Над морем студеным



"Вот человек – он искалечен.
В рубцах лицо. Но ты гляди
И взгляд испугано при встрече
С его лица не отводи."

С. Орлов

Несколько месяцев летал лейтенант Сорокин над Черным морем. Война застала его в Крыму, и он с боевыми товарищами охранял небо Севастополя, пилотировал на дальних подступах к городу, над просторами моря. Но столкнуться здесь с фашистами не довелось: то ли побаивались немцы налетать на Севастополь, то ли обходили его пока стороной, чтобы бомбить другие объекты. «Люди уже воюют, фашистов бьют, а мы в чистом небе петельки вьем», – думал Сорокин.

В один из июльских дней Захара Сорокина, Дмитрия Соколова, Николая Толстикова откомандировали на Север, в Заполярье. До этого они побывали в отделе кадров управления авиации Военно-Морского Флота в Москве. Лейтенантов принял полковник Смирнов и напутствовал:
– Хороший вы народ, хлопцы! Именно такие и нужны на Севере. Заполярье, конечно, не Крым – туманы, пурга, морозы... Но среди вас есть сибиряк, он привык к такой погоде, равняйтесь на него. – Ребята посмотрели на Захара, а он им по старой привычке подмигнул. – Направляем вас к Борису Сафонову, отличный командир, летает как бог, уже боевой счет открыл. Приедете – познакомитесь поближе… Командование полка объявило молодым пилотам «готовность номер один» – значит, они могут выполнять любые задания, как и все летчики полка.

Особенно запомнился Захару Сорокину первый воздушный бой, Он состоялся в том же июле 1941 года в жаркий день – до этого север не очень-то баловал летчиков теплом. Сорокин вошел в состав группы капитана Кухаренко. Захар – ведомый, он обязан прикрывать в бою ведущего.
– Я «Кама-два», – передавал Кухаренко. – Будьте внимательны, будьте внимательны...

Захар старательно наблюдал за обстановкой. Небо чистое, безоблачное, под самолетом – сопки, местами покрытые снегом, а временами – низкорослыми кустарниками. Они, казалось, стелились по земле, пестревшей золотистыми цветами. На севере летом – полярный день. Солнце не заходит за горизонт: повисит над ним и опять поднимется в небо.
– Вижу группу самолетов! – доложил Сорокин, заметив вдалеке на фоне неба черные точки. – Атакуем! – приказал Кухаренко.

Вражеские истребители, сделав разворот, стали уходить на запад. «Неужели улизнут», – подумал Захар, стараясь не отрываться от ведущего. Но тут прозвучал в наушниках голос Бориса Сафонова:
– «Кама-два», атакуйте!

Истребитель капитана Кухаренко, сманеврировав, пошел на сближение с самолетом врага. Сорокин прикрывал командира. Он видел, как Кухаренко настиг «мессершмитт», взял его в прицел и открыл огонь. Вражеская машина, задымив, пошла на снижение и рухнула в море. Захар был рад за Кухаренко, словно сам сбил вражеский самолет. Впопыхах не заметил, как другой «мессер», прошив огненной струей крыло сорокинского «МиГа», стал набирать высоту. «Проворонил. Эх, как обидно!» – Забилось сердце Захара. «Не уйдешь, разбойник», – сказал и бросил свою машину вслед «мессершмитту».

Еще далековато до него было, но Захар нажал на гашетку пулемета – пули прошли мимо. Еще одна очередь – снова промах! Наконец взял немца в сетку прицела. Сноп пуль пришелся по мотору машины и «мессер», сорвавшись в штопор, камнем упал вниз...
В азарте боя Захар не заметил, как потерял ведущего Кухаренко, а тот радировал:
– «Кама-семь», «Кама-семь». Почему оставил меня, почему не прикрывал?
– Я атаковал вражеский самолет, сбил, товарищ капитан, «мессер» упал на сопки! – радостно доложил Захар.
– Так нельзя летать, лейтенант! – вдруг раздался по радио голос Сафонова. Это, как понял Сорокин, относилось к нему, и краска стыда бросилась в лицо. А когда приземлились, Сафонов, выслушав доклад Захара, строго внушил:
– Где ваше место в бою, Сорокин? Вы почему бросили своего командира? Хорошо, что все обошлось благополучно, а могло быть худо. Из-за таких «лихачей» несколько человек уже потеряли...

Так окончился радостно и печально первый боевой полет. Да, прав командир... Нельзя воевать без выручки и дружбы. Об этом помнил Захар Сорокин в других боях, когда летал вместе с командиром звена Иваном Кулагиным, со своими друзьями Толстиковым и Цибаневым. Особенно памятна жаркая схватка, которую возглавлял сам капитан Борис Сафонов.

...Случилось это в октябре 1941 года. На севере зима приходит рано. Полярные дни быстро сменяются ночами. Часто бывают снегопады, да не простые, а с зарядами, – попадешь в такую кутерьму, аж страшно становится: выйдешь из землянки – ветер сбивает с ног. Но даже в такую погоду не утихали сражения в воздухе. Немцы старались использовать стихию, чтобы незаметно подбираться к нашим аэродромам, внезапно бомбить города, войска. Но и североморцы тоже не дремали.

25 октября 1941 года Сорокин вместе со своим давним другом Димой Соколовым, которого друзья звали за небольшой рост «шплинтом», по тревоге поднялись в воздух. Им было приказано встретить самолеты врага на дальних подступах к аэродрому над сопками и навязать бой. Преодолев облачность, поднялись на несколько тысяч метров, как вдруг заметили немецкие «мессеры». Фашистские самолеты были закамуфлированы в желтый цвет, но на их плоскостях зловеще выделялись черные кресты.

Североморцы-летчики имели преимущество в высоте и решили атаковать гитлеровцев. Сорокин выбрал себе головную машину, Соколов прикрывал ведущего. Прицеливание длилось мгновение: вот уже Захар открыл огонь, очередь угодила в кабину летчика, и самолет запылал. В рядах фашистов началось замешательство. Им-то и воспользовались Сорокин и Соколов. Захар завязал бой со вторым самолетом, а Дмитрий напал на третий. Закрутилась, завертелась воздушная карусель: кто кого перехитрит, тот и окажется победителем. Азарт боя нарастал с каждой минутой.

Но тут неожиданно из облаков вынырнул четвертый «мессер». Сорокин не видел его. Увлекшись боем, очередь за очередью выпускал по своей цели, но все, как назло, неудачно. Вскоре кончился боезапас. И в это время, вылетевший сбоку «мессершмитт» резанул из пулемета по плоскости и кабине нашего самолета. Захар почувствовал тупой удар в бедро. Почувствовал: теплая кровь потекла по ноге.

В голове Сорокина созрело решение – не упустить врага. И он идет ... на таран! Бросив свою машину наперерез фашисту, Захар, прибавив скорость, настиг «мессершмитта» и лопастью винта рубанул по его хвостовому оперению. Немецкий самолет рухнул вниз. Но и истребитель Сорокина тоже был поврежден: войдя в штопор, он понесся к земле. В какое-то мгновение Захар все же успел вывести самолет из катастрофического положения и ... посадить на замерзшее озеро. Сел на лед, не выпуская шасси. Самолет на «брюхе» прополз по глубокому снегу несколько метров и замер.

«Где я? – очнулся Сорокин. – Кругом сопки, снег, снег...» Открыл колпак, благо его не заклинило. Холодный воздух ворвался в кабину, стало легче дышать. «Надо сориентироваться», – поднялся над кабиной. Кровь из раны, кажется, перестала течь. Но что это? К самолету Сорокина мчится огромный дог. «Откуда он взялся?» – успел подумать Захар. Дог, напружинясь, кинулся на кабину самолета. Сорокин выхватил пистолет и дважды выстрелил в собаку. Дог растянулся на снегу. Захар выбрался из самолета, огляделся. Заметил – невдалеке, оказывается, торчал в снегу ранее сбитый им немецкий самолет «Мессершмитт-110». От него, утопая в снегу, шел навстречу Сорокину фашистский летчик. В его руке был пистолет, и он раз за разом посылал выстрелы в Захара. Сорокин, укрывшись за мотором своего самолета, несколько раз прицельно выстрелил в гитлеровца – одна пуля угодила ему в живот, и немец, покачнувшись, ткнулся в снег...

Погода то прояснялась, то ухудшалась. Налетали снежные заряды, один за другим. Захар слышал, как над его головой промчался Дмитрий Соколов. Он нашел своего друга, но из-за пурги сесть не решился: выстрелами из пулемета дал понять, что полетит звать на помощь. Тем временем нагрянула новая беда. Как только прояснилось, Захар заметил, что от валуна к валуну перебегает еще какая-то фигурка. «Что за черт, – выругался Сорокин. – Час от часу не легче. Может быть, тут поблизости находится какая-нибудь воинская часть? Еще, чего доброго, уволокут в плен...»

Сорокин смекнул, что это должно быть, второй немецкий летчик. Он знал, что у них на «сто десятых» летают по два человека, да еще иногда собаку с собой берут: попадают в сопках в трудное положение – собака к своим непременно выведет. Да, это был, действительно, второй немецкий летчик. Заметив, что Захар увидел его, фашист открыл огонь. Бесприцельный, беспорядочный. Захар ответил. Так они в полярной ночи посылали друг в друга пули до тех пор, пока не израсходовали обоймы. Правда, у Сорокина остались в запасе два патрона. - Русс, сдавайс! – прокричал фашист.
– Русские не сдаются, – раздалось в ответ. И они двинулись навстречу друг другу, оставляя на снегу глубокие следы.

Захар заметил, что в руке немца что-то поблескивает, догадался – финка, – они вооружаются еще и ножами. Решил упредить фашиста. Взвел пистолет, нажал на спуск. Раздался щелчок ... осечка! А немец не мешкал. Он сделал какой-то замысловатый прыжок в сторону, затем кинулся вперед и ударил Сорокина ножом в лицо. Упав навзничь, Захар на мгновение потерял сознание. Гитлеровец мертвой хваткой душил Сорокина за горло. Собрав силы, Захар оторвал руки фашиста от шеи. Дышать стало легче. Еще усилие – и отбросил гитлеровца в сторону. Почти одновременно вскочили на ноги. Удар в живот ногой – немец растянулся на снегу. «Где же мой пистолет? – вспомнил Сорокин. – Ведь там есть еще патрон...» Огляделся. Недалеко от места схватки торчал в снегу «ТТ», а рядом валялась финка немца. Захар схватил пистолет, выбросил патрон, давший осечку, дослал в ствол новый, последний и... выстрелил в фашиста. На этот раз пуля прошила его грудь...

А дальше начались скитания по безжизненной снежной пустыне ... Раненный в ногу, с порезанным финкой лицом, всего с пачкой галет в кармане реглана, Сорокин несколько суток выходил к своим: из-за снежных зарядов, пурги поиски его нашими летчиками ничего не дали. К тому же по пути он угодил в незамерзшее озеро, в котором хотел напиться, и, естественно, его унты превратились в ледяные панцири. Несмотря на то, что Захар шерстяным шарфом обмотал себе ноги, мороз жег их, словно огнем. Перебираясь с сопки на сопку, карабкаясь по ним, а вниз съезжая на подвернутых полах реглана, он все же шел и шел домой. Израсходованы последние силы – стал ползти. Метр за метром, сантиметр за сантиметром, пока на шестые сутки не взобрался на вершину еще одной сопки, и перед ним открылась водная ширь залива. На берегу виднелась небольшая избушка, возле нее вышагивал человек. Захар пополз туда, к спасительной избенке и вдруг услышал окрик, прозвучавший как во сне:
– Стой! Кто идет?
Это был часовой, наш краснофлотец, который и подобрал почти безжизненного летчика на берегу моря...

Ноги Захара Сорокина были обморожены, и врачи ампутировали ему обе ступни. Проснулся он после операции, ощупал ноги – вместо них культи. Закричал на всю палату: «Где мои ноги!» А рядом сидел доктор Ласкин и утешал: «Если не ампутировать, началась бы гангрена. А после операции еще можешь летать. Поверь, будешь летать...» Эту веру поддержал в Сорокине и главный хирург Северного флота полковник медицинской службы Дмитрий Арапов. Правда, он сомневался: может быть Захару летать и не придется, но разве обязательно надо летать? Сколько есть других профессий, во время войны и в тылу нужны люди...

Сорокин смотрел на свои «головешки», на бинты, пропитанные кровью и твердил; «Значит, отлетался... Все!..» А сам все же где-то уголком сердца чувствовал: «Нет, не сдамся. Я буду не только ходить, но еще и летать, да, да, летать!» Несколько месяцев Захар Артемович пролежал в военном госпитале города Кирова. Отчаивался и жил надеждой. Благо, друг по Ейскому училищу встретился, Борис Щербаков, в одной палате оказались. Борис в бою был ранен в ногу, ему врачи «отхватили» ее выше колена. Так, что Щербаков считал Сорокина счастливчиком, коли у него сохранились пятки стоп.
– Смастерят тебе протезы, Захар, и полетишь, как пить дать полетишь! – говорил ему друг. Сорокин в ответ горько ухмылялся и все же Борькиным словам верил: «Разве будет друг попусту говорить?»

Другим человеком, которому доверял Захар, был доктор Дженалидзе. Как-то показали ему Сорокина, тот, внимательно осмотрев его ноги, сказал:
– Сделаем пересадку кожи и все будет в порядке...
– Резать себя больше не дам, – возразил Захар.
– Ты хочешь, говорят, летать? – как бы мимоходом спросил Дженалидзе.
– Еще как!
– Тогда слушай врачей. Они уже кое-что повидали... – И Сорокин покорился доктору.

Дженалидзе занялся пересадкой кожи, раны на пятках постепенно затягивались, Захар стал спускать ноги с кровати. Хоть и боли адские были, но пересилив себя, все же по нескольку раз в день проделывал эту процедуру. А однажды решил – была не была! – встать на культи. Борис Щербаков внимательно смотрел на Захара, подбадривал: «Давай-давай, когда-то же надо начинать ходить...» Встал на пол, закружилась голова, еле удержался за койку. Но шаг сделан – значит, можно стоять! Так день за днем и приучал он себя к новой жизни. Молодые, красивые, как и он, сестры, бывшие студентки МГУ, окончившие перед войной медицинские курсы, принесли в палату костыли. Захар стал «ходить» на них по комнате, ; выбирался в коридор, постепенно стал спускаться со второго : этажа на первый. А там... Начал «шкондылять» и по госпитальному двору!

Победа!

Ребята писали с фронта письма. В них были радостные вести и горькие. Однополчане Захара воевали, сбивали вражеские самолеты, возвращались раненые, погибали... И каждая потеря боевых товарищей отзывалась в его сердце щемящей болью. В одном из писем сообщили о гибели теперь уже командира полка Бориса Феоктистовича Сафонова. Это непоправимая утрата. Его любили все летчики и техники. Сафонов был строг, но справедлив. Он мастерски водил ребят в атаку, сам ввязывался в самые жаркие схватки. Храбрость, умение и расчет – его самые верные союзники. Недаром Борис Сафонов одним из первых летчиков получил звание дважды Героя Советского Союза.

Мужественный человек Захар Сорокин, а тут не выдержал заплакал и поклялся своему другу Щербакову:
– Выберусь из госпиталя – снова в свой полк попрошусь. Буду мстить за Сафоныча, батю нашего.

Захар усилил тренировки, иногда кровь появлялась из ран, а он все учился и учился ходить. Прошло время, оставил костыли, ему выдали клюшку, с ней и передвигался по двору. Начал всерьез подумывать о выписке из госпиталя, о возвращении в свой полк. Прошел медицинскую комиссию – она признала его... негодным к службе в армии и сделала заключение – демобилизовать! Как раз этого-то Сорокин и не ждал. Написал в комиссию протест, потребовал отменить решение. Медики пошли на компромисс – признали его «ограниченно годным», и это было первым шагом к намеченной цели – возвращению в строй.

В конце 1942 года Сорокин выехал в Москву. В отделе кадров вновь встретил полковника Смирнова. Тот, посмотрев на заключение комиссии, сказал:
– «Ограниченно годный»… А вы хотите летать. Вашу судьбу, старший лейтенант, может решить только командующий, или сам нарком военмора.
...Нарком принял Сорокина, справился о здоровье, спросил:
– Скажите, что же вас влечет туда, в Заполярье, может быть, найти место потеплее?
– Стремлюсь на Север, в свой сафоновский полк, товарищ нарком.
– Причина веская, – сказал нарком, снял трубку телефона и позвонил командующему ВВС. – У меня находится старший лейтенант Сорокин. Есть смысл послать его на медкомиссию в центральный госпиталь... для переосвидетельствования.

Комиссия решила: «В порядке индивидуальной оценки Сорокин 3.А., старший лейтенант, признан годным к летней работе на всех типах самолетов, имеющих тормозной рычаг на ручке управления, и к парашютным прыжкам на воду».
И вот Захар Сорокин снова в родном полку. Тренировки, опять как в аэроклубе. Провозные полеты. Самостоятельные вылеты на патрулирование. Первый, после возвращения в строй, боевой полет. Машина послушна его рукам. В воздухе, в бою с «мессершмиттами» позабыл даже, что ноги «обуты» в протезы. Сбил самолет врага. Его ведомый Дима Соколов – другой. Летчик Титов – третий. Бой был горячий, на больших скоростях и высотах. Гонялись друг за другом, чтобы зайти в наиболее опасную для фашистов зону. Разили врага наверняка. Фашисты не выдержав натиска, ушли.

Наши летчики на пределе горючего приземлились на своем аэродроме. Сорокин, после доклада командиру полка Сгибневу, попросил своего механика Мишу Дубровкина нарисовать на борту самолета седьмую звездочку. Шесть вражеских машин сбил Захар до ранения. Получил первый орден Красного Знамени. Седьмым сбитым самолетом он открыл свой новый счет – счет боев за своего командира Бориса Сафонова.

Когда Сорокин сбил еще несколько фашистских самолетов, присвоили звание Героя Советского Союза. А всего он уничтожил, будучи на протезах, двенадцать вражеских машин. И довел общий свой боевой счет до восемнадцати самолетов!

После войны Захара Сорокина «списали на землю», он работал в штабе, на пункте наведения, а затем ушел в отставку. Тогда ему, капитану, отмеченному тремя орденами Красного Знамени, орденом Ленина и медалью Золотая звезда Героя Советского Союза, было чуть больше тридцати лет. Он награжден английским авиационным крестом: Сорокин вместе со своими однополчанами нередко сопровождал караваны английских судов. Представитель английских ВВС, вручая Сорокину награду, передал слова короля Великобритании: «Пока в России есть такие люди, она непобедима...»

У Захара Сорокина началась новая полоса жизни, он стал директором автобазы. Трудно сложилась семья. Долго и тяжело болевшая жена умерла, оставив на его руках почти грудную дочку. Что делать инвалиду с такой крошкой? Конечно, нашлись добрые люди, помогали, как могли. Пришлось бросить работу, жить на одной, к тому же небольшой пенсии. День и ночь возился с ребенком, кормил, выносил гулять, укладывал спать. И это в то время, когда он сам-то требовал особого пригляда и ухода.

Шли дни, недели, месяцы. Начальство, однополчане как-то смирились с тем, что ушел от них человек, перестали его замечать, кажется, даже забыли о нем. Зато нашлись непрошенные дружки, они были тут как тут: в картишки переброситься предлагали, «козла» забить, пока дочка спит, а с проигравшего, как известно, причитается. И как-то надломился Захар Сорокин: от беспорядочной жизни, нервного напряжения, усталости. Дружки сбили его с пути на скользкую дорожку...

В трудное время приехал к Захару прославленный летчик Михаил Водопьянов, прослышал, что такой необыкновенный герой живет в Евпатории, специально решил навестить, познакомиться. Прибыл и увидел – в беде находится боевой товарищ, надо выручать, пока не дошел до крайней точки. Побыл денек-другой, на море с Захаром сходил, поговорил-потолковал, тактично наставлял, советовал:
– Тебе, дорогой друг, мемуары надо писать, у тебя интереснейшая жизнь, такие дела на Севере вы творили, а ты зря тратишь время на пустяки – Михаил Васильевич привез с собой свою книгу и вручил ее с автографом Сорокину. – Вот понемножку пишу, занимаю себя...
– Какой из меня мемуарист, – возразил Захар Артемович. – Тут нужен талант...
– Вот побыл я с тобой и вижу: ты рассказчик превосходный, все у тебя складно получается, да еще и с юморком. А это очень ценно, когда даже в трудное время люди юмор не теряют. Так что пиши. Садись и пиши. Вспоминай все по порядку о жизни своей, о друзьях-товарищах, о всех интересных людях, которых ты встречал... А потом найдется человек, поможет, напечатает.

Так Михаил Васильевич Водопьянов «усадил» за письменный стол Сорокина, а дружков отвадила от него потом вторая жена Захара – Валентина Алексеевна, с которой познакомил его все тот же «дядя Миша» – Водопьянов. Валентина, женщина волевая, взялась за Захара строго, дочку пригрела-приголубила, помогла во всем, а «непрошенных гостей» на порог не пускала. Злились они сначала на нее, потом поняли – эта женщина настоит на своем.

Валентина – москвичка, перевезла мужа с дочерью в Москву. А здесь друзья появились совсем другие, в обиду не дадут, поддержат – семья Водопьяновых, как родная ему стала, Иван Никитич Кожедуб помог квартиру получить. С Михаилом Петровичем Девятаевым, Героем Советского Союза, по воинским частям стал Захар ездить, перед солдатами и матросами выступать. Побывал Захар Сорокин и в своем Сафоновском полку. Там, конечно, другие ребята уже служили, но помнили о героях-ветеранах, гордились ими.

Сорокина поддержали журналисты, он с ними крепко сдружился, они помогли написать книгу. «Нет, не отлетался!» появилась в Крымиздате. «В небе Заполярья», «Друзья-однополчане!», «Крылатые гвардейцы», «Эстафета мужества», «Истребители идут наперехват...» Эти книги вышли в Москве – в Военном издательстве, в Детгизе, в издательстве ДОСААФ, в библиотечках журналов «Советский воин» и «Огонек». Захар Сорокин был принят в Союз журналистов.

Можно было бы на этом и закончить очерк о жизни и подвигах летчика. Героя Советского Союза Захара Артемовича Сорокина, Но еще об одной его увлеченности никак нельзя умолчать. Несмотря на то, что ему было нелегко, он часто выезжал в самые различные районы страны. У него хранилась географическая карта, которая была буквально заполнена разноцветными линиями. Это маршруты его поездок, полетов: города Урала, Сибири, Дальнего Востока, Крайнего Севера, Подмосковья, Поволжья... И везде он встречался с рабочими, крестьянами, студентами, школьниками, солдатами, офицерами, рассказывал им о героизме советских летчиков, о своей сложной жизни – трудовой, боевой, отданной Родине, – и находил в этом величайшее удовлетворение.

Как-то в разговоре со мной Захар Артемович сказал:
– Представь себе, я берегу авиационные билеты. Недавно решил подсчитать, сколько же километров налетал лишь за последние годы? Оказалось – миллион! Нет такого уголка, где бы я не побывал...


Рассказ (с сокращениями) А. Киреева "Над морем студеным"
Из книги «Живая память, 1941-1942», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 1, с. 607-615.




события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог