Воспоминания Соловьева А.И.



"Те дни в далеком сорок пятом
В душе солдата без прикрас:
Совсем мальчишками ребята
Погибли лучшие из нас."

Е. Миронов

Командир отделения Соловьев А.И. (первый слева)

Я родился 20 марта 1924 года в городе Балта Одесской области… Прожил там неполные восемь лет, пока отец не устроился на строительство военного городка в Котовске (бывшая Бирзула). А в школу я пошел только в 1934-м, когда мне уже было десять лет, считай переросток. Пару первых дней вообще не ходил, просто не в чем было. Ни обуться, ни одеться... Помню, уже заморозки были, а я босой в школу иду... Но, правда, я уже умел читать, считать, потому что делал уроки вместе со старшим братом Иваном, и он меня всему этому научил. А четвертый класс я уже окончил на «отлично». Особенно я любил историю, географию и литературу, это было, что называется, мое… В школе у нас был краткий курс истории СССР. И вот в 4-м классе, например, бывало так. «Дети, откройте лист такой-то, и на фотографии Косиора нарисуйте решетку, он – враг народа...» Через некоторое время опять – зачеркиваем уже Блюхера... Кто заклеивал, кто закрашивал.

Перед войной я успел окончить 7-й класс. Мог бы, конечно, пойти учиться и дальше, но я же был переросток и сильно переживал: «Как же я, такой здоровый бугай, буду учиться, когда у меня отец работает просто на износ...» Он ведь после основной работы шел на частную работу и приходил только часов в одиннадцать вечера. Садился и засыпал прямо в коридоре, мама снимала ему обувь, мыла в тазике ноги, и мы относили его в постель... В такой ситуации мне было бы очень стыдно дальше учиться, поэтому я и пошел работать.

Потом началась война. Никакой радости или подъема я не помню, скорее больше подавленности. А вскоре нас уже оккупировали, причем так быстро, что многих военнообязанных даже не успели забрать в армию. Я сам ушел к двоюродной сестре в Ананьево, это километров тридцать пять от нас. Даже не спросил разрешения у родителей, не попрощался с ними, а просто взял и ушел с соседским парнем и его мамой. Просился даже к пограничникам, которые мимо нас проходили, но они меня не взяли: «Как это так, возьми, мы что, на дачу едем? Мы так не можем. Это не так просто, тебя же надо оформить, к тому же ты еще несовершеннолетний...»

Потом вернулся в Котовск, а там уже пригнали из Молдавии евреев. Почему, спрашиваем, их к нам гонят? Оказывается, Антонеску приказал расстреливать евреев на «сталинской земле»... Колонны этих несчастных евреев гнали румыны. Причем там была одна беднота, и просто невозможно было смотреть на их страдания, так их было жалко... Особенно на женщин с маленькими детьми. Видно же, что они голодные, дети не-подмытые плачут, а сделать ничего нельзя... Так они, бедные, когда проходили мимо конюшни воинской части, там росла тыква, свекла, кто смог попрятали детей в этих высоких стеблях. И наши люди начали их подбирать... Но какая-то сволочь донесла, и румыны потребовали под угрозой расстрела «сдать всех жидовских детей»... Кто-то принес, а кого-то из детей, как потом говорили, успели отправить к родственникам в деревню.

Евреев поселили в бывших армейских конюшнях, но их же совсем не кормили, и люди, когда узнали об этом, стали варить для них мамалыгу, малаи, давали что-то охраннику и передавали им эту нехитрую еду. Так эти несчастные евреи от благодарности даже креститься стали, настолько голодные были... Помню, что люди носили им вареную тыкву, свеклу. Что могли для них делали, но их потом все равно расстреляли... Румыны выгнали их на полигон и стали по ним стрелять из пулеметов, те начали разбегаться, но пуля же все равно догонит... А мы это все слышали... И когда через пару дней появился сильный запах, то нам приказали собрать и похоронить эти трупы...

В первых числах марта 44-го над нами стали пролетать снаряды, а потом и пули... Появился отряд эсэсовцев, которые стали ходить по дворам и искать молодежь призывного возраста. К нам зашел пожилого вида немец и спросил меня: «Тебе сколько лет?» А когда я ответил, что шестнадцать, то он с таким недоверием посмотрел на меня. Отец на нас с братом цыкнул: «Не маячьте без дела, идите работать». И, пережидая прохождение фронта, я на пару дней спрятался. А потом ранним утром появились наши разведчики, мой отец показывал им дорогу, но основные войска появились только через пару дней, и боев почти не было. Вот так нас освободили. Кажется, 26 марта нас освободили, а уже 28-го меня призвали.

Собрали нас в Доме Красной Армии разных возрастов где-то две тысячи человек со всего района и устроили вначале проверку. Этим занимались подпольщики, они же все про всех знали. И вот перед нашим огромным строем выходит капитан и говорит: «Кто служил в полиции – выходи». Вышли четверо, а один не вышел. Его сосед толкает в бок, выходи, ты же служил. Тот ему: «Отстань». Подозвали этого капитана, он посмотрел в свой блокнот и говорит громко: «Не беспокойтесь, товарищи, он служил в полиции по заданию подпольной организации». Его сразу оставили в покое, а тех четырех увели. Я попал в разведроту. И мы пошли колонной через наш городок...

Подвели к казарме и дали нам по снаряду для 76-мм орудий, чтобы мы впустую к фронту не шли. Из Котовска дошли в Красные Окна, там снаряды оставили и оттуда в Дубоссары. Но нам ничего не говорили, куда, чего. И вот так мы попали на Шерпенский плацдарм. Поздно ночью нас привели во второй эшелон, а в окопах смотрим: тут рука торчит, там нога... Там же приняли присягу, выдали красноармейские книжки, и вот так я оказался в полковой разведроте 960-го полка 299-й стрелковой дивизии. Коллектив был то, что надо. Встретили хорошо, не подковыривали, чем могли, помогали. Людей не хватало, поэтому на отсутствие у нас боевого опыта не смотрели. В этой разведроте я провоевал с 9 апреля по 21 июня, пока меня не ранило.

В роте был один офицер-инструктор, который стал нас обучать. Считаю, что за такой короткий период он нас подготовил довольно неплохо. Помню, как он нас спрашивал: «Что самое опасное в разведке?» Кто что отвечал, но он нам сказал: «Запомните, самое опасное – это нарваться на немецкую разведку! В лучшем случае половина погибнет, а в худшем все... Поэтому всегда нужно быть начеку!» Этот инструктор нас еще так учил: «Самое главное – вы должны ползти тише кошки, а не то, что вы там налетели, пошумели, Подвигов наделали... Вы должны тихо взять «языка» и тихо его привести – вот это высшая квалификация для разведчика».

В нашей роте служили только славяне. Причем если человек был в оккупации, то вначале чувствовалось некоторое недоверие, правда, только до первого «дела». Рота была очень дружная, но с кем-то особо подружиться я просто не успел, ведь все время постоянно были заняты. Но сплоченность была настоящая, как говорится, один за всех, и все за одного. Как пехоту нас никогда не использовали, у нас была своя задача, а у них своя. Но от пехоты мы себя и не отделяли, хлебали с ними из одного котла. И оказалось, что в разведке ничуть не почетнее, ничуть... Зато гораздо опаснее... Поверьте мне, после разведки везде легко... Но чтобы кто-то просился из разведки уйти, я такого даже не слышал. Группа захвата у нас была четыре силача. Видно, они или бывшие спортсмены, или кто, но я когда видел, что они вытворяли на тренировках, как они друг друга кидали! Очень сильные и ловкие. Так вот, в «поиск» они ходили зачастую даже без автоматов, им они были не нужны.

За те 73 дня, что я пробыл в разведке, на передовую мы ходили почти каждую ночь, или наблюдаем, или готовим лазейку, или по нейтральной полосе ползаем. Бывало, что часами там лежали и караулили немцев. Думаю, что раз десять я так сходил. В основном мы возвращались без немцев, но раза три с передовой рядовых все-таки притаскивали. И еще два раза мне пришлось сходить за линию фронта, в ближний тыл к немцам. Уходили, правда, недалеко, километра на два максимум. В первый мой выход пошли вдевятером. Легко взяли «языка» и легко вышли, особенно даже ничего и не запомнилось. А вот во второй выход в тыл к немцам меня ранило. Нам тогда поставили задачу: «Нужно срочно взять «языка», а не возьмете, так вся ваша рота пойдет в разведку боем...» Но Плетников, командир взвода, уверенно пообещал – возьмем.

Он сам отобрал восемнадцать человек, и я попал в их число. Начали готовиться. Плетников лично нас тщательно готовил, даже не забыл напомнить: «И не забудьте по кусочку хлеба». Хлеб брали для того, чтобы если вдруг очень захочется кашлять, то съел кусочек, и горло сразу прочистилось. Пошли в ночь на 21 июня, тогда до Кишинева оставалось уже всего семнадцать километров по прямой. Удачно перешли линию фронта, дошли до какой-то деревни. Смотрим, часовой что-то охраняет. Его убили, но появились еще двое, одного убили, а второго взяли в плен. Надели ему колпак на голову, в рот кляп и потащили. У нас в роте был такой специальный ватный колпак для «языков», как ведро. Причем этот унтер вначале отказывался идти, даже говорил: «Хоть расстреливайте, но не пойду». Но Плетников через нашего переводчика ему сказал: «Поживешь еще». Привязали его за член, и он так побежал... Но смеха это ни у кого не вызвало, тем более у меня, у всех же нервы на пределе...

А на обратном пути меня ранило, зацепило самый кончик кадыка. Там же пули так и свистят, почти беспрерывно. Меня осмотрели, успокоили, мол, ничего страшного, всего лишь царапина. Вышли на нейтральную территорию, а там низинка была, и пули уже свистели довольно высоко над нами. Сели передохнуть и подготовиться к последнему броску. И тут сигнал: в нашем направлении движутся немецкие разведчики... И как потом оказалось, они тоже «добычу» несли. А ведь нас инструктор до этого сколько раз предупреждал, самое опасное – встретиться разведка на разведку. Там или часть погибнет, или все до единого...

Помню, что там рос виноградник, мы еле успели разделиться на две группы, присели, и как они подошли, мы на них кинулись... Но бросились только с ножами, без выстрелов, но не чтобы не шуметь, а чтобы своих не перестрелять. На меня бросился один здоровый немец, он, видно, одного нашего убил, развернулся на меня, и я еще подумал, что у него в руке граната. Я успел ногой его в живот толкнуть, он пошатнулся, отступился на шаг, но отмахнулся и рукой меня зацепил в подбородок. Но я нырнул ему в ноги, наверное, он подумал, что я падаю от его удара, и, поднимаясь, я ударил ему ножом снизу, прямо между ног... Он только крякнул, но не упал сразу, а медленно осел прямо на меня... Я потом посмотрел, а у него в руке был пистолет... Это правильно говорят, что не каждый может убить ножом, но в критической ситуации, когда остается доля секунды и вопрос стоит ребром: или ты, или он, – то думать особо некогда... Но вообще как это у меня все так удачно получилось, я и сам до сих пор не понимаю...

Пока поднялся, помню, что дрожал весь, а все уже закончено, наши стоят. Меня похвалили, подбодрили. Посчитались, немцев оказалось двенадцать. Дострелили их. Шуметь не боялись, потому что на передовой всегда идет постоянная стрельба, и на наши выстрелы никто внимания не обратил. Но вообще, конечно, что и говорить, повезло нам сильно. Нас и больше было, и мы их первыми заметили. Нашего пленного освободили, оказался какой-то старшина. Он нам стал помогать, ведь у нас было трое убитых и шесть раненых, из которых двое очень тяжелых, оба без сознания.

Их в первую очередь положили на плащ-палатки и вперед, у самых окопов начали перекликаться: «Мы свои!» – «Пароль!» – «Котелок». – «Отзыв!» – «На двоих». Подползли к самым окопам, и тут я совершил ошибку. Когда осветительная ракета только погасла, нужно было немного выждать, а не кидаться сразу, потому что когда ракета тухнет, то пулеметчик сразу дает очередь в темноту. Но я сразу поднялся на бруствер и тут же получил две пули в левую руку... Одна навылет, а другая застряла в кости, чуть повыше кисти. Я упал в окоп, меня перевязали.

Вышли к своим, доложились. Командир роты поблагодарил и отправил нас, четверых раненых, в санроту. Отдали нам документы. А потом в санроту пришли и ротный, и остальные ребята. «Благодарю за службу! Быстрее выздоравливайте и возвращайтесь к нам». И зачитал нам приказ, что нас всех четверых наградили медалью «За отвагу». Тяжелораненым и убитым дали по Красной Звезде, а здоровых пообещали наградить позже, потому что наград на всех просто не хватило.

После госпиталя попал в запасной полк 2-го Украинского фронта, который располагался где-то на Дунае, в Венгрии. Что вам сказать... В этом полку было около тридцати тысяч народу... Нары в четыре ряда. Если пошел в туалет, то все, твое место сразу занимали, ведь как селедка в бочке лежали... А когда подъем, то спуститься по лестнице сразу нельзя – внизу пробка, потому что пока все оденутся, выйдут... Где-то пять дней мы пробыли в этом запасном полку. Потом я попал в 72-ю Гвардейскую дивизию 7-й Гвардейской армии. Меня направили в пулеметную роту 2-го батальона 222-го полка. Это уже была вторая половина сентября. Нам поставили задачу – взять высоту и деревню и таким образом выровнять линию обороны. Названия ее точно не знаю, но между собой эту деревню мы называли Новая Весть. Взяли ее хоть и с боем, но почти без потерь, и встали в оборону.

Но моя рука не то что не заживала, а стало еще хуже. Ребята вначале подумали, что я сачкую, потому что я даже окапываться не мог, у меня рука до локтя стала темно-лилового цвета. Мне перед ними неудобно, но я им объясняю, ребята извините, ранение. До ноября я еще как-то терпел, но потом рука посинела до самого плеча и так болела, что меня аж крутило от боли. Когда я показал санинструктору руку, то он мне сразу выдал направление к врачу нашего полка. Она посмотрела и говорит мне так укоризненно: «Но вы домой не поедете!» – «А я что, прошусь, что ли?!»

И после этого меня попросили на время стать старшиной моей же пулеметной роты, потому что старшина, которого нам прислали, от жадности нажрался маргарина, запил его водой и слег с тяжелейшим отравлением. Заменить его было просто некем, но я все равно отказывался, потому что термосы и пустые тяжелые, а уж полные я тем более таскать не мог. Пока ребята по две ходки делают, я и раза не успевал. Мне говорят: «Пусть тебе больше солдат дают». А кого там брать, если там одна молодежь и нацмены, которые от страха вообще ни на каком языке не разговаривают... В общем, меня просили побыть старшиной роты пятнадцать дней, но я там промучился полтора месяца.

И только после этого меня назначили связным командира моего 2-го батальона. Основная моя обязанность была принести в штаб батальона к восьми утра докладные из рот. Я прятал докладные за пазуху и вперед. И вот так до самой Победы, все три с половиной месяца, я был связным. После разведки, конечно, это был прямо санаторий. В боях я уже не участвовал, но мне ведь даже еще в пулеметной роте после разведки казалось легко, а уж когда я стал связным, то понял, как это можно всю войну прослужить и остаться живым. Хоть я и был все время связан с передовой, и под пулями ходил, и всякое случалось, но все-таки это было уже не то... Наша дивизия освобождала Венгрию, Словакию, а в Австрии, местность, где родился Гитлер... Там немец нам перцу задал. Пустил по нам термитные снаряды, побило много лошадей... Бои до самого конца войны были тяжелые.

Рука у меня так и болела, я с ней потом еще лет пять мучился, ходил каждый год на медкомиссию. Поэтому меня как нестроевого отправили на армейскую медкомиссию в Веспрем, где окончательно подтвердили, что ты нестроевой и можешь демобилизоваться. Приехали, а там уже огромная очередь, а вне очереди пропускали только за взятку... Но мы все-таки пробились туда, и мне подтвердили: «Годен к нестроевой».

А когда нам настала пора уезжать, мы построились, и вдоль нашего строя прошел командир дивизии генерал-майор Берестов. Посмотрел на нас, как мы одеты, и говорит нашему комполка: «Вот приедут они домой и что скажут своим родным? Что служили у дураков Берестова и Вербицкого, которые даже одеть их нормально не могли?! Немедленно всех переодеть!» Но там уже три партии демобилизованных отправили, и все самое хорошее им отдали, даже значки гвардейские мы с себя для них поснимали. Так они что додумались. Вы не поверите, выдали нам новенькую... немецкую форму... Мы против них воевали, а нас в их форме хотели домой отправить... Ну, просто не во что было нас переодеть! Так мы и уехали в своем старье, а по комплекту немецкой формы нам просто подарили.

Приехал домой в Котовск, а там опять голод и работы нет... Моя знакомая была секретарем у председателя горсовета, и она мне устроила с ним встречу. Прихожу, а он весь такой из себя важный, даже не смотрит на меня. И говорит мне: «Вы воевали – вам за это слава! Но дальше нужно работать. Стране нужен уголек, поэтому очень нужны работники на Донбасс». Но он же меня не спросил, почему меня так рано демобилизовали, и я ему ответил так: «Хорошо, но с одним условием – если и вы со мной туда поедете...» Он подошел к двери, молча открыл ее и показывает пальцем, я и ушел... Поработал одно время шофером, но машины все с фронта, еле дышат, так еще и милиционеры останавливали и постоянно придирались по мелочам: или права заберет, или тридцатку ему отдай... Я плюнул и ушел оттуда.

Продали мы свой дом и приехали в Кишинев, работы тут было навалом. Все устроились работать, так уже было хотя бы что поесть... Работал помощником машиниста. А когда построили первую ТЭЦ, то мы перешли работать туда. Что и говорить, тяжелое было время. За хлебом нужно было ходить до обеда, потому что его очень быстро раскупали. Так мы специально ходили в магазин в наших грязных куртках, тогда люди, чтобы не испачкаться, расступались и пропускали нас без очереди. Купили себе по батону, кружка воды, соль, и это весь наш обед... Помню, что даже в 1951 году так было...

А война не забывается – это рана в сердце на всю жизнь... Я когда только вернулся домой, то почти каждую ночь война снилась, спать нормально не мог... Часто бывало, что просыпаешься и не можешь сразу понять, где я, что я здесь делаю, я же должен быть в армии... Но когда вспоминаю войну, то всегда удивляюсь, как это я живой остался... И хоть я и воевал, но, как другие, себя в грудь никогда не бил. А еще недавно был случай. Позвали нас, ветеранов, на очередной юбилей, и одна женщина из нас попросила: «Вы бы нас пораньше собирали, пока еще жары нет». Так ее эти чиновники чуть ли не попрекать начали: «Мы тут для вас стараемся, все делаем». Но я им прямо сказал: «Это не вы делаете, а государство! Мы свой долг честно выполнили, и вы выполняйте. Два раза в год про нас вспоминаете, и то вам тяжело... Но не волнуйтесь, уже скоро мы все уйдем, и тогда вы заживете спокойно...»


Из книги А. Драбкин «На войне как на войне. "Я помню"», М., «Яуза» «Эксмо»,
2013, с. 247-289 (с сокращениями).



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог