Война и время, в котором довелось жить (I ч.)


Лидия Александровна Тишина


Пусть эти мои частные воспоминания пополнят ручеёк других таких же работ и внесут свой штрих в картину жизни военных, а также довоенных и послевоенных лет. Моё поколение - очевидцы этих лет. Это многого стоит. В рассуждениях о том времени теперь бывает много предвзятости, эмоциональных перехлёстов, попыток мазать всё одним цветом. А время было неоднозначным.

Незадолго до начала войны родители мои уехали на Камчатку на заработки, а меня, старшеклассницу, оставили в Краснодаре с дедушкой и бабушкой, поскольку на Камчатке школы были только начальные. Это решение было рискованным. Время уже было неспокойное, в Европе шла война. По радиоприемнику из Германии неслись воинственные марши, бурные овации на съездах национал-социалистов, лающая речь экзальтированных призывов Гитлера и рёв восторженной толпы.

Но в Краснодаре небо пока было безоблачным. Вечерами, по-южному ранними, во дворах звучала музыка, крутили пластинки на стареньких патефонах, Слушали песни Шульженко, Вадима Козина, Юрьевой, сами умели хорошо петь под гитару. Звучала и задорная "Люба-Любушка", и лиричная "Саша, ты помнишь наши встречи", и "Катюша", и "Синий платочек" с текстом ещё мирного времени. Нам нравились простые, искренние слова этих песен, мы сами были воспитаны в духе чистоты и верности и в личной жизни, и в общественной.

Никакой разнузданности, пьянок в молодёжных компаниях не было, девушка не пошла бы танцевать с выпившим парнем. Здоровая физически и нравственно молодёжь умела веселиться без допингов, без "раскрутки". Служба в армии считалась почётной обязанностью. Даже подозрение, что кто-то пытается увильнуть, вызывало гнев и презрение. И это было очень важно, ведь "Весёлый ветер" пел нам не только "про шорохи ночные", но и "про мускулы стальные, про радость боевых побед".

Это было время, когда сами слова "партиец", "комсомолец" являлись положительной характеристикой. Не только по уставу, но и в жизни от них требовались поступки честные, справедливые, поведение примерное. И они такими и были. Даже те, у кого не хватало идейной убеждённости или у кого не было твёрдых моральных устоев, не должны были отступать от норм поведения хотя бы из осторожности. Жалоба в парторганы могла кончиться очень плохо. Исключение из партии, из комсомола оставалось грязным пятном на биографии, а могло кончиться ещё трагичнее. Вот такой моральный климат был в предвоенные годы. Вот почему так мерзко читать, слышать и видеть, как теперь мажут грязью то время. А время было далеко не однозначным.

Современная молодёжь воспитывается совсем в других условиях. В обществе царит умопомрачение от неспособности отличить свободу от вседозволенности. С кино- и телеэкранов грязной пеной идёт вал разнузданности и жестокости, смакование физической и нравственной извращённости. Всё это ложится непосильным грузом на неустойчивую психику молодёжи. Незрелые умы не в состоянии критично оценить происходящее.

Как можно оценить, не имея ни знаний, ни опыта? Откуда возьмутся знания при резком падении уровня образования, пренебрежении к чтению классической литературы? А авторы теле-журнальных диверсий считают себя вправе спекулировать на свободе собственного самовыражения, зарабатывать на разложении общества. Суд истории наступит, им воздадут должное. Придет время, и общество поставит заслон потокам лжи и грязи. Но не будет ли слишком поздно?

А мы в те далёкие годы доживали последнее мирное время. Над страной всё более нависала угроза войны. Наверное, дня не было, чтобы из репродукторов не звучало оптимистическое и бодрое "Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы", убеждая нас, что, когда "пехота пойдёт и помчатся лихие тачанки", когда "загрохочут железные танки", победа будет обеспечена, причём, на чужой земле. Это успокаивало, казалось, что опасность призрачна, где-то далеко.

На фоне такой самоуспокоенности ворвалась к нам ошеломляющая весть: "Война!" Казалось бы, ничего не изменилось: солнечный день, ясное небо. Только люди в тревоге, в смятении. Ждали выступления Сталина, его поддержки, объяснения, а оказывается, он сам был в шоке. Выступил Молотов (министр иностранных дел). Пронзительные, врезавшиеся в память слова: "Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!" Только 3 июля услышали самого Сталина, его поразившие необычной душевностью слова обращения: "Братья и сёстры!"

Жизнь круто изменилась. Сразу же у военкоматов выстроились очереди из мобилизованных и добровольцев. В магазинах вмиг расхватали спички, соль, мыло, ввели продовольственные карточки. Отобрали у населения радиоприёмники. Пришла тревожная новость - срочно выселяют, увозят куда-то на восток краснодарских греков и немцев. Своими руками почувствовали, как трудно рыть окопы в сухой кубанской земле. Стали регулярно прилетать самолёты-разведчики. Прерывистые гудки сигнала "тревога", серебристая "птичка" в пересечении лучей прожекторов, дробь зенитных осколков по крыше.

Скупые строчки сообщений Информбюро об ожесточённых боях заставляли предполагать какие-то неудачи. Со страхом и надеждой ожидали очередную сводку. У газетного стенда собиралась толпа. Расходились молчаливыми, подавленными. "После упорных боёв наши войска оставили Минск… Витебск… Псков... Житомир… Смоленск... Донбасс..." Шел первый месяц войны и такие ошеломляющие потери. Появились суровые указы о пресечении паникёрских настроений, плакаты "Болтун - находка для шпиона". Одним из первых указов отменялось действие трудовых договоров и запрещался выезд с места работы. Под этот указ попали мои родители. Собирались вернуться в 41-м году, а остались на Камчатке до 47-го.

Кубанские станицы после мобилизации обезлюдили. На сельхозработы уже в июле поехали мы, школьники 8-х - 10-х классов. Тяжёлая работа, изнуряющая жара, кровавые мозоли, дефицит воды были жёстким жизненным уроком. А в сентябре в школе собрались уже не все. Кто-то уехал, а многих мальчиков забрали в военные училища. Занятия прерывались тревогами, и нас заставляли бежать в траншеи. Ввели уроки санитарии и скорой помощи. Они нам очень пригодились.

От моего брата Кости с фронта успели прийти только два письма, миновавшие военную цензуру. В первые недели войны он писал: "Вряд ли уцелею, слишком сильно всё кругом рвётся". А во втором написал, что отступают, защищаясь прямой наводкой своих гаубиц. Из этой фразы понятно, что положение было отчаянное. Больше писем не было, а на запросы его матери отвечали кратко: "Пропал без вести". Был человек и - нет человека.

Погибали, пропадали наши лучшие силы, цвет народа, высоко-патриотичные, смелые. Это они продолжали сопротивление в оставшейся в тылу врага Брестской крепости. Они в окружении два месяца защищали Одессу. Они героически сражались в осаждённом Севастополе. Лётчики таранили немецкие самолёты, бросали свои горящие машины на колонны врага. Пехотинцы, артиллеристы сражались до конца, оставив для себя последний патрон или гранату. Это кто-то из них был автором безыскусных и трагичных строк фронтовой песни, передающей настроение первых месяцев войны:

Бомба разорвётся - сердце содрогнётся,
Перейдёт винтовка к новому бойцу…
Лучше смерть на воле, чем позор в неволе,
Лучше злая пуля, чем врага клеймо.

Тогда, в 1941-м, мы ещё не представляли масштабов потерь. Такой информации не было, о пленных даже не упоминалось. В Краснодаре было много раненых, но знали они немного. Да и распространяться на эту тему не следовало. Поэтому мы восхищались стойкостью Севастополя, не ведая, что оборона во многом держится на беззаветной храбрости и сверхчеловеческих усилиях.

В послевоенные годы, будучи в Севастополе, я была потрясена подробностями об его обороне, документальными кинокадрами. В городе сражалась каждая живая душа, каждый камень. Чудеса героизма проявляли моряки, списанные на берег для защиты города. Случалось, в безвыходной ситуации они сами бросались под танки с зажигательными бутылка, крикнув на прощание товарищам своё шля.("Меня Колей звали"). Один моряк со страшно обгоревшим лицом, с изуродованными огнём руками, рассказывал, как выбрасывал снаряды из горящего порохового погреба, горел сам, но спасал корабль. Недаром Л.Соболев писал: "Что осталось от Севастополя? Море, да скалы, да безмерная слава".

Я пишу здесь о том, что раньше было известно каждому школьнику, о подвигах, которыми гордился народ. Сейчас об этом, к сожалению, надо напоминать, хотя прошло не так уж много времени. Много ли теперь семей, где сумели сохранить уважение и благодарность к тем, кто, защищая их, отдал всё.

Сколько среди безвременно погибших было потеряно светлых умов, сколько нерасцветших, не успевших о себе заявить талантов! Или успевших только блеснуть яркой искрой и - погибнуть. Наверное, таким был Алексей Годзев. Вот строки из его последнего письма:

Нет времени, Ната, подсчитывать раны.
Ведь даже отчаянной храбрости мало
В тяжелом бою, обречённо неравном,
Горячего сердца с холодным металлом.
Как можно сказать, что на фронте не страшно?
Но в бой поднимает команда: "Пора!"
Чей голос? Ничей! То зовёт в рукопашный
Охрипший от ярости Гений Добра.

август 1941

Героизм в дни войны был основан на здоровом, присущем нашему народу чувстве патриотизма. Это была борьба не "за", а "против", против чужеземных захватчиков, против порабощения. В истории нашей Родины немало подобных примеров самоотверженности. Взять хотя бы благородный подвиг декабристов, или фактически стихийную борьбу народа против польского вторжения в смутное время, или героическую гибель крейсера "Варяг" в такой непопулярной войне, как русско-японская. И в Великую Отечественную наши юноши, отцы, братья, мужья гибли во имя высокой идеи защиты Родины.

Героические подвиги совершали простые люди, народ. Вал потерь 41-го года поглотил лучших. Среди них были и лучшие из коммунистов. В те времена коммунисты боролись не за льготы. Они имели одну привилегию: быть впереди на труднейших участках работы, быть в первых рядах на фронте, отдать жизнь раньше других. Те коммунисты были идейными борцами. И их поглотил вал потерь.

Разумеется, не всё было героическим. Были и примеры трусости, предательства. Кое-то сдавался в плен добровольно, кто-то дезертировал. И для этих позорных поступков у кого-то были основания, личные обиды. Недаром немцы выделяли из пленных тех, кто из семей репрессированных. А в краснодарских госпиталях медики боролись с самоотравлениями. Занимались этим уроженцы глухих аулов Средней Азии, для них война была чужой. Чтобы бы не попасть на фронт, они ели мыло, вызывая острый колит. Так что всякое бывало. Но не о том речь.

Речь о массовой гибели настоящих защитников. В начале войны все неудачи, потери относили на счёт внезапности нападения, и это действительно было так. Но тогда нам и в страшном сне не могло присниться, что, оказывается, Сталин получал много донесений об угрозе нападения, и от разведки, и частных. Но они не согласовывались с его личным прогнозом, и он их напрочь отметал, как дезинформацию. Запуганные приближённые боялись ему перечить. В результате не было принято ровно никаких мер, хотя бы предосторожности. Из-за деспотизма вождя и его излишней подозрительности армия поплатилась тысячами жертв, которых могло не быть.

Когда, казалось бы, эффект внезапности должен был иссякнуть, люди стали недоумевать: где же хвалёная мощь нашей Красной Армии? Только позже узнали, что не успели произвести перевооружение. Зато преуспели в другом. В 37-м году своими руками обезглавили свою армию, погубили плеяду блестящих командиров. Остались с полуграмотными комбригами гражданской войны, которые собирались бороться с немецкой бронетехникой лихими кавалерийскими атаками. С какими ещё преступлениями можно сравнить эти? И какой ещё народ смог бы одержать победу при таких неблагоприятных обстоятельствах?

А тогда фронт продолжал откатываться на восток. Сводки приносили трагичные новости. Сданы Киев… Новгород… в блокаде Ленинград… оставили Харьков…Брянск…Калинин (Тверь)… Немцы рвутся к Москве. 20-го октября 41-го года "Правда" вышла с ошеломляющим заголовком: "Сердце Родины в опасности". Правительство из Москвы эвакуировалось. Дела совсем плохи, если "Правда" об этом открыто говорит. Тягостное предчувствие надвигающейся беды было разрушено 6-го ноября. Мы, как всегда, услышали выступление Сталина по поводу 24-ой годовщины Октября. И, главное, даже не слова его речи, а сам факт - Сталин в Москве, значит, Москва устоит! Так велика была вера в его необыкновенные возможности. Парад войск на Красной площади (под покровом нелётной погоды) укрепил нашу надежду. Решение Сталина не покидать Москву было и рискованным, и исключительно верным. Ситуация была критической, бомбы падали на территории Кремля.

Однако только в декабре героизмом защитников и талантом Жукова удалось отбросить немцев от Москвы. И здесь в полной мере проявились умение стоять насмерть, совершать подвиги: народ защищал столицу своей Родины. Далеко не только герои-панфиловцы остались жить в сердцах благодарных москвичей, благодарных потомков.

Нас долгожданные победы наших войск окрылили. Радостно сообщали друг другу новости, размечтались об окончании войны в 42-м. Появилась полная оптимизма песня "Давай, закурим!", а в ней мечты о том, как к "своим любимым мы придём опять", "вспомним, как на запад шли по Украине", о том, что "снова нас Одесса встретит, как хозяев, звезды Черноморья будут нам сиять". А в это время Ленинград изнемогал в голодной и холодной блокаде. Но мы об этом ничего не знали, сводки молчали. А для нас главное испытание было впереди.

Весной 42-го началось наступление немцев на юге: прорыв к Волге, отсечение Кавказа. Сводки информбюро, как всегда, не спешили сообщать о неудачах, но жизнь в Краснодаре уже нарушилась. Вдруг кварталы возле военкоматов оказались сплошь запруженными телами безмерно измотанных вповалку спящих солдат. Это были те, кому посчастливилось выбраться из Крыма, переплыть Керченский пролив под непрерывной бомбёжкой и пулемётным обстрелом. Очень многих поглотили волны. А тех, кто прикрывал отступление, отрезали от берега немецкие танки. Их убежищем стали Аджимушкайские катакомбы. В этих тёмных, холодных норах без воды, без запасов питания они продержались почти полгода, поддерживая связь с партизанами.

После падения Керчи по улицам Краснодара полетел пепел от сжигаемых архивов. Стали незаметно эвакуироваться семьи городских руководителей, работников НКВД. В начале июля прекратил сопротивление героический Севастополь. Рухнула наивная надежда на скорое окончание войны. Вскоре был вторично сдан Ростов-на-Дону. Краснодар был обречён.

Немецкая оккупация, которая теперь уже не казалась краткосрочной, для меня означала ещё и разрыв с родителями. А тут стало известно, что эвакуирующимся госпиталям приказано заполнять штаты молодёжью, чтобы не оставлять её немцам. Это было как раз для меня. Дедушка мужественно взял на себя заботы и о бабушке, и о доме, и ответственность отпустить меня одну на работу в госпиталь - лишь бы не оккупация с угрозой угона в Германию. Я ему за это безмерно благодарна. Но сказать дедушке об этом лично не пришлось. Оккупацию старики не пережили. Вот так я из школьницы на два нелёгких года превратилась в санитарку эвако-госпиталя 1606.

Едва я успела оформиться, как дали эшелон, мы погрузили оборудование и попрощались с Краснодаром. Через неделю в него вошли немцы. Отсюда они двинулись к морю. На очереди были Анапа и Новороссийск. Другим потоком войск был захвачен Майкоп. Дивизия "Эдельвейс" овладела на Кавказе Клухорским перевалом. Немцы устремились к Нальчику и Грозному.

Одновременно шли тяжелейшие бои на Сталинградском направлении. Наши войска отступили далеко за Дон. Севернее Сталинграда немцы прорвались к Волге, южнее шли бои под Котельниково и Абганерово. Ясно обозначилась угроза блокады Сталинграда. В конце августа начались жуткие бомбёжки города - до 2000 вылетов в день.

Мы доехали только до Грозного. Состав тут же отправили назад вывозить остальных. А в Грозном уже было неспокойно. По улицам ходили возбуждённые и злые чеченцы в бурках и папахах, с длинными кинжалами. Вели они себя вызывающе. Горожане рассказывали о свершившемся чудовищном преступлении. В горных аулах перерезали, как цыплят, семьи советских и партийных работников, которых мужья надеялись там спрятать от немцев.

После Грозного, куда нас ни закидывали, долгожданного приказа развернуть госпиталь, принимать раненых не было. То Дербент, то Махачкала, то за Баку, в Армению, в Кировакан, то опять Махачкала. Это было непонятно. И тогда к нам доходили слухи о тяжёлом положении под Сталинградом. А фактически в сентябре-октябре оно было критическим. Шел непрерывный штурм города. Вышел крайне жёсткий приказ Сталина: "За Волгой для нас земли нет! Ни шагу назад!" А сзади - Волга, 2-х километровая ширь воды, горящая от мазута и нефти из разбитых пароходов и барж. Раненые в норах в прибрежных откосах. Переправа ночью под непрерывным обстрелом. Одна судьба - стоять насмерть. И стояли самоотверженно, не ради жизни, а ради победы, которую добудут уже не они, а те, кто приедет за ними. Поэт сказал об этом образно:

На проволоку брошена шинель, как наше поколение,
Чтоб кто-то прошел вперёд, ударил прямо в цель.


продолжение



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог