за Одер в госпиталь. Таких, как я, целый коридор. Оттуда нас берут на операцию. Местный наркоз... Женшина-хирург с шутками по поводу места моего ранения вытащила осколки. Перевели в палату – комнату жилого дома в полуподвале.

На следующий день встаю на ноги, я же футболист, танцовщик – если не ходить, срастется не так. На костыли. На третий день вопль сестер: «Ты боишься, что мышцы на заднице не так срастутся, а у тебя все течет, весь хирургический материал на тебя перевели». Говорю ребятам: «Нам нужно устанавливать с нашим хирургическим отделением твердые, хорошие отношения. Давайте сделаем благодарственный ужин». В окно видны только ноги. Прошел солдат, мы его окликнули: «Слушай, солдат, тебе часы нужны?» – «Да». – «Канистра спирта! Полчаса тебе времени. Через полчаса другого пригласим».
– Проходит полчаса – приносит. «Пробуй!» Попробовал, нормально, не ослеп. «Кто пойдет к начальнику отделения?» – «Ты затеял, ты и иди».

– Я прихожу на перевязку: «Есть предложение вместе поужинать. Приглашаем все ваше отделение. Три хирурга, четверо сестер. И нас семь человек». – «Хорошо». Я в столовую, к нашему шеф-повару прикостылял: «Нам нужен ужин. Мы пригласим медперсонал. Нас будет около двух десятков. Хватит тебе 5 литров спирта?» – «Вполне». Вечером на ужин всем составом... Оставшийся спирт смешали с соками, сделали легкий женский напиток – и вкусно, и скромно, не перепились... Паника случилась, когда дежурный по госпиталю появился, но мы его тоже угостили. Устроили танцы – взяли расчески, бумагу... музыкальное сопровождение. Все очень хорошо прошло, все были довольны. Во всяком случае, на следующий день я прихожу, девчонки говорят: чтобы не тратить на тебя много бинтов, сделаем тебе гипсовую повязку. Вопрос перевязок стал очень простым. Сразу снизился расход перевязочных материалов.

Ребята воюют, приезжают оттуда, навещают. Знаю, что войска подходят к городу. Настает 25-е число – пятый день после ранения. Я уже хожу по улице. Смотрю, машина нашей рембазы. Фельдшер и командир ремонтной роты сдружились (после войны они поженились), а тут ее ранило, и водитель привез ей гостинцев: сгущенки, шоколад Я говорю водителю: «Без меня не уезжать. Я сейчас». Поднимаюсь наверх в палату: «Ребята, я уезжаю в бригаду, хочет кто поехать?» Желающих не нашлось. Нам сказали, до июля месяца мы будем гарантированно лежать. Чего нарываться? Хватить уже – все уже навоевались. Я в кабину... Часа через три, я с костылем уже был на северной окраине Берлина...

Начальник штаба бригады увидел: «Ты что?! Весь в бинтах!» – «Все нормально». – «Иди в мед-санвзвод, будешь пока находиться там». – «Есть!» Здесь как раз бронетранспортер с саперами. Я туда... А тут танки навстречу. На первом командир батальона майор Ярцев: «О! Костя!» Я на танк... На остановке ребята говорят: «Товарищ старший лейтенант, жив ваш чемодан!» И пошла война по улицам – танки поддерживают пехоту, простреливая улицу. Пехота продвигается, занимает перекресток. Танки подтягиваются – пушка влево, пушка вправо. Держат перекресток, и если надо, отражают контратаку.

Карт никаких нет. Заплутать можно запросто. Наступление продолжалось и днем и ночью. И ночью мы один раз действительно плутаем – ориентироваться тяжело. Все горит. Вдруг появился Морозов и начинает орать на майора Ярцева, моего командира батальона. Увидел меня: «Шипов, принимай командование батальоном! Разбирайся здесь! Все, я поехал!» – Он уезжает. Я поворачиваюсь к комбату: «Чего на меня смотришь?! Ты что, не видел, когда он бывает пьяным? Если он хочет назначить меня командиром, пусть он пишет приказ, объявляет приказ при личном составе. А этих пьяных вспышек я наслушался вот так! Так что ты командуй и плюнь на это!»

К 28-му мы вышли к тюрьме Маобит. На территорию тюрьмы заехала моя штабная машина. По Маобит-штрассе подошли к мосту Мольтке и 30 апреля захватили его. Мы все это время действовали со 150-й дивизией. Генерала Шатилова мы мало, но видели, а командира 756-го полка Зинченко, который тоже с костылем ходил, как я, видел каждый день. Совместно взяли этот мост и дальше продвигались сюда.

Наш второй батальон вывели во второй эшелон, заменив первым. Ведь как было организовано? Один полдня воюет, а второй обеспечивает – охрану тылов несет. Потом меняются. Когда перешли во второй эшелон, я мотнулся в медсанбат на перевязку. Выхожу из здания, где медсанвзвод располагался, – стоит танк лейтенанта Нуянзина. Сел на танк и поехал. Приехали к мосту. На мост нас не пускают, поскольку в нем справа большая дыра и он пошатывался. Пропускают артиллерию, повозки, кухни, пехоту. А мы пока ждем и стоим теперь уже первым эшелоном. Батальон почти в полном составе – потери в городе были небольшие. Ждем. Я слез с машины, смотрю, из нее вылезает радистка, на ней фильдеперсовые чулки, туфли на высоком каблуке, шерстяная юбочка, набивная голубая кофточка, платочек и сверху танкошлем. Говорю: «Ты что, как кукла, разоделась?!» – «Товарищ старший лейтенант, мы же в парк едем, а ведь там танцы и публика нарядная – конец войны. Так пусть я первой там буду!» Эхх... Знала бы она, что через полчаса окажется обгоревшим трупиком размером вот с этот стол, за которым мы сидим...

В это время появляется минометчик. У него противогазовая сумка чем-то набита. Он нам кричит: «Эй, славяне! Сколько вас здесь?» – «Пять человек!» – «Держи! – Дает нам пять часов. – Приказано всем, кто участвует в штурме Рейхстага, дать часы». Как мы потом поняли, это были часы, которыми Гитлер собирался наградить офицеров за взятие Москвы. Мы, конечно, на этом не успокоились, потом сами сбегали в ближайшие пакгаузы, но там почти все было почищено. Потом ручные часы сестре подарил, а карманные отцу. А у него их украли. Через некоторое время прибегает посыльный, передает приказ командующего армией нам перейти на другую сторону канала и один танк выслать для разведки возможного подхода к Рейхстагу. Если все удачно пройдет, то это же поездка за Героями!

Комбат говорит: «Кого же мы пошлем? Ну что танк Нуянзина? Они только что успешно провели разведку. Он, пожалуй, из всех наших выделяется». Куда ехать? Нужно проехать мимо дома Гестапо и въехать в первые ворота, ведущие в парк, и по аллее ехать в сторону Рейхстага. Посыльный от командующего армией садится на танк как сопровождение. Они впереди, за ними танки батальона. Мы видим, как они проскакивают первые ворота, видимо не заметив их, движутся дальше, ко вторым, мимо здания театра «Король-Опера», находящегося в руках у немцев. Вдруг со стороны этого театра выстрел, и танк загорелся сразу. На наших глазах в 50 метрах горит танк, где девочка, где ребята, которые поехали за Героями, и мы ничего не можем сделать.

Они все выскочили, но, видимо, был пробит бак, они облиты все дизтопливом, в пламени... Вернулся только командир взвода Нуянзин, он был в боевом отделении, в шинели внакидку, хотя было довольно тепло. Может быть, он был просто предусмотрительный мужик... Когда танк загорелся, он выскочил, сбросил с себя горящую шинель. Волосы у него горят. Он прямо головой в кювет, заполненный водой, и ползет к нам... Мы, конечно, простреляли по театру, но остался очень неприятный осадок. Конечно, их потом всех наградили посмертно...

Вошли мы в парк через первые ворота. В парке было много зенитных орудий. Мы начали бить по этим орудиям. Приблизиться к Рейхстагу было невозможно из-за траншеи метро, строившегося вскрышным методом, заполненной водой из реки Шпрея. Через нее был мост, но годный только для проезда автотранспорта. Всем было ясно, что по этому мосту танкам не проехать. Короче говоря, мы постреляли по зениткам, пока все не побили. Потом стали в оборону. В районе Рейхстага были сосредоточены отборные эсэсовские части, которые потом попытались прорваться через нас.

В ночь с 30-е на 1-е мы стояли в парке, а утром переехали ближе к мосту Мольтке. Команды двигаться дальше не было. Я потом догадался, почему. Наш батальон пошел справа здания Гестапо и в парк, а первый батальон пошел левее. Они подошли к этой траншее, через которую был дохлый мостик. И Морозов приказал: «Вперед!» Поехал танк, ведомый мастером вождения механиком-водителем Поповым, который прошел от Курской... Под этим танком рушится мост, танк переворачивается, падает. Ребята ничего не могли сделать – все утонули. Командиру посмертно присвоили Героя. Второй танк подбивают. Это мне рассказал артиллерист, Герой Советского Союза, когда мы встречались со школьниками школы № 1130. Он мне сказал, что был поражен командами нашего командира бригады.

1 мая мы оставались у моста, и весь день находились под страшным обстрелом. Сидели в подвале в готовности в случае чего выскочить к танкам и отразить контратаку. Я решил выйти из подвала. Подбегает командир танка: «Товарищ старший лейтенант! Что делать?» – «Что такое?» – «Мина попала в танк и ваш чемодан с трофеями загорелся». – «Режь веревки к чертовой матери! Пусть это все летит на мостовую и горит. Не хватало, чтобы из-за этого чемодана сгорел танк!» Жалости никакой не вызвало, но конец истории с трофеями получился оригинальный. Вдруг команда: «Срочно представить пять человек к званию Героя. Сразу дать по телефону данные, а завтра к утру представить наградные материалы».

Мы дали по телефону маленькую реляцию на пятерых. На завтра нужны были наградные с печатью. А где печать? В штабной машине во дворе тюрьмы Маобит. На улице уже смеркается. Участок Моабит-штрассе до моста и после него простреливается со страшной силой. Дома горят. Можно было, конечно, забастовать, и никто бы меня не обвинил. Комбат вообще мне в рот смотрит. Он боялся все-таки, что я решу батальоном командовать. Но я подумал, что и не такое бывало. И пошел. Из подвала в подвал. Один раз назад обернулся, а того подвала, где я сидел, уже и нет. Добрался до площади, а по ней бьет батарея.

Мне надо проскочить через нее и вбежать в калитку. Считаю: раз, два, три, четыре пауза... раз, два, три, четыре – вперед! Бегу и думаю: а если калитка закрыта? Нет, открыта. А кто там в тюрьме? Парторг, замполит, делопроизводитель, начальник связи. Я их всех поднял писать реляции. А это не так-то просто. Короче говоря, написано, печать поставлена, и уже рассвело. Во дворе нашел велосипед, сел на велосипед. Прихожу, а тут уже братание с танками Украинского фронта. Завтрак.

Хотели на стенах расписаться, но тут команда – строиться. И танки пошли на северную окраину Берлина. Героя получил командир танка из наводчиков, который действовал быстро и хорошо, остальным заменили на хорошие награды не ниже Ордена Красного Знамени.

После выхода из боев нас перебросили на север, километров за 20-30 от Берлина. Там, в какой-то деревушке, мы встретили День Победы. Мы спали. Вдруг прибегает дежурный: «Товарищ лейтенант, в лесу ракеты!» – «Поднимай дежурный взвод по тревоге!» Оделся. Выбегаю. А ребята уже поняли, в чем дело, – стреляют в воздух. Уже на рассвете сообщили по телефону, что война закончилась. Провели митинг – на завтрак. Завтрак был победный – ведь в каждом танке пятилитровый бачок спирта всегда был.


Из книги А. Драбкин "Я взял Берлин и освободил Европу", М., "Яуза-Пресс", 2015, с. 109-129.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог