Бывшие школьники на войне


"С песней за Доватором шли полки,
Помнит враг калёные их клинки.
Здесь лихой прославленный генерал
Вихрем в даль победную ускакал..."

Ю. Друнина

Шура Копылов в кавгруппе Доватора

В Волоколамске, на одной из пристанционных улиц, в обычном железнодорожном доме-бараке живет моложавый, порывистый в движениях человек. У него большая, дружная, шумная семья – дети, внуки. Звать его Александр Васильевич Копылов. Участник Великой Отечественной войны. Несколько раз ранен. Имеет награды. Среди них – редкий набор! – четыре медали «За отвагу». Исса Александрович Плиев на одной из встреч ветеранов-кавалеристов сказал по этому поводу: «Ты у нас, Шура, вроде как георгиевский кавалер. Полный бант!»

Когда началась война, Копылову было 14 лет. Жил в Волоколамске у старшей сестры, учился в школе. Летом уезжал к родителям в село Высокое, что под Ржевом. Его отец был колхозным конюхом. Приезжая, Саша помогал ему: кормил и чистил лошадей, гонял их в ночное. Ну и конечно же ходил, размахивая самодельной саблей, в атаку, «как Чапай», с такими же сорванцами, как и сам. Во время уборки сена работал на пароконной косилке, да так работал, что ничего, кроме благодарностей, не получал.

Война застала его в родном селе. Отец ушел на фронт. Рвался на фронт и Саша, но его конечно же не брали. Но вот однажды кто-то из высоковских ребят сказал, что на Емлень-озере стоят казаки – много их! В бурках, башлыках, с саблями! Оставив записку матери, чтобы не беспокоилась, Саша завернул в тряпицу кусок хлеба, пару луковиц и ночью – пешком, через лес! – отправился на станцию Чертолино. Через день он был там, где стояли, выйдя из боев, дивизии Мельника и Плиева. Ему повезло: наткнулся на Георгия Криворотько.

Трудно сказать, что думал воспитанник Доватора в тот момент, когда темноглазый паренек – невысокий, крепкий, в футболке со шнурками на груди и парусиновых штанах – торопливо, горячась, говорил ему о своей давней мечте стать красным кавалеристом. Одно было ясно, что паренек пришелся ему по душе. Не долго думая, отправился с ним – и к кому? Ну, конечно же, к своему «крестному» – Доватору.

Тот посмотрел на паренька, сказал:
– Значит, кавалеристом хочешь стать? Но одного хотения мало, дружок. Требуется еще и умение.
– А что! – запальчиво бросил Саша. – Дайте лошадь, я покажу!
Ординарец Доватора по его знаку подвел к Саше коня, прикинув на глаз рост, подтянул стремена.
Паренек прыгнул в седло:
– Дайте саблю!
– А уши коню не отрубишь? – рассмеялся Доватор, но просьбу паренька уважил.
И Саша помчался вокруг поляны, лихо сбивая саблей верхушки кустарника...

Передав разгоряченного коня ординарцу, подошел к Доватору.
– Как тебя звать?
– Саша.
– Саша? – удивленно повторил Доватор, вгоняя саблю в ножны. – А лет тебе...
– Скоро будет пятнадцать, товарищ полковник!

Доватор на мгновенье задумался – не вспомнил ли он своего Сашу – Шуру, Шурку, Шурика, которому было столько же лет, сколько и этому вихрастому пареньку, что стоял перед ним.
– Ну так что, Георгий? – Доватор неожиданно повернулся к старшему сержанту.
– Получится из Шурки казак?
– Да он уже казак! – рассмеялся Криворотько.
Так Саша Копылов, или, как его стали звать с легкой руки Доватора, Шура, Шурка, Шурик, стал красным кавалеристом, бойцом разведэскадрона 37-го Армавирского полка.

В тот день, когда кавгруппа Доватора перешла линию фронта, было решено разгромить вражеский гарнизон в первой же деревне, которая оказалась у них на пути. Поздно вечером в деревне побывали разведчики. Выяснилось, что гарнизон там был довольно большой – не меньше двух рот. Тем хуже для гарнизона! Разгромить его. Основательно. Чтобы весть о конниках Доватора широко разнеслась по округе.

Утром следующего дня Шура Копылов с большой неохотой снял с себя гимнастерку и бриджи с красными лампасами, сшитые ему товарищами Криворотько, и надел свою старую футболку и парусиновые штаны.
Комэск Петр Алексеевич Ткач сказал ему:
– Значит, так, Шура. Проберешься в деревню и определишь, ждут нашего удара гитлерюки или не ждут? Все.
– И назад?
– Назад будет поздно. Дашь сигнал...
– Ракетой? – глаза у Шуры засияли.
– Никаких ракет! – бросил комэск. – Два раза поднимешь и опустишь журавль над колодцем. Мы будем следить. Ясно?
– Только-то... – обиженно протянул Шура.
– Боец Копылов, выполняй задание! – строго сказал Ткач, человек немолодой, на вид суровый, с орденом Красного Знамени на груди, который он заслужил еще в годы гражданской войны.
– Есть, товарищ капитан!

Шура пробрался в деревню не по дороге, а в обход, лесом. Огородами шмыгнул к домам, выглянул на улицу. Наискосок, возле двухэтажного кирпичного дома, стояли два мотоцикла и легковушка, на крыльце, в тени, сидя на лавке, подремывал часовой. Его автомат и ранец лежали рядом. Ясно. Здесь штаб. Дальше? Налево, домов через пять, – колодец с журавлем. Возле него, поругиваясь и смеясь, обливались водой немецкие солдаты – день был жаркий, душный. Шура вернулся на огороды и, пригнувшись, пошел вдоль деревни. Домов через восемь – десять огороды круто спускались вниз к довольно большому пруду, на плотине и берегах которого загорали деревенские мальчишки и... гитлеровская солдатня.
Нет, не ждут здесь казаков, не ждут!

Шура смело вышел на улицу и направился в ту сторону, откуда должен был появиться эскадрон Ткача. Он дошел до колодца, возле которого почти вертикально стоял журавль. Оглянулся – ах, чтоб тебя! – к колодцу шла женщина с ведром. Надо переждать. Шура повернулся и не спеша направился в сторону штаба. Мотоциклы и машина были на прежнем месте. А часовой? Куда он подевался? И автомат и ранец – на лавке, а их хозяина нет. Автомат! Вот бы... У Шуры замерло сердце. Нет, нет, автомат брать нельзя. Вернется часовой, поднимет шум, и тогда не успеть дать сигнал, который ждут на опушке леса!..

Однако ноги сами несли его к крыльцу. Вот он обошел машину, выглянул из-за нее. Часового не было. Из раскрытых окон дома доносились голоса, звон посуды – видно, гитлеровцы обедали, и часовой вместе со всеми. Метнувшись к крыльцу, Шура схватил автомат и бросился на задворки. Отчаянно стучало в висках, пот катил градом, заливая глаза.

Пригнувшись, прячась за плетни и кусты крыжовника, Шура побежал туда, где, по его расчету, должен быть колодец. Сунув автомат в картофельную ботву, он выскочил на улицу – колодец был перед ним! Бросил короткий взгляд в сторону штаба. Часового на крыльце все еще не было! Подойдя к колодцу и взявшись за веревку, свисавшую с журавля, потянул ее на себя. Жердина пошла вниз. Быстрей, быстрей! Но вот журавль стукнулся о колодезный сруб, и Шура отпустил веревку. Едва журавль выпрямился, гулко, ударившись противовесом-камнем о землю, как Шура снова потянул веревку на себя... Все! Быстрей туда, где он оставил автомат!.. Он прошмыгнул за ближайший дом и замер. Вскоре со стороны леса послышался дробный стук. Наши! Галопом! Ура!.. Схватив автомат, выскочил на улицу, бросил взгляд туда, откуда доносился конский топот, и замер, пораженный. На всю жизнь запомнилась ему эта кавалерийская атака…

По дороге и ее обочинам, взметая пыль, на деревню стремительно надвигалась живая лавина, неумолимая и грозная. Впереди – командир полка Ласовский, рядом с ним – капитан Ткач, старший сержант Криворотько, другие командиры и бойцы — весь 37-й Армавирский полк! Грозно сверкнули клинки, все громче становился топот сотен конских копыт... В деревне кто-то истошно крикнул: «Казакен!» Загремели выстрелы. Но живая, разгоряченная скачкой лавина ворвалась на деревенскую улицу, и уже ничто не могло нарушить ее сокрушающе-стремительного движения.

Первыми под удары клинков и копыта лошадей попали солдаты, возвращавшиеся с пруда. Загремели взрывы гранат у штаба, возле школы, из которой выбегали перепуганные гитлеровцы.

Шура бежал по улице вслед за промчавшимися конниками. Возле штаба увидел, как гитлеровский офицер торопливо открыл дверцу машины, сел за руль. Шура поднял автомат, прицелился, нажал на курок, но... выстрела не последовало. От злости он чуть не заплакал! Как он стреляет, этот автомат? Почему не узнал раньше? Он вертел автомат, нажимал на какой-то рычажок, на спусковой крючок, но тот молчал. Он готов был отшвырнуть автомат в сторону, но в последний момент раздумал – так это же трофей! Добытый собственными руками! Шура бросился к штабу, где была машина, в которой собирался удрать гитлеровский офицер. Но опоздал: машина была на боку и горела...

В тот же день 53-я Ставропольская освободила от захватчиков соседнюю деревню. В руки кавалеристов попали списки прислужников из местного населения – полицаев, старост, провокаторов. Предатели были изобличены и получили по заслугам.

На одном месте доваторцы долго не задерживались. Короткий отдых, в котором нуждались больше лошади, чем люди, и снова – в поход. Со слезами на глазах встречали их женщины, старики, дети. Кавалеристам ставили на стол все, что только сохранилось, им рассказывали о зверствах, чинимых оккупантами, помогали выходить на связь с партизанами, оставляли у себя раненых, которых потом, подлечив, с риском для собственной жизни выводили к линии фронта.

Весть о кавалеристах Доватора, громящих немецко-фашистских захватчиков, быстро распространилась по востоку Смоленской и западу Калининской областей, нагоняя страх на врага. В одном из писем, которое так и не успел отправить гитлеровский солдат, говорилось: «Все, что я слышал о казаках времен четырнадцатого года, бледнеет перед теми ужасами, которые мы испытываем при встрече с казаками теперь. Одно воспоминание о казачьей атаке повергает меня в ужас и заставляет дрожать. По ночам я галлюцинирую казаками. Казаки – это какой-то вихрь, который сметает на своем пути все препятствия и преграды. Мы боимся казаков, как возмездия всевышнего...»

После выхода из рейда по немецким тылам многие кавалеристы-доваторцы были отмечены правительственными наградами. И среди них – Георгий Криворотько, награжденный орденом Красного Знамени, капитаны Ткач и Батов, старший лейтенант Сиволапов. Боец Шура Копылов получил свою первую медаль «За отвагу».


Юный матрос

Геннадий Казаринов

Хочу рассказать о своем дяде Геннадии Николаевиче Казаринове. В этом году ему исполнится 90 лет. А когда грянула Великая Отечественная война, он только окончил семь классов, было парню неполных 15 лет. Как и многие его сверстники, Геннадий рвался на фронт, но получал отказ за отказом. Только в сентябре 1943 года его призвали в ряды Красной армии и направили на Дальний Восток. После обучения Геннадий служил на Черноморском флоте, на торпедном катере типа «Г-5». Он командовал артиллерийско-пулеметной боевой частью. Воевал в Румынии, Болгарии и Чехословакии.

В Румынии торпедные катера широко использовались для поддержки десантников огнем. На обоих бортах катера располагались реактивные ракетные установки. Бывало, что румыны подходили к морякам и указывали, где находились немцы. На скорости, проходя по речному фарватеру, моряки накрывали врага огнем прямо в лесах, где тот скрывался, отступая.

Однажды, вопреки существовавшему приказу не стрелять ракетами с двух бортов одновременно, командир, молодой лейтенант, только пришедший после училища, велел дать двойной залп. В итоге свои же снаряды взорвались над катером. Трое из экипажа погибли, командиру оторвало руку и ногу. Геннадия контузило, он потерял слух. Командир и матрос оказались в госпитале в одной палате.

Через несколько дней лейтенант застрелился. Перед войной он собирался жениться, но теперь решил, что инвалид никому не нужен. Главврач, подполковник Вишневский, написал тогда что-то на бумажке и положил записку перед Геннадием на одеяло. В записке было: «Не вздумай и ты свести счеты с жизнью! Ты обязательно будешь слышать!» И точно, через полтора месяца слух вернулся. После выписки из госпиталя матрос продолжил службу в своей бригаде.

В мае 1945 года бригада, где служил Геннадий, базировалась в Очакове. 8 мая в три часа ночи знакомый шифровальщик сообщил ему по секрету, что кончилась война. Они узнали об этом даже раньше комбрига, затем уже передали по радио Позже в Очакове была демонстрация. Над площадью лейтенанта Шмидта разносился гул ликования, местные жители угощали солдат и офицеров вином. Комендант города даже распорядился: «Тех, кто не сможет после возлияний дойти до своих частей, доставлять на автомобиле!»

Казаринов Г. Н. в наше время

Однажды Геннадия вызвал начальник политотдела и сообщил, что секретаря политотдела бригады арестовали, дали восемь лет тюрьмы.
– За что? – удивился тот.
– А за то, что решил спекулировать, привез из Румынии два ящика иголок!
После войны иголки были страшно дефицитным товаром. Но спекулянтов наказывали строго.
– Принимай дела, – приказал начальник политотдела. – Ты коммунист? Кандидат?
Завтра примем тебя в партию!
Геннадий такого поворота событий не ожидал. Там же секретная переписка, а у него допуска нет.
– Пойдешь к начальнику контрразведки одесской военно-морской базы полковнику Каменеву. Он тебе допуск сделает!

Так Геннадий Казаринов стал секретарем начальника политотдела. Геннадий Казаринов служил до 1950 года. Наград у ветерана много. Орден Отечественной войны II степени, медаль «За боевые заслуги», «300 лет Российскому флоту», нагрудный знак «Ветеран Черноморского флота». Множество юбилейных медалей… У ветерана двое детей, пять внуков и семь правнуков.

Ирина Бахланова, г. Гатчина, журнал «Бессмертный полк», №17 2017, с. 40



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог