Война и время, в котором довелось жить (III ч.)


Лидия Александровна Тишина


То, о чем я вспомнила на этих страницах, - это первые годы войны, годы наиболее тяжёлые, полные трагических потерь. Тогда согревала людей не надежда на торжество победы. И вдохновляло их не имя Сталина, а любовь к своей Родине, долг перед ней. Эта высокая идея давала физические и моральные силы. Поэтому и победили. Нет, мы не были запуганным стадом, послушным только кнуту. Те, кто пытается теперь нас так представить, бессовестно извращают факты. Самим им, возможно, неведомы такие высокие порывы: слишком заземлились на рыночных ценностях. К тому же фальсификация хорошо оплачивается. После госпиталя судьба забросила меня в Киев. Здесь меня приютили сестра отца с мужем. Они уже вернулись из эвакуации.

Красавец Киев даже в лучшую летнюю пору выглядел угрюмым, безлюдным и тихим - никакого транспорта. От боёв город пострадал сравнительно немного: немцы брали его в обход. И всё же городом мёртвых выглядели взорванные кварталы Крещатика и некоторых прилегающих улиц. Они взлетели на воздух где-то через неделю после прихода немцев. На Днепре дыбились фермы взорванных мостов. Пустыми глазницами смотрели коробки сгоревших или разбомбленных зданий. Облупленные фасады домов с торчащими из окон трубами печек-времянок. Но уже работали учреждения, восстанавливались заводы: люди трудились.

А меня жгла мысль: как дальше жить? Кто я, без образования, без квалификации? Неужели всю жизнь быть уборщицей? Случайно попался обрывок газеты с объявлением. Институты набирают на подготовительные факультеты недоучек-школьников после 9-го и даже 8-го класса - то, что у меня, обещают стипендию. Это была судьба. Я подала заявление в Политехнический (тогда – Индустриальный) институт.

Начали ещё в августе, но не учиться, а готовить аудитории к занятиям. Здания института подверглись бомбёжке. Мы выгребали из помещений кучи штукатурки, кирпича, стекла, вручную, даже без лопат. А учёба пошла по плотному расписанию(два года за один), суток было мало. Ежедневно по 8 уроков, да дорога к институту, без транспорта, около часа. Дома моей обязанностью было получить хлеб по карточкам, а очередь - час-полтора. Здесь, в сутолоке магазина, решала задачи по математике. Дома - тоже дела. Зимой - дров наколоть, печку затопить. На ужин сварить каши или картошки.

Пока варится, тут же, у керогаза учу те устные предметы, на которые есть учебник. Учебников было совсем мало - один на 3-4 человека. Передавали их друг другу, учили по очереди. А после ужина готовила письменные задания при свете коптящей коптилки. За единственным столом пьют чай, разговаривают. Заткнёшь уши и работаешь. Наконец, улягутся спать, а я ещё занимаюсь. Бывало, положишь голову на стол, покемаришь немного и - опять за работу.

Вместо тетрадей использовали или куски обоев, или старые конторские книги, а то - газеты: на полях или поперёк текста. С наступлением холодов стало труднее. Окна в аудитории высажены взрывом. Забиты фанерой не все - нужен свет. Чернила в чернильнице замерзают. Карандашом на макулатуре писать совсем плохо. А уж как мы сами мёрзли - не передать. Тем более, что одеты были абы как - в старьё и обноски. Моя солдатская шинелька хоть ноги прикрывала. Руки, сведенные холодом, не держали карандаш. На переменке прыгали, толкались, но для обогрева времени не хватало. И что интересно, не болели. И учились добросовестно, уроки не пропускали. Мы знали, что только образование поможет стать на ноги.

С наступлением весны стало не только теплее, но и сытнее. Нам дали дополнительные продуктовые карточки - УДП, то есть - усиленное дополнительное питание. Мы расшифровывали так: "умрёшь днём позже". За эти талоны кормили обедом в студенческой столовой. Правда, час нужно было просидеть за столом в ожидании обеда. Тут, в клубах кухонного пара отогревались, кормились и, повеселевшие, шли домой. На сытый желудок легче было шагать по лужам в ботинках с дырявыми подмётками. Идёшь, а ботинки как насос накачивают грязь и воду и громко чавкают. Было не только противно, но стыдно. Уже хотелось одеваться по приличнее.

Вспоминаешь теперь и даже удивляешься, как нелегко дался мне аттестат зрелости, причём, с оценками 4 и 5. Конечно, я была закалена двумя годами работы в госпитале. Но, главное, была боязнь остаться недоучкой. А когда впереди желанная цель, дорога не тяжела.

Казалось бы, теперь, в 90-х годах, жизнь тоже не легка, (хотя, конечно, далеко не в той степени). И чётко наметились жесткие её условия - беспощадная конкуренция. Надеяться на успех в жизни может только хорошо подготовленный молодой человек. А подготовка - это и образование, и волевые качества, и умение и желание трудиться, и, конечно, здоровье. Но, видимо, не все это поняли. Сколько вокруг молодых бездельников! Если учатся, то кое-как. Если уже работают, то лениво, безынициативно. Упорному труду предпочитают случайный приработок. Вместо закалки здоровья и воли в спорте предаются гибельным привычкам. Как правило, и родители этих молодых людей живут в таком же стиле. Не является ли это следствием общественного устройства в 60-х - 80-х годах?

К этому времени послевоенная разруха была уже преодолена. Росло поколение, уверенное в своём будущем благополучии. У них была гарантия трудоустройства и защита от увольнения. Для них было бесплатное лечение и бесплатное образование любого уровня для детей - только учись. Было даже обеспечение какой-никакой, фактически бесплатной, жилплощадью. Хотя бы общежитием на многие годы. Всё это было большим достижением, преимуществом советского строя. Но это и расслабляло ленивых, породило иждивенческие настроения. Вот в семьях таких людей и выросли дети, не приученные к упорному труду. Они хотят только иметь, не давая ничего взамен. Их жаль. Теперь жизнь должна заставить их быть другими. Хватит ли сил и воли в борьбе?

В моей молодости было не так. Не на кого было надеяться. Страна была разорена войной. Мы знали, что долг нас, молодых, - восстановить разрушенное, и в этом гарантия дальнейшей нормальной жизни и личной, и всего общества. Мы с этой задачей справились, потому что не ждали подачек ни от валютных фондов, ни от родителей. Упорно трудились сами.

В конце апреля 1945-го со дня на день уже ждали окончания войны. Наши войска пришли к Берлину. Шли тяжелейшие бои, о которых узнали потом. А тогда с нетерпением ждали сообщения. Сегодня нет, может, завтра. Наконец, в 2 часа ночи с 8-го на 9-ое мая всех разбудил уличный репродуктор. Позывные радио Москвы и торжественный голос Левитана. Победа! Несмотря на глубокую ночь, у репродуктора живо собралась толпа народа. Слушали, затаив дыхание, повторные сообщения. А потом – крики: "Ура! Победа!" Люда плакали от счастья, обнимали друг друга. Днём 9-го лица прохожих светились радостью, даже у тех многих, у кого война отняла очень многое. Занятия в институте в этот день не шли. И мы, и преподаватели были слишком перевозбуждены. Было всеобщее ликование. Потери стали считать позже.

На всю оставшуюся жизнь этот день остался для меня самым дорогим праздником. День памяти о мужестве, день скорби о потерях. Поистине, радость со слезами на глазах. Поэтому особенно больно видеть, как в последние десятилетия обесценили даже Победу. Слишком увлеклись идеологическими спорами. В пылу полемики позабыли о главном, что Победа похоронила угрозу фашистского рабства, расизма и в нашей стране, и в Европе. И при этом именно Советская Армия разгромила мощь гитлеровских сил. У нас об этом подзабыли, занявшись критиканством, а на Западе уже успели приписать эти заслуги Америке.

Ещё живы участники войны, а уже идёт наглая фальсификация истории. То ли ещё будет, если наше молодое поколение, наследники Победы, не очнутся от угара варварского поношения всего подряд. Пора понять, что недопустимо судить об истории по статейкам продажных журналистов. Для этого существуют серьёзные исторические исследования. А пока - ощутите величие Победы хотя бы на эмоциональном уровне. Всегда первым долгом поколений было - низко склонить голову перед беспримерным подвигом тех, кто отдал за Победу и здоровье, и самую жизнь. Победа ковалась не из одного героизма, но всё это было подвигом. Вслушайтесь в слова поэта-фронтовика Николая Майорова, в его обращение к потомкам от лица тех, "кто ушел не долюбив, не докурив последней папиросы»:

Но только пусть под именем моим
потомок различит в архивном хламе
кусок горячей, верной нам земли,
где мы прошли с обугленными ртами
и мужество как знамя пронесли.
Склоните головы перед их подвигами, их жертвами.

Вскоре, летом 1945-го, в городе появились фронтовики. Огрубевшие, мужественные лица, в глазах - радость жизни, радость Победы, на груди - ордена, медали, на рукавах - нашивки за ранения. Люди их приветствовали, обнимали, целовали, как сыновей. Эта весна - лето были зримым торжеством жизни. И жизнь с каждым днём в чём-то улучшалась. Всё было в радость: и сброшенные с окон надоевшие светомаскировки, и появление /кое-где, иногда/ воды в водопроводе, и, наконец, вновь загоревшиеся электролампочки. Коптящие чудо-патроны стали реликвией войны.

Институт наш стал получать американскую гуманитарную помощь. Это была поношенная одежда, на которой, конечно, никто не спекулировал. Вещи раздаваясь через профсоюзы. Мы были рады любой тряпке, а уж от туфель чёрненьких, блестящих, причём, новых, у девочек дух захватываю. Но радость была недолгой - до первого дождя. Картонная подошва отклеилась, и туфли развалились. Оказалось, это была обувь ритуальная, для покойников. Какая-то фирма сплавила партию залежавшегося товара.

Занятия на подфаке завершились. Экзамены на аттестат были одновременно вступительными. Поступили все, отсева не было. На первом курсе в поток вчерашних школьников влились фронтовики, ещё в военной форме, кто-то на костылях. Им было потруднее, чем нам. За годы войны многое из науки можно было подзабыть. Но учились они так, как воевали, на совесть. И были старше не только годами, но суровым жизненным опытом.

Вспоминается это время по вехам достижений в быту, возрождения хозяйства города. Пустили, наконец, трамвай до института. Ходили всего два вагона парой, один за другим, по одной и той же колее туда и обратно. Не ходили, а ползали, увешанные гирляндами студентов. Висели и на ступеньках, и на окнах, и на "колбасе" (устройство для сцепки вагонов), везде, где можно было зацепиться. И всё же это было достижение. Появились коммерческие магазины, где люди могли без карточек купить даже деликатесные продукты. Это, конечно, для имущих, но всё же - прогресс. Прошла денежная реформа. Проведена она была очень продуманно, не в пример тем, что мы пережили в 90-х годах. Честные труженики от неё не пострадали.

Занятия в институте дополнялись трудовыми обязанностями. Восстанавливали здания института, отрабатывали трудодни на разборке руин Крещатика. Каждый житель был обязан принять в этом участие. Сколько кирпичиков пришлось перекидать - не счесть. Техники не было, люди, как муравьи, вручную разобрали руины Киева.

Но не в силах людей было справиться с другим глубоко трагичным последствием войны - помочь многочисленным инвалидам. Разумеется, их лечили в госпиталях, им давали приют церковные общины, монастыри. Но всё - при скудном материальном обеспечении, практически без протезирования. К физическим травмам часто добавлялись душевные трагедии, связанные с потерей надежды на устройство личной жизни. Жестоко искалеченные физически, сломленные морально, многие из них стали спиваться, просить милостыню. Как стыдно было здоровой, на своих ногах проходить мимо этих несчастных. Не все из них успели стать героями, но все были жертвами войны.

Уже тогда было недоумение: неужели наша могучая страна, победившая в такой тяжелой войне, не имеет средств для облегчения участи своих защитников? Конечно, должно было быть иначе. К примеру, наверняка не являлось первой необходимостью строительство высотных домов-дворцов в Москве. Этими дворцами удивили весь мир: продемонстрировали своё мнимое благополучие. А люди в это время жили в землянках, в нищете, а инвалиды без ног ползали по асфальту. Это было проявлением всё той же тенденции: люди - не основное, люди - средство для достижения великой цели.

Учёба в институте шла трудно, но планомерно. Было и голодно, и холодно в аудиториях, и не всё задавалось, но с каждой сессией поднимались на ступеньку ближе к заветной цели. Защитой дипломного проекта завершилась учёба. А жизнь в столице для многих окончилась с получением направления на работу. Морально мы к этому были готовы, знали, что это - наш святой долг.

Спектр назначений был широкий - по всему Союзу. Профессия инженер-механик нужна была всюду. Первоочерёдность при распределении предоставлялась в соответствии с успехами учёбы. Однако, оказалось, что перспектива дальних назначений не всех могла касаться. Тогда не было циничных подкупов, работа комиссии проходила под непосредственным контролем партийных органов. И тут вступали в силу какие-то "высшие" партийные соображения. Так фактически культивировалось приспособленчество.

Осенью началась трудовая жизнь уже с дипломом. Прошло 5 лет после войны. Завод-красавец, завод-сад (Киевский станкостроительный) работал на полную мощность. Оборудование цехов состояло из немецкой техники, поступившей из Германии по репарации. В стиле работы чувствовалась дисциплинированность, ответственность, чёткость исполнения. Нас, группу моих однокурсников, направили в конструкторский отдел. Не сразу почувствовали себя уверенно. Знания мы получили добротные, но часто сказывались недостатки практических навыков. С появлением гармоничного слияния опыта и знаний пришло удовлетворение от своей работы, от причастности к общему созидательному труду. И не только к труду, но и к жизни коллектива.

К примеру, праздничные демонстрации были для нас не тяжкой обязанностью, а радостным атрибутом праздника. Так было и в институтские годы, так было всегда. Музыка, пение, нарядные товарищи, радостное настроение. И так - во всём городе. Разве мог праздник без этого быть полноценным?

Крупным событием общего плана явилась смерть Сталина. Это действительно была и скорбь (наверняка не у всех), и всеобщая растерянность: как же теперь без него? Настолько привыкли к его единовластию. Всё делалось от его имени. Я не видела, чтобы кто-то плакал, но стремление поехать в Москву на похороны у некоторых было. Мало кому это удалось. Поезда в Москву шли переполненными. Кроме пассажирских, шли грузовые вагоны с венками со всех концов Украины. Не берусь судить, чего во всём этом было больше - выражения скорби или желания засвидетельствовать преданность. Вероятно, было и то, и другое. Так же далеко не однозначно были восприняты последовавшие через два года разоблачения культа Сталина, злодеяний его правления.

Страшное известие всех ошеломило, всё общество разом спихнули в жуткую и грязную яму. Для одних это был подрыв жизненных идеалов. Для пострадавших это была прежде всего надежда на торжество справедливости. А по сути дела всё услышанное не могло не вызвать у всех, без исключения, бурю возмущения, негодования. От этих чёрных дел необходимо было отмежеваться. Но всё же (тогда это было ощущение, а теперь уже убеждение) - акция эта была не мудрой. Тем более, что она не была до конца искренней. Разве нельзя было провести её в более деловой, гуманной и менее скандальной форме?

В этом же, памятном смертью Сталина 1953 году, судьба занесла меня в Минск. Маленький в то время станкозавод. Маленький, но дружный и работоспособный коллектив конструкторов. Зарплата низкая, но интересные, перспективные разработки. Заводы необъятной страны остро нуждались в новом оборудовании. Проекты быстро воплощались в металл. Высокая результативность подогревала интерес к работе. А интересная работа отвлекала от бытовых проблем, которых было очень много.

Главное, не было жилья. В основном люди имели всего лишь комнату в коммунальной квартире или бараке. В ней и жили всей семьёй, выращивали детей. Остальные ютились по общежитиям, частным квартирам. Досаждал постоянный дефицит продуктов питания, промтоваров. Очереди в магазинах поглощали свободное время, а рабочий день был 8-ми часовый с одним выходным в неделю. Далее, добраться на работу было проблемой. Добитые, грохочущие трамваи, маленькие, довоенные автобусы ходили натолканными до предела. Кто не влез, висел снаружи. Если удалось как-то втиснуться в транспорт, то предстояло ещё суметь выйти из него там, где надо. Жизнь была трудная, хотя многое уже было сделано для её улучшения. Чувствовалось, что руководство страны прилагает энергичные и действенные меры по нормализации жизни.


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог