Война и время, в котором довелось жить (II ч.)


Лидия Александровна Тишина


Только в октябре нас решительно двинули на север, в Астрахань. Наше мотание по Кавказу, оказывается, было связано с угрозой вступления в войну Турции. Это вынуждало иметь здесь резервы.

В Астрахани железнодорожный паром под покровом ночи переправил наши вагоны на левый берег Волги. Здесь была наскоро проложена одноколейная железная дорога к Саратову. Рельсы со шпалами просто лежали на песке и качались и изгибались под весом поезда, как длинные змеи. А по сторонам - воронки от бомб и скелеты сгоревших вагонов, чем ближе к Сталинграду, тем гуще. Немецкая авиация здесь орудовала, как у себя дома, безнаказанно. Летали нахально, на бреющем полёте. Единственная защита - к поезду цепляли платформу с зенитками, от которых толку не было. Машинисты приноровились маневрировать: "вперёд-стоп", спасая хотя бы паровоз.

И нас вскоре разбомбили, даром, что на крышах вагонов знаки Красного Креста. Три самолёта в два захода уложили на нас свой боезапас. Мы и выскочить не успели. Повредили паровоз, вагон-аптеку удалось потушить, а в наш вагон было прямое попадание. Противный запах пороха, крики раненых, а вагон сгорел, едва успели спасти людей. Опытные солдаты из ремонтной бригады сказали: "Всё, сегодня больше не прилетит, у них расписание". Отремонтировали паровоз, похоронили погибших, врачи прооперировали раненых, и мы двинулись дальше.

Слева над горизонтом стояло зарево от Сталинграда. Это были тяжелейшие дни обороны - конец октября - начало ноября. Был уже сдан центр города. Шли бои за заводские районы, потом - уже за сами заводы. В ноябре у нас оставалась, в основном, узкая прибрежная полоса, местами измеряемая уже не километрами, а десятками метров. И эта полоса была расчленена на части. Снабжение фронта, эвакуация раненых осуществляла героическая волжская флотилия. Она даже участвовала в обстреле немецких позиций из установленных на палубе орудий. Бывало, что продовольствие отрезанным частям могла забросить только авиация - "кукурузники", маленькие, тихоходные машины. Чтобы груз попал на узкую прибрежную полосу, самолёт летел на бреющем полёте, ночью вдоль берега. А штурман должен был вовремя отпустить верёвку с висящими на ней тюками.

В начале ноября Гитлер самоуверенно заявлял, что считает Сталинград обречённым, а потому не берет его, чтобы избежать лишних потерь. А наши войска продолжали сражаться в этих исключительных условиях. Зарывшись в окопы, защищали эту многократно вспаханную взрывами, перемешанную с железом полосу земли, ежечасно теряя товарищей. Действительно были основания почувствовать себя обречёнными. А они не теряли мужества, сражались и держались из последних сил. Какая надежда могла окрылять в таком положении? Вряд ли это была надежда. Держались высоким чувством долга перед Родиной, своей самоотверженностью. Для оптимизма оснований было мало. Грустно звучат строки одного из защитников Сталинграда Алексея Занадворова. Он погиб здесь в ноябре

.

Ты не знаешь, мой сын, что такое война.
Это вовсе не дымное поле сраженья,
Это даже не смерть и отвага, война
В каждой капле находит своё выраженье.
Это изо дня в день лишь блиндажный песок
Да слепящие вспышки ночного обстрела,
Это боль головная, что давит висок,
Это юность моя, что в окопах истлела.
Это топких, размытых дорог колеи,
Бесприютные звёзды окопных ночёвок.
Это кровью краплёные письма мои,
Что написаны криво на ложах винтовок.
Это в жизни последний холодный рассвет
Над изрытой землёй. И лишь как завершенье
Под разрывы снарядов, при вспышках гранат
Беззаветная гибель на поле сраженья.

Наш госпиталь продолжали тащить дальше, севернее Сталинграда. Ехали медленно. Днём тревожные остановки: "Воздух". Бомбит разъезд спереди или сзади. Выскочим, сколько успеем отбежим от вагонов. Лежим, уткнувшись носом в песок, а самолёт, пролетая, пройдётся пулемётной очередью: "Так-так-так". Ночью стоим, пропуская встречные эшелоны с техникой, солдатами, к Сталинграду. Значит, ещё есть резервы, может, одолеют. Наконец, команда: "Выгружайсь!" Развернулись в стороне от железной, дороги, в деревне. Приняли раненых, занялись своим делом. Дни полетели в работе с очень коротким промежутком для сна, если не дежуришь.

Уже стало по-зимнему холодно. Вокруг степь, дров нет. А раненые в избах лежат на полу. Топили печи бурьяном, а он горит, как порох. За день голыми руками сколько его заготовишь? Воз, два. До сумерек надо вернуться. В степи развелось много волков, ночью нападали, загрызали и лошадей и людей. Ежедневная работа была: помыть, убрать, накормить, натопить печь. Врачебный осмотр, обработка раненых и - опять та же работа. Постоянной заботой был повальный педикулёз. Бани нет, кочегарка едва успевала прожаривать бельё. Врачи следили за этим строго, чтобы избежать заражения тифом.

Глубокой ночью бежишь на ночевку в свою хату. А за околицей села цепочкой светятся глаза волков и слышен их вой. В хате холод собачий. Свернёшься на полу под шинелькой, и тут же наваливается спасительный молодой сон, чтобы есть не хотелось. Нас, вольнонаёмных, кормили очень скудно и только два раза в день - завтрак и обед. Было и холодно, и голодно, но не этим определялась жизнь. Главное - очень хотелось помочь выздороветь раненым, облегчить их страдания.

Два месяца мы работали в этом отдалённом от железной дороги селе и, естественно, имели очень скудную информацию. Официально - "упорные бои под Сталинградом" и - всё. Раненые знали тоже мало: обстрел и - ранение. В январе пришёл приказ передислоцироваться. Когда узнали, что назад, к Сталинграду, стало ясно - наши побеждают. Как сразу же поднялось настроение! В теплушках и холодно, и грязно, а душа поёт. На железнодорожных разъездах стоит много эшелонов, и - никакой бомбёжки. Солдаты весёлые, шутят, смеются. Снег на путях чистят пленные румыны в огромных соломенных сапогах поверх обуви, в пилоточках, натянутых на уши.

Помню, морозным утром на какой-то остановке я выскочила набрать воды. Дорогу преградил медленно тянущийся воинский эшелон. Вот, наконец, последний вагон, а часовой на площадке чудным молодым голосом поёт арию из "Вертера": "Привет тебе, красавица-Весна". До весны было очень далеко, вокруг - снежная пустыня, мороз под 40, небо розовеет от утренней зари. А голос, полный молодой радости, выводит, обращаясь к Весне: "Радость несёшь с собою ты". Это была радость не от весны - от победы. И пел он с таким вдохновением, как будто перед ним полный зал. А слушательницей была одна я, девчонка в неуклюжей шинели, в огромных солдатских ботинках с котелком в руке. За полгода я первый раз слышала пение. И вдруг - ария Вертера на глухом, засыпанном снегом полустанке. Я стояла как заворожённая, пока эшелон не скрылся из виду. Вся эта картина на фоне морозного утра была символичной, как бы иллюстрацией к настроению тех дней: "Раннее утро победы". Я часто вспоминаю то утро и думаю: уцелел ли этот замечательный певец?

Наш эшелон шел по той же дороге, что в ноябре. Приближаемся к Сталинграду, но как всё изменилось! Нет даже следов бомбёжки, мирная снежная равнина. Ночью на грузовиках пересекли Волгу, причём тоже вполне спокойно. Выгрузились в Красноармейке, городе-спутнике Сталинграда, в 30 км южнее. Это было ближайшее место, где частично сохранились дома. Город был переполнен войсками. Сутолока, разбитые дороги, подбитая техника, все помещения до отказа забиты людьми. Идут и идут пленные немцы, едут и едут машины с ранеными. А в городе негде развернуть госпиталь - нет свободных помещений. Нас рассредоточили по другим госпиталям для помощи, которая была очень нужна. Шёл поток раненых с давними, запущенными ранениями.

Это были те, кого невозможно было вовремя эвакуировать из Сталинграда. Они проходили ещё только первичную обработку с очень большим опозданием. Раны загноились, переломы не загипсованы, обмороженные конечности атрофировались, торчат кости скелета. В палатах, коридорах скученность страшная. Кто-то буянит - сошёл с ума, кто-то застрелился. Это были измученные страданиями люди. Но ещё трагичнее была участь тех, кто попал в Сталинграде в плен к немцам, да ещё с ранениями. В январе, когда немцы сами голодали, блокированные нашими войсками, первыми пострадали, конечно, пленные. Голод и холод их скосил нещадно.

Эту печальную сторону войны, страдания раненых, вспоминают редко. Ещё жив дух победных реляций, в которых не было места трагичным жертвам войны, иногда более трагичным, чем те, кто погиб сразу. Но истина требует, вспоминать надо. Мужество было необходимо не только в атаке, но и на госпитальной койке. Причём вытерпеть физические страдания - это не всё. Надо суметь не пасть духом, не сломаться, когда смолоду стал инвалидом. Или, вылечившись, мужественно вернуться назад, к товарищам, к новым боям.

Работали мы в те дни только с небольшим вынужденным перерывом: для стерилизации перевязочного материала и отдыха врачей Мы, вспомогательный персонал, тут же в перевязочной ночью чуть покемарим и - за заготовку бинтов, тампонов, гипсовых повязок. Приходят врачи и - началось. Из санпропускника одного за одним приносят, приводят раненых, на всех столах идёт обработка. Надо снять повязки, помочь врачу, если надо, при обработке ран, забинтовать, завести историю болезни, заполнить её под диктовку врача. А солдаты уже несут следующего. Должна была бы быть сильная усталость, а её не было: так хотелось скорее, скорее всем помочь. И это не по причине моем молодости, так было со всеми.

В работе летели дни, а фронт с боями откатывало дальше на запад. Уже в середине февраля были освобождены и Краснодар, и Ростов. Вскоре к нам полетели треугольнички полевой почты из родных мест. К нам, но не ко мне. Госпиталь наш тоже двинулся вперёд - на запад.

Едем по земле, где за полгода дважды прогремели бои. Разрушенные здания, остовы разбитых эшелонов, воронки от взрывов. Люди какие-то пришибленные, оборванные, с настороженными взглядами. Полгода они жили в оккупации, в одиночку боролись за своё существование, чувствовали себя жертвами любого произвола, лишенные защиты государства. И всё это наложило на людей свой отпечаток. Казалось бы, мы в это время тоже были и полуголодными, и полуодетыми, и ютились по случайным чужим углам, и бомбёжки переживали. Но нас сплачивал общий труд, чувство локтя товарища, сознание необходимости нашего труда для фронта. Мы были ячейкой в составе своего государства. И на этом держалось и человеческое достоинство, и надежда на помощь.

Развернулись мы под Ростовом. Работы было очень много: шли кровопролитные наступательные бои. Иногда приходило по две-три санлетучки. За ночь надо было успеть отвезти раненых на машинах, телегах в госпиталь, в сторону от железной дороги. Рассвет не должен был застать эшелоны на станции. В операционных, перевязочных работа шла почти беспрерывно. Хирурги буквально падали от усталости. Были случаи, теряли сознание у операционного стола от напряженной, беспрерывной работы.

Тяжело раненых с полостными, черепными ранениями, с тяжелыми переломами, ожогами у нас должны были подлечить до возможности эвакуации в глубокий тыл. Более лёгких вылечивали и возвращали на передовую. К лёгким, к сожалению, относились многие контуженные. Объективно, вероятно, трудно было установить непроизвольность конвульсивных движений, степень головной боли, потерю речи, слуха. Возможно, кто-то мог несколько симулировать. Но, в основном, это были люди с серьёзно подорванным здоровьем, а на фронт они возвращались быстро.

Впервые к нам в госпиталь попали немцы. Легко раненые солдаты вели себя дружелюбно, старались чем-то помочь. То есть чувствовали и благодарность за уход, и свою косвенную вину за все бедствия. Но иначе было с двумя офицерами. Это были сбитые лётчики-асы с очень тяжёлыми ранениями и переломали. Был приказ непременно их вылечить, видимо, для обмена на наших. Вот это были закоренелые фашисты. Один из них был в тяжелейшем состоянии, долго не приходил в сознание. Врачи всё сделали для его спасения. Он стал выздоравливать и проявлять свой нрав. Потребовал, чтобы убрали от него врача-еврейку. Его претензии, конечно, проигнорировали. Тогда, во время врачебного осмотра, он имел наглость плюнуть в лицо женщине-врачу.

Начальник госпиталя отчитал его за хамство и неблагодарность, сказал, что наши врачи, евреи и не евреи, буквально вытащили его с того света, не пожалели для него даже драгоценной донорской крови. Вот тут с фашистом сделался припадок бешенства: его арийскую кровь разбавили славянской, его испоганили. Закованный в гипс, он пытался сорвать повязки, требовал, чтобы его застрелили. Такую ненависть, такое презрение к славянам, к неарийцам испытывал этот мракобес. Конечно, не все немцы были фашистами, но правил-то у них фашизм.

Об этом случае, я думаю, полезно знать некоторым молодым людям, которые, недолго размышляя, очень неуместно употребляют слово "фашизм". А особенно тем недорослям, которые пытаются рассуждать на тему: "Если бы не Победа, мы бы пили баварское пиво". Нет, не пили бы. Ещё их дедам и отцам уготовано было не пиво, а рабский труд и уничтожение. А внуков, любителей пива, просто на свете не было бы.

Всё лето 1943-го года сводки информбюро сообщали об упорных боях. Мы это видели и по своей работе. Начальство торопило: "Быстрее вылечивайте, фронту нужно пополнение". Но только в августе, после Курской битвы произошел резкий перелом. Наши войска стали быстро продвигаться на запад. Уже в августе окончательно освободили Харьков, а Южный фронт форсировал реку Миус и освободил Таганрог. В сентябре освободили Новороссийск, отбросили немцев из Донбасса.

Мы передислоцировались в Запорожскую область. Ещё шли бои за город Запорожье, но никаких налётов, никаких тревог. Немцы выдохлись. Мы только наблюдали феерические залпы "катюш". В октябре Запорожье освободили, и через наше село Михайловку пошел поток войск в сторону Крыма. Рёв техники, фонтаны грязи из-под гусениц, пехота по колено в грязи с подоткнутыми под ремень шинелями. И никакой бомбёжки. Уже в ноябре форсировали озеро Сиваш. Началось освобождение Крыма. Тогда же в ноябре были переброшены через пролив десанты для взятия Керчи. Их участь была очень трагичной, и не только из-за штормовой погоды.

Вылеченные раненые уходили от нас на Крымский фронт и некоторые вскоре возвращались с повторными ранениями. Шли упорные бои, но только в апреле 44-го был освобождён Джанкой. Тогда же, наконец, взяли Керчь. Затворники Аджимушкая не дожили до этой счастливой минуты. Освобождение Крыма закончилось взятием Севастополя 9 мая 1944 года. Сбылось то, о чём мечталось в 42-ом году: звёзды Черноморья снова стали сиять нам. Поток раненых иссяк, госпиталь перебазировали в Мелитополь. Готовились к передислокации в Румынию. Тех, кто не имеет квалификации, приказано было с собой не брать.

Так кончилась моя работа в госпитале. Всего два года, но - в составе Действующей армии. Беспрерывная нелёгкая работа, скитания по дорогам, суровый быт - всё это было. А всё же общее впечатление - это благодарность судьбе за то, что довелось своей работой оказывать реальную помощь раненым бойцам, помогать их лечить. И это ощущение сопричастности, необходимости твоего труда отодвигало далеко назад все тяготы и лишения. И ещё я благодарна судьбе за то, что находилась в коллективе людей честных, добросовестных, самоотверженных, работавших не ради наград, а на совесть.


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог