Прорыв в Петсамо
(Стариков В.Г. "На боевом курсе")


"Наперекор любым дождям и стужам,
Входили в грудь, срастались прочно с ней
Умение владеть морским оружием,
Любовь к работе доблестной своей."

А. Лебедев

Стариков В.Г.

Герой Советского Союза (1942 г.), вице-адмирала Валентин Георгиевич Стариков с первых дней Великой Отечественной войны и до апреля 1943 г. командовал подводной лодкой М-171, тогда в чине капитан-лейтенанта. Уже к апрелю 1942 г., когда подводная лодка под его командованием была преобразована в гвардейскую, на боевом счету ее героического экипажа было 11 потопленных кораблей и транспортов противника.

Решительность, смелость и боевое мастерство Старикова В.Г. нашли яркое проявление во многих атаках М-171. Но особую память оставило его решение прорваться в подводном положении в гавань Линахамари (фьорд Петсамовуоно) для удара по находившимся там вражеским транспортам. После М-171 Стариков В.Г. командовал подводной лодкой К-1. Ниже публикуется с сокращениями глава из книги Старикова В.Г. «На боевом курсе» (М., 1952). Помимо этой книги Валентин Георгиевич написал книги «Четыре похода» (М., 1953), «Не славы ради» (Пермь, 1961), «На грани жизни и смерти» (Ижевск, 1972).


***

Холодные лучи сентябрьского солнца пробивались из-за горизонта и, скользя по низким темным облакам, окрашивали их в оранжевый и бурый цвета. Тени стали длиннее и гуще. Я только что позвонил по телефону дежурному соединений подводных лодок и доложил, что мы готовы к выходу в море. В ответ последовало приказание не выходить, пока не вернется другая подводная лодка (речь идет об М-174, первой проникшей в Линахамари в августе 1942 г., второй сюда прорвалась M-172).

Ночью была получена радиограмма, в которой командир лодки доносил об израсходовании боеприпаса. Ему разрешили оставить позицию и возвратиться в базу. Сейчас, по данным наблюдательных постов, лодка находилась на подходе к базе. Мы ждали лодку с большим нетерпением: командир должен был сообщить обстановку в том самом районе, в который нам предстояло идти на своем корабле…

Два орудийных выстрела один за другими раскатисто прогремели в гавани, стесненной высокими берегами. Эхо гулко прокатилось в горах. Два выстрела означали, что лодкой потоплено два транспорта противника. Каждая подводная лодка, возвращаясь с моря, орудийными выстрелами салютовала всему флоту о своих победах. Еще в первые дни войны одна из наших больших лодок К-1 под командованием капитана 3 ранга Уткина потопила артиллерийским огнем немецкий транспорт, который после пяти прямых попаданий затонул. Возвращаясь в базу, Уткин решил возвестить о своем успехе холостым орудийным выстрелом. С тех пор это стало традицией подводников Северного флота.

Подводная лодка ошвартовалась. Командир лодки Егоров вышел на пирс и коротко доложил командованию о результатах похода. Приняв поздравления, он подошел ко мне, так как знал, что мы идем сейчас на ту же самую позицию… Егоров начал рассказывать:
– Двое суток назад мы получили радиограмму, что на подходе к Петсамо нашей авиацией обнаружены три транспорта в охранении сторожевых катеров и тральщиков. Встретить конвой у входа в бухту мы явно не успевали. Оставалось одно – любой ценой прорваться в Петсамо. Мы прошли в бухту и обнаружили там все три транспорта. Выпустили две торпеды одна за другой. Нас заметили. Береговые батареи открыли огонь, за нами гонялись катера, бомбили отчаянно. Но, как видишь, все обошлось... Тебе советую наш поход учесть и все как следует продумать, прежде чем туда заглядывать... Уклониться от преследования там очень трудно…

Мы отходили от пирса. Солнце скрывалось за сопками. Черная тень, падающая от причала, удалялась все дальше и дальше, теряясь на общем фоне затемненного берега. Видимость из-за сплошной облачности была неважная, но достаточная для того, чтобы ориентироваться по затемненным створным огням, казалось, они были последними провожатыми и долго еще смотрели нам вслед, но скоро и они исчезли, точно растворившись во мраке ночи…

Командиру должны быть известны все слабые и сильные стороны каждого офицера, старшины, матроса. Он знает, кого можно послать на палубу ночью во время сильного шторма, кому поручить закрепление листа, оторвавшегося в надстройке, кто сможет обрезать конец оборвавшейся антенны, которая тянется за кормой, угрожая намотаться на работающий винт и тем самым лишить корабль хода; он знает, если на вахте стоит новичок, способный растеряться при внезапной перемене обстановки, командиру отдыхать надо только «одним глазком»…

Четверо суток пребывания на позиции не принесли никаких результатов. Беспрерывный поиск у берегов противника был бесплоден. Будто все кругом вымерло. Высокий, скалистый, почти отвесный берег казался безжизненным. Только кое-где, словно прильнув к расщелинам, ютились маленькие деревянные постройки – сигнально-наблюдательные посты противника – да темные жерла береговых орудий торчали над гранитными глыбами. Наступила ночь. Через десять минут всплытие. Каждый скручивает себе из газеты козью ножку и набирает в нее чуть ли не полпачки махорки, чтобы накуриться сразу за все время, проведенное под водой. Заядлые любители курева приучились утолять свою табачную жажду в подводном положении. Одни пытаются сосать махорку, другие по нескольку часов не вынимают изо рта пустую прокуренную трубку. И вот сейчас старшины и матросы уславливаются между собой, кому первому выходить на перекур. Только один Тюренков ни с кем не спорит и не занимает очереди.

Ночью на мостике не разрешается зажигать спичек, и раскуривают папиросы либо в центральном посту под люком, либо в боевой рубке, где обычно курит весь экипаж, за исключением вахтенного офицера, командира и помощника. Они курят на мостике в рукав, нередко обжигая руки.

Раздается долгожданный сигнал: «По местам стоять, к всплытию». Как по боевой тревоге, все вмиг разбегаются. Вахтенный сигнальщик с биноклем, висящим на шее, стоит уже в боевой рубке, где свет погашен, чтобы глаза еще под водой смогли немного привыкнуть к темноте. Лебедев внимательно вслушивается в морские шумы. На поверхности штормит, и поэтому все подвижные предметы прочно закрепляются. Работают помпы – осушаются трюмы. Наконец инженер-механик докладывает о готовности к всплытию.
– Горизонт чист! – раздается громкий, уверенный голос Лебедева.

Боцман перекладывает рули на всплытие, исполняя команду «Всплывать». Старшина трюмных машинистов быстро открывает воздушный клапан: слышится сильный гидравлический удар и громкое шипение воздуха, вытесняющего воду из средней цистерны. Лодку перекладывает с борта на борт. Отдраивается люк. Через образовавшуюся щель приподнятой крышки с глухим шумом вырывается наружу тяжелый спертый воздух, которым мы дышали много часов. Лодка всплыла, свежий воздух действует опьяняюще, кружит голову…

Радист Лебедев быстро записывал знаки на входящем бланке. «Что-то к нам идет», – подумал я. Через минуту Лебедев вручил мне радиограмму с приятным известием о том, что в районе «Л» в 16.00 обнаружен конвой противника, идущий курсом зюйд в составе двух больших транспортов и шести сторожевых кораблей охранения. Мелькнула мысль: «Этот конвой должен быть наш». Расчет движения по карте показал, что противник подойдет к Петсамо не раньше четырех часов утра. До этого времени мы успеем закончить зарядку, и за два часа до вероятного подхода конвоя будем ждать его у входа в бухту.

Правда, все расчеты требовали уточнения. Самолет-разведчик мог допустить ошибку при определении скорости движения конвоя… Поэтому следовало иметь в виду второй, запасный вариант на случай, если мы пропустим противника из-за каких-нибудь неучтенных обстоятельств. Второй вариант мог быть только один – прорыв в порт Петсамо – крупный незамерзающий порт противника, куда прибывают транспорты с войсками, техникой, боеприпасами и продовольствием. Через Петсамо снабжается фашистская группировка, действующая на финском участке фронта. Боеспособность гитлеровских войск во многом зависит от морских перевозок…

Итак, решение принято. Офицеры поставлены в известность о двух возможных вариантах. Зарядку аккумуляторной батареи закончили раньше намеченного срока. Оставалось окончательно продумать план действий с учетом всевозможных неожиданностей, которые могут возникнуть при прорыве в Петсамо. Многое было продумано раньше – еще до выхода в море. В час ночи мы подошли к точке погружения. Двигаться дальше в надводном положении было опасно: входили в зону действия наблюдательных постов противника. Шли в подводном положении. Через полтора часа достигли входа в порт…

Попытка обнаружить противника при входе в Петсамо оказалась безуспешной. По всей вероятности, корабли врага шли с большей скоростью и прошли в порт намного раньше. В девять часов утра, выслушав доклад штурмана относительно нашего места, я отдал приказание ложиться на курс, ведущий в порт Петсамо… Сознание возрастающей опасности, навстречу которой мы идем, заставило меня еще раз проанализировать свое решение, оценить вес шансы «за» и «против»…

Мы медленно входили в фьорд. Подошло время всплытия под перископ. Исполняя команду, боцман быстро вращал штурвалы и перекладывал рули на всплытие. Стрелка глубиномера подалась и медленно поползла к цифре, отмечающей перископную глубину. Я уже находился в рубке и терпеливо ожидал момента, когда можно будет поднять перископ. Следя за дифферентом и глубиной, нажал, наконец, электрическую кнопку, и перископ с шумом пошел вверх. Пока шли в узкости под водой, мы больше всего опасались, как бы какое-нибудь малоизвестное течение не отнесло нас к берегу. Поэтому, оглядевшись, я быстро оценил место лодки относительно берегов и дал штурману несколько отсчетов пеленга на выступающие впереди мысы фьорда.

Обзор был короткий, но и этого времени хватило на то, чтобы запечатлеть в памяти картину внешнего мира. Справа и слева возвышались обрывистые двухсотметровой высоты скалистые берега. Ощущение было такое, будто мы находимся в каком-то глухом колодце, окруженном почти отвесными стенами. Поэтому и фьорд казался более узким, чем он был в действительности. Впереди выступал темный мыс, резко выделяющийся на ярко освещенной солнцем поверхности залива. За этим мысом находилась гавань, сейчас она была нашей заветной целью.

… Осторожно, крадучись мы продолжали свой путь вперед.
– Если мы не обнаружили себя и нам не помешают, то через полчаса будем в гавани, – сказал Щекин. По расчету, мы подходили к мысу, от которого следовало сделать поворот, ибо прямо по носу в пятистах – шестистах метрах находился берег. Снова всплыли под перископ. И вовремя. Из-за мыса открывалась гавань. Командую приготовиться к атаке и с замиранием сердца рассматриваю порт, все более и более развертывающийся перед глазами. Кажется, на рейде пусто: ни одного корабля не видно. Меня охватывает чувство досады: неужели и здесь опоздали, неужели никого нет? Стараюсь убедить себя, что это не так, но по мере того как рейд и гавань открываются и еще ничего не видно, эта мысль укрепляется в сознании…

Вращая перископ в сторону гавани, напряженно, до режущей боли в глазах рассматриваю береговую черту, прощупываю взглядом каждый камень, каждую складку местности. И вдруг кровь приливает к голове: у западного причала обнаруживаю два транспорта, тесно прижавшихся друг к другу. Один из них грузопассажирский – с белой палубной надстройкой, другой – грузовой. Первый водоизмещением 10-11 тысяч тонн, второй – тысяч 7-8. Разгрузочные стрелы на них приподняты…

Тесная гавань позволяет стрельбу торпедами только на медленной циркуляции. Решаю сразу – топить оба транспорта. Осторожность уже не занимает, о скрытности не думаю, так как времени до залпа слишком мало. Мы прорвались к цели, обманув бдительность врага. Нам удалось пройти под носом у противника незамеченными, и теперь все возможности в наших руках. Перекрестие нитей окуляра перископа медленно наползает на нос переднего транспорта...
– Пли! – командую я. Прицельная линия коснулась носа второго транспорта. Через несколько секунд снова подал команду «Пли».

Сильный толчок в корпус лодки – своеобразный сигнал – торпеды вышли из аппаратов. На поверхности воды появились голубые полосы – следы идущих торпед. Вот они пересекли поле зрения перископа и, быстро вытягиваясь, как по линейке, устремились в сторону противника. Лодка идет носом вверх и быстро всплывает. Нужно, не теряя ни секунды, погрузиться на глубину, чтобы не подставить свой борт под обстрел береговых батарей, которые находятся внутри самой гавани.
– Право на борт, средний ход. Погружаться!

Тюренков уверенно направляет быстрые потоки воды по нужным каналам в этом сложном лабиринте трюмной водяной системы. Растеряйся и открой он тут же рядом расположенный такой же по виду клапан – и все дело будет испорчено. Он внешне спокоен, не суетлив, но быстр в движениях. Закончив одну манипуляцию и доложив об этом стоящему рядом с ним инженер-механику, он переходит к другой, третьей...
– Лодка погружается! – тяжело дыша, докладывает боцман Хвалов, стоящий на горизонтальных рулях… Два глухих мощных взрыва за кормой, один за другим, отчетливо доносятся до нашего слуха. И почти сразу же словно кто-то обсыпал весь корпус лодки охотничьей картечью – это взрывная волна вызвала легкое сотрясение корпуса.

Увеличив ход до среднего, мы легли на обратный курс. Конечно, было бы лучше увеличить ход до полного, но на это нельзя решиться. Неизвестно, что ждет нас впереди, а пока требуется строгая экономия электроэнергии. Первые пять минут после взрыва торпед никто в лодке не говорит. Однако понемногу напряжение спало, послышались разговоры, кое-кто высказал мнение, что за свой непрошеный «визит» мы, видимо, отделаемся очень легко, что наш удар был внезапен для противника, и он до сих пор не может прийти в себя.

Действительно, мы шли уже восемь минут, а погони еще не было слышно. Невероятно, но факт! По пути сюда я ожидал всего, что угодно, но никак не допускал мысли, что нам удастся безнаказанно уйти. Случай, конечно, из ряда вон выходящий. Послышались шутки. Матросы, глядя друг на друга, смущенно улыбались, как бы признавая за собой вину в том, что слишком переоценили ожидаемую опасность… Я лично не разделял общего настроения. Мне было хорошо известно, что противник в Петсамо достаточно опытный. Ему уже приходилось иметь дело с советскими подводными лодками, и молчит он неспроста. У него есть силы для преследования нашей лодки, вопрос только о том, через сколько времени он сможет появиться над нами, и где мы будем в этот момент…

То и дело кто-нибудь украдкой поглядит на судовые часы, нетерпеливо отсчитывая время, которое, кажется, идет слишком медленно.
– Осталось две минуты до подъема перископа, – доложил штурман.
– Наконец-то. Сейчас всплывем и осмотримся. Если наверху все благополучно, то, пожалуй, действительно можно будет надеяться на благополучный исход дела, – сказал я и поднялся в рубку.

Разговоры сразу прекратились, стало тихо, и только была слышна мерная вибрация надстройки, обтекаемой водой. Не успел я дать команду, как почувствовал, что лодка пошла с дифферентом на корму! Я повернулся лицом к глубиномеру и дифферентометру. Сначала мне показалось, что боцман прозевал, но дифферент продолжал увеличиться, а подводная лодка – всплывать.
– Вы что, спите, боцман? Я же не давал вам приказания всплывать. Отводите дифферент. Черт вас побери! – крикнул я, не сдержавшись, когда дифферент уже вырос до 10 градусов и продолжал неуклонно увеличиваться. Лодка вот-вот могла проскочить перископную глубину и вынырнуть.

Стрелка глубиномера быстро склонялась влево, не собираясь останавливаться. – Что вы делаете? – крикнул я в центральный пост, но там уже началось движение, необычное для нормального всплытия: Смычков торопливо отдавал приказания.
– Лодка не слушает рулей, – через несколько секунд громко и взволнованно доложил Хвалов… Самым правильным в этой неожиданно сложившейся ситуации было решение – дать самый полный ход назад и разобраться в обстановке. Так и сделали. До выхода из фьорда еще далеко, а препятствие впереди может задержать нас, противник обнаружит лодку и забросает глубинными бомбами.

Не зная точно места, где находится наш корабль, противник имеет мало шансов уничтожить его глубинными бомбами. Но мы сейчас были в худшем положении: враг знал наше местонахождение. Дело в том, что продувая цистерну и снова ее заполняя, мы были вынуждены каждый раз выпускать наружу воздух. Воздушный пузырь под давлением с шумом вырывался из-под открытого клапана вентиляции и, разрывая поверхность воды, образовывал огромную пенистую шапку площадью в несколько квадратных метров, это давало противнику прекрасный ориентир для бомбометания.

Наше положение осложняется: впереди препятствие, характер которого установить пока еще трудно. Наверху уже слышны разрывы ныряющих снарядов береговых батарей, сзади приближаются катера-охотники; шумы их винтов становятся все яснее. Полный ход назад вернул лодку в нормальное положение. Она снова стала управляема. Но уже появились корабли противолодочной обороны противника. Каждая минута промедления становилась смертельно опасной. Даем самый полный ход вперед в надежде прорвать препятствие и вырваться из фьорда. Через несколько секунд лодка снова перестает слушать управление, но на этот раз она стремительно идет на глубину, быстро увеличивая дифферент на нос.

Становится ясно: препятствие, выросшее впереди, – противолодочная сеть. Положение более чем серьезно. Впереди сеть, может быть, с подрывными патронами, сзади – замкнутый контур берега гавани противника. Всплывать нельзя – явишься жертвой сосредоточенного артиллерийского огня. Резкое изменение обстановки, сознание смертельной опасности требовало немедленных и решительных действий. Фашистские подводные лодки, попадая в подобное положение, всплывали с белым флагом. У советского офицера не может быть такого выхода: если все возможности спасти экипаж исчерпаны, он предпочитает смерть позору.

Предпринимаем еще несколько попыток прорваться через полотнище сети, но тщетно. При последней попытке лодка запуталась горизонтальными рулями в ячейке сети. Ни сильный передний ход, ни самый полный назад, ни раскачивание кормовой части по глубине и по горизонту, ни продувания кормовой группы цистерн – ничто не может вырвать лодку из цепких объятий сети. Дифференты на нос и на корму доходят до предела. Трудно стоять на палубе, не ухватившись крепко за какой-нибудь предмет. Мы уподобились рыбе, застрявшей жабрами в искусно расставленной рыбацкой сети.

«Недоставало еще, чтобы нас вместе с сетью вытащили наверх», – с горечью думаю я. В таком состоянии мы находимся более часа. До наступления темноты еще далеко. Сжатый воздух и электроэнергия иссякают так быстро, что их хватит часа на полтора. Где-то рядом рвутся бомбы, причем взрывы совпадают с моментом, когда мы стравливаем наружу воздух из средней цистерны. Отдельные взрывы совсем близки от борта, но мы вовремя смещаемся в сторону от места, где всплывает пузырь, и лодка уклоняется от прямых попаданий. Сторожевые суда противника подошли к сети и стоят без хода, слышна только работа моторов на холостом ходу.

Создается впечатление, что и бомбить-то как следует они нас не собираются. Стоят и ждут.
– Ждут, когда мы всплывем, но плохо они знают советских подводников, – говорю я помощнику. Мы могли всплыть, но только для того, чтобы сделать последнюю, отчаянную попытку прорваться над сетью или, не колеблясь, принять смерть, дорого заплатив за свои жизни. Но этот момент еще не наступил. Снова отдаю приказ дать самый полный назад. Все свое внимание сосредоточиваю на контрольных приборах управления…

Лодка сильно задрожала, и винт за кормой загудел от быстрого вращения. Сначала очень медленно, потом все быстрее и быстрее растет дифферент на нос. Пузырек дифферентометра подходит все ближе к границе шкалы прибора. Наконец, он скрылся за металлической обоймой. Трудно судить о величине дифферента – прибор уже ничего не показывает, но каждый из нас, затаив дыхание, чувствует, как дифферент продолжает расти. По палубе покатились какие-то тяжелые предметы, это показывает, что дифферент слишком велик... Инженер-механик Смычков хватает меня за руку и с тревогой напоминает, что дифферент увеличивать больше нельзя – может разлиться электролит аккумуляторов, и тогда все кончено. Батарея замкнется... Пожар, взрыв...

Напоминание излишне. Я отлично помню об этом и сам, но надеюсь, что прежде чем все это произойдет, мы сумеем вырваться из цепких объятий сети. Дифферент все увеличивается. Нервы напряжены до предела… Вдруг легкий рывок – и быстрое изменение дифферента. Пузырек дифферентометра снова показался из-за «железки» и побежал к нулевому делению шкалы, стрелка глубиномера вздрогнула, пошла влево...
– Вырвались! – почти одновременно не воскликнули, а скорее, прохрипели несколько человек, стоящих возле меня.
– Держите глубину тридцать метров, – приказываю я боцману, который уже перекладывает рули.

Но мы не вырвались. Мы только оторвались от сети. Теперь мы пробуем обойти сеть, но это тоже не удалось. На двадцатой минуте после тщетных поисков прохода, скользнув бортом вдоль сети, мы снова за что-то зацепились. Лодка потеряла ход и стала тонуть кормой. Видимо, течение прижало ее бортом к сети. Но на этот раз нам удалось развернуться перпендикулярно к сети для того, чтобы не намотать ее части на винт.

Не зная конструкции сети, перед которой мы оказались, трудно решиться на вторую попытку обойти сеть. Решаем предпринять еще одну попытку вырваться в море, поднырнув под сеть. Отдаю приказание идти на предельную глубину погружения. Медленно пошли на глубину, с небольшим дифферентом на нос… Еще одно неприятное обстоятельство дает себя знать – недостаток кислорода в воздухе. По себе чувствую, как трудно двигаться, каких усилий стоит сосредоточиться. Сердце учащенно бьется. Началась одышка. Так дальше нельзя. Люди, находящиеся в трюмах, обливаются потом; они совершенно обессилели, дышать там еще труднее.

Начинаем очередной штурм сети. Лодка мерно вздрагивает от работы главного мотора, обычный легкий свист встречной струи воды за бортом действует на нервы успокаивающе, но напряжение не снижается, оно даже возрастает по мере того, как мы все ближе и ближе подходим к сети. Боцман, на которого устремлены все взоры, первый может почувствовать малейшее изменение в поведении лодки. Но он стоит спокойно, лодка послушна ему. Он держит заданную глубину и дифферент. С момента, как был дан малый ход, прошло около десяти минут.

И вот лодка снова плохо слушается управления. Дифферент пошел на нос. На предельной глубине погружения все та же сеть. Думаю: «Глубоко опущена, проклятая». Остановив ход, выжидаем момент, когда лодка, погрузившись еще глубже, выровняется. Но ведь более минуты нельзя оставаться без хода: продолжал погружаться, лодка начинает испытывать слишком большое забортное давление. Сильное обжатие корпуса уже дает себя знать: стальная сигароподобная оболочка слегка пощелкивает. Приказываю дать задний ход. «Хоть бы снова не запутаться на этой, уже смертельно опасной глубине, где каждый метр погружения создает для лодки угрозу быть раздавленной силой забортного давления».

Подаю команду дать самый полный ход вперед. Команда быстро выполняется. Но произошло что-то неладное. Лодка опять ткнулась носом в сеть, не прорвала ее, потеряла ход и стремительно уходит на глубину, тонет... По всем отсекам проносится неимоверной силы треск. Впечатление беспорядочной винтовочной стрельбы в замкнутом стальном корпусе. Палубный железный настил трещит и выпирает под ногами. «Слезы» заструились в местах соединения забортной арматуры с прочным корпусом... Еще секунда и все было бы кончено... Но приказ об аварийном продувании групп цистерн и команда «Самый полный ход назад» выполнены мгновенно: лодка медленно всплывает.

Итак, сеть непреодолима. Энергоресурсы неумолимо истощаются. Что же теперь делать? Неужели все кончено? У меня возникло еще одно, кажется, самое последнее решение. Приказываю мичману Иванову собрать ручные гранаты и открыть артиллерийский погреб. За бортом слышатся взрывы, и сверху над нами с шумом проходят корабли противника. Это они сбросили малые бомбы, да, к счастью, и на сей раз мимо... Скоро в люке кормовой переборки центрального поста показалась голова мичмана Иванова.
– Гранаты собраны, товарищ командир, – тихо, сдерживая волнение, доложил он и протянул в отсек руки. В руках у него по две зеленых армейских ручных гранаты.
– Откройте крышку артиллерийского погреба, – приказал я. Иванов крикнул в центральный пост и проворно отдраивает крышку погреба. Смычков и Щекин вопросительно смотрят на гранаты и на меня, как бы пытаясь прочесть на моем лице намерение. Заметив их взгляд, я говорю им:
– У нас нет возможности преодолеть преграду под водой, значит, надо подойти к сети, внезапно для противника всплыть и сделать последнюю попытку проскочить сеть над водой.

Используя внезапность нашего появления и неизбежное замешательство противника, мы откроем артиллерийский огонь по ближайшим кораблям и дадим полный ход вперед. Противник, разумеется, также будет вести огонь из всех видов оружия, в том числе и из пулеметов, стремясь уничтожить всех, кто окажется на мостике. Жертвы неизбежны. Но будет выиграно время. Во время перестрелки мы успеем пройти сеть и погрузиться, если, конечно, лодка не получит серьезных повреждений.

На случай, если мы не сможем погрузиться, и противник попытается захватить нас в плен, я и дал приказание держать наготове артиллерийский погреб... Со всплытием я и часть артрасчета выйдем наверх с ручными гранатами. Очень возможно, что придется нам вступить в рукопашную схватку. Две гранаты возьмите вы, Смычков. Вы бросите их в артиллерийский погреб по приказанию с мостика «Взорвать корабль». Помощник командира будет находиться в рубке, и, если меня убьют или тяжело ранят, он вступит немедленно в командование кораблем…

Приказываю дать задний ход с тем, чтобы выиграть несколько минут на размышления.
– Товарищи, – обращаюсь к окружающим. – Решение принято, и все подготовлено, чтобы привести его в исполнение. Но за вами остается право совещательного голоса. Я готов выслушать каждого, пока позволяет время. Только прошу докладывать как можно короче. Первым говорит Смычков.
– Лучше достойная смерть, чем позорный плен. Но ведь у нас еще есть воздух и электроэнергия. Мы можем держаться, товарищ командир!
– Да, час мы продержимся, – соглашаюсь я. – А что делать остальное время, когда у нас полностью иссякнут энергоресурсы?

В это мгновение меня осенила мысль… Я приказываю соблюдать полную тишину и докладывать мне обо всем, что услышано за бортом. Снова томительное ожидание. Подводная лодка как бы на ощупь, медленно, крадучись идет вперед. Мысленно отсчитываю расстояние, отделяющее нас от сети. Взоры всех устремились на боцмана и на приборы управления…

Вдруг лодка точно вздрогнула и качнулась, слегка изменив положение. Пузырек дифферентометра покатился к носу, остановился на четырех градусах и медленно пошел обратно – к нулю. Кровь ударила в голову. Мне кажется, что сердце прекратило биение... Еще момент... И все решится. Приказываю дать толчок полным ходом и затем остановить винт. Приказание мгновенно выполняется, и ход остановлен. Прошли, – вырвались! Трудно сдержать радость. Сердце бьется учащенно. Хочется обнять всех, кто находится рядом со мной, но надо по-прежнему соблюдать спокойствие. Еще неизвестно, что ждет впереди... Приказываю дать малый ход вперед и опустить лаг, убедиться, что винт чист, и мы идем вперед, оставив позади злополучную сеть…

Прошло около получаса с тех пор, как мы форсировали сеть Теперь можно всплыть под перископ, быстро осматриваюсь: поблизости противника нет, беру отсчеты на мысы и сообщаю их штурману. Расчеты показывают, что мы вышли из фьорда. Останавливаем ход. Противник не обнаружен. Стало быть, опасность миновала. Мы садимся за стол и приступаем к трапезе, поблизости раздается огромной силы взрыв. Корпус лодки дрожит. Тарелка с супом опрокидывается на меня, и я, что называется сломя голову, бегу в центральный пост. Лодка всплывает. Центральный пост в полумраке: от взрыва лопнуло сразу несколько плафонов и лампочек.

Одно за другим отдаю необходимые приказания. Немедленно остановлен компрессор. Лодка уклоняется, зарывается в глубину, на полном ходу резко делает поворот вправо... Через полторы-две минуты ложится на новый курс. Снова раздается взрыв такой же огромной силы и снова где-то за кормой.

Когда подводная лодка подвергается бомбовому преследованию противника, люди не видят падающих бомб, от которых они могли бы уклониться, ориентируясь и приноравливаясь к местности, как это бывает на сухопутном фронте. Под водой атака лодки бомбами переживается значительно острее, ибо достаточно небольшой пробоины в корпусе – и корабль при проявлении малейшей растерянности и замешательства может погибнуть… Разрывов новых бомб больше не было. Уйдя на глубину, мы снова легли на нужный нам курс и через полчаса уже продолжали наш внезапно прерванный обед. Настроение у всех было веселое, приподнятое…

Весь экипаж нашей лодки был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды…



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог