Из фронтового блокнота Виктора Титова
(военное училище)


"Русь святую разоряет!..
Нет уж сил владеть собой:
Бранный жар в крови пылает,
Сердце просится на бой!"

Ф. Глинка

Виктор Титов 9 мая 1945 г., Германия

Первая тревога

Перед войной все мы жили в ожидании чего-то страшного, надвигающегося, чего невозможно было избежать. Вокруг меня говорили: «Мы будем воевать на чужой территории! Своей земли – ни пяди не отдадим!». Звучали песни: «Броня крепка и танки наши быстры!», «Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы!» Находились и такие, что говорили о сильной, технически оснащенной современной армии Германии, о том, что немцы «шутя» победили Францию.

22 июля 1941 года. Москва. Был прекрасный летний день, светило солнце. В 11.00 все решилось объявлением по радио о начале войны.

Мне и моим товарищам было тогда 19-20 лет. Маткову, Леонтьеву, Боброву Володе, Шолохову Сергею было по 18, Дорогутину Николаю было 20, Гуськову Алексею было 21, а Куренкову и мне по 19 лет. Я побежал к другу, у которого собрались однокашники. Мы все вместе пошли за водкой, но в магазины нельзя было зайти: толпы народа скупали буквально все.

Пробегая мимо закрытого храма Сергия Радонежского, мы заметили, что на Андрониковской площади (ул. Ульяновская, сейчас Николоямская) стоит толпа. Я приостановился и спросил: «А почему здесь собрались?» Мне ответили, что служат молебен «За победу Русскому воинству». И это – через 30 минут после объявления войны! Перед забитой дверью храма стоял священник и творил молитву. На двери храма висела икона.

Рисунок Виктора Титова из фронтового блокнота

Через неделю в Райкоме на Таганской начали формировать ополчение.

21 июля 1941 года. Я проснулся от шума у соседей. Поднялась какая-то тревога. Время было четыре-пять часов утра. Я посмотрел в окно и увидел огоньки разрывов зенитных снарядов. Я был уверен, что это тренировка ПВО.

22 июля 1941 года. Двенадцать, или час ночи. Я увидел первый реальный налет немецкой авиации на Москву.

Во дворе дома было много народа. Все волновались. В воротах стоял военный. Недалеко от него я заметил машину с боеприпасами. Военный говорил всем, что если в машину попадет бомба, то все вокруг разнесет: будет сильный взрыв.

Мне было интересно посмотреть на Москву с крыши высокого дома, и я побежал на угол Большой Рогожской и Факельного переулка Таганки. С крыши четырехэтажного дома была видна вся панорама. В перекрестных лучах прожекторов были заметны летящие самолеты немцев, где-то виднелись разрывы бомб и столбы дыма.

После отбоя воздушной тревоги, часов в пять-шесть, я поехал посмотреть окрестности. Зацепский рынок был разбит (крыша рынка была стеклянной). Еще дымила какая-то постройка с правого края рынка.

Я поехал по Садовому кольцу к Киевскому вокзалу. Передо мною возвышался шестиэтажный дом, один край которого был срезан взрывом бомбы. На развороченных остатках стен висели вещи, находившиеся в комнатах: коляски, велосипеды, картинки и обрывки обоев. Впечатление было жуткое.

Белев

12 августа 1941 года, с повесткой на призыв в РККА, я явился в районный военкомат Ростокино. Меня сопровождал мой лучший друг Сергей Гуськов. В военкомате я узнал, что зачислен в особую команду. Мне сказали: «Посиди, пока соберется команда». Алексей вскоре ушел на работу. Мне предложили подождать во дворе. Я находился в парке им. Калинина около ВДНХ, где впоследствии был построен дом гениального конструктора Королева. Я просидел до вечера. Вышел начальник военкомата и сказал: «Слушай, тебе повезло, команда не собралась. Ты можешь еще ночку пробыть дома. Завтра утром к 8 часам быть здесь».

Рисунок Виктора Титова из фронтового блокнота

Мне стыдно было возвращаться домой – ведь во дворе все видели, что я ушел в армию. На следующий день, уже рано утром, я был на призывном пункте. Быстро собралась команда человек двадцать, и сержант сопровождения повел нас на Курский вокзал. Сели в вагон. Слезы, объятия… У всех на устах одна мольба: «Вернись, только вернись! Живым, невредимым». Всех провожают. Всех, кроме меня. Просто некому меня проводить – вот и все. Моя мать умерла, когда мне было 14 лет, друг – на работе, отчим тоже, любимая девушка в эвакуации. Я достал бутылку водки пригласил желающих. Проехали мимо Андронниковского монастыря, около которого я жил.

Сопровождающий пояснил нам, что едем в город Белев, на спецкурсы диверсантов. Ночью эшелон без огней пришел на станцию Горбачи. Темно, ничего не видно. Расположились у телеграфного столба на рельсах до утра. Утром сели в поезд на Белев. Старшие бахвалились своей «бывалостью». Вдруг паровоз дал тревожные гудки. Эшелон остановился. Кричат: «Авиация!» Все выскочили из вагонов. «Храбрые» и «бывалые» побежали прочь от состава по открытому полю. Я, выскочив из вагона, решил, что лучше остаться в кювете, шедшем вдоль дороги. Самолет пролетел. Старшие вернулись к вагонам как побитые щенки.

В Белеве подбор, в основном, был из одних москвичей, студентов высших учебных заведений. Вечерами развлекали друг друга как могли. Инициативу взял один старший студент с истфака МГУ. Он пересказывал нам «Илиаду» Гомера. Мы что-то пели хором. Студент разбивал поющих по голосам.

Пряники

В школе диверсантов нас обучали взрывному делу. Мы бегали по наплавным дорожкам через реку Оку. Обмундирование нам не дали – мы ходили в своем, гражданском. Домашние припасы быстро кончились, да и курить было нечего. Я очень мучился от желания курить. Было неловко. Увидев закуривающего парня с четвертого взвода, я, с мучительным чувством неловкости, попросил дать мне закурить. Он дал совершенно спокойно. Так мы и познакомились. Он был тоже из Москвы. Леонид Рудовский. Мы подружились, и все шесть месяцев я делился с ним всем, что мог достать.

Однажды наш взвод был в наряде. Как-то нас, двоих курсантов, послали в пекарню за хлебом. Было холодно. Мы зашли в цех, чтобы согреться. Молодые девчата из пекарни начали с нами заигрывать и бросать в нас пряниками. Мы ловили пряники и, отвернувшись, с жадностью ели, а в девчат бросали поднятые с пола. Подошла одна девушка. Она принесла в подоле пряники. Я ей сказал, что ночью еще приду: «Дашь пряников?» «Приходи!»

После наряда, как только прозвучал отбой, я взял наволочку от подушки и, минуя охрану училища, пошел по городу, в котором всю ночь сновали военные патрули. Подошел к пекарне, но пекарня охранялась военной охраной. Я пролез через забор и прошел в цех, к девчатам. Там я вдоволь нацеловался. Девочки набили мне полную наволочку пряников и я, проследив за охраной, пролез через забор и вновь прошел по патрулируемому городу, через охрану училища и всего за полчаса до подъема принес пряники. Я просил разделить их на весь взвод поровну. Главным для меня было одно: чтобы осталось и для Леонида, пока я еще с полчаса посплю.

С Леонидом мы всегда встречались как старые друзья. Потом, в Рязани, в самоволке, мы познакомились с одной девушкой и попросили ее с нами сфотографироваться для наших родных. Фотография эта и сейчас цела.

Диверсант

Днем я любил сидеть на холме, во дворе местного училища. С собой в армию я взял альбом и карандаши. Сидел, рисовал. Как-то ко мне подошел высокий, стройный человек в форме, похожей на форму старшины.
– Что делаешь?
– Рисую.
– Нарисуй мне училище.
– Не буду. Давай, я лучше тебя нарисую.
Портреты я рисовал хорошо.
– И, похоже, будет, а?
Он сел рядом. Я стал рисовать. Немного помолчав, военный продолжил разговор.
– Ну, как думаешь, по-твоему, кто победит?
– Победим мы!
– А ты знаешь, что немецкая армия лучшая в Европе. Немцы Францию взяли, Чехословакию.
– Да. Ну и что! Мы победим!
Военный занервничал. Тут я почувствовал, что он мне сотрудничество с немцами предлагает!
– Да ты кто?!
– Я? Немец. Из поволжских немцев.
Тут я заметил, что у моего собеседника отрублена фаланга большого пальца на кисти левой руки.
– Немецкая авиация самая совершенная и она победит! Советская армия уже разбита. А сейчас немецкая авиация готовит налет на Белев!
– Победим! Все равно!
Старшина разозлился.
– Много здесь диверсантов. Вставай! Пойдем в комендатуру!

Он в форме, а я – в гражданском. Мы идем, он встречным заявляет, что вот задержал диверсанта и ведет в комендатуру. Внезапно вокруг началась паника, налетела немецкая авиация. Мы остановились около какого-то дома. Старшина поставил меня к столбу.
– Стой здесь!

Он зашел в калитку за забор, и я с ужасом увидел, как он стал целиться через щель в заборе в меня. Я молниеносно нырнул за столб и бросился бежать что есть сил, постоянно меняя свое направление, чтобы столб мешал линии прицела. В это время начался обстрел немцев. Паника усилилась. Я, чуть живой, прибежал в расположение на территорию училища. Командир подразделения как раз зачитывал приказ. Все курсанты нашей группы должны были прибыть в Рязанское пехотное училище им. Ворошилова. Не прибывшие будут считаться дезертирами. Мы все бросились на железнодорожную станцию, там уже отправлялся эшелон.

Прибежав, мы увидели, что к паровозу прицеплены открытые платформы для кирпича. Мы забрались на платформы. Тесно так, что можно было стоять, держась друг за друга. Поезд тронулся. По эшелону из ближайших кустов началась стрельба. С этого момента все завертелось передо мной как в калейдоскопе. Мы приехали на ту самую станцию, где умер Лев Толстой. В здании станции уже был организован госпиталь. Подвозили раненых. Последнее, что осталось в моей памяти: хорошенькое лицо молодой медсестры.

Донос

Распорядок дня в военном училище

В 1941 году, из Белева я, своим ходом, попал, наконец, в Рязань, в пехотное училище им. Ворошилова. Подбор был пестрый, в основном, из высших учебных заведений Москвы. Никто не хотел быть военным. Думали, что война не задержит их надолго. Для зачисления курсантом училища требовалось личное согласие, но никто не хотел давать согласие стать курсантом. Когда на приеме у начальника училища, полковника Гарусского, спросили и моего согласия, я ответил, что хочу быть художником, а долг перед Родиной готов выполнить рядовым. Начальник училища ответил, что Родина требует, и я уже зачислен курсантом училища.

Подъем – в 5 утра. Туалет, зарядка, занятия, завтрак. Выпал первый снежок. Все выбежали во двор в нательных рубахах. Снег первый, белый, чистый. Прохладно. Все ежатся. Меня с детства матушка приучила делать обтирания холодной водой, а зимой снегом. Я снял рубаху и стал обтираться. Когда пришло время идти на завтрак, меня сзади кто-то из курсантов спрашивает:
– Ну, ты пойдешь в санчасть?

Я обернулся, но не смог определить, кто спросил. На следующий день перед завтраком тот же вопрос, и я понял, кто спрашивает. – Нет, – говорю, – мне незачем.
На третий день вызывает меня наш командир взвода – лейтенант Кузнецов.
– Титов, ты обтираешься снегом?
– Да.
– Но ты можешь заболеть.
– Я никогда не болел. Матушка приучила обтираться снегом.
– Да, я тебя понимаю. Но если ты заболеешь, твои обтирания примут как самострел! Тебя расстреляют перед строем. Я тебе советую: не растирайся ты больше снегом, а то мне надоело читать на тебя доносы.

После войны, когда мы, бывшие курсанты, встретились, я рассказал этот случай. Тот, кто меня окликал словами «А ты пойдешь в санчасть?», помолчав, спросил:
– А он, лейтенант, сказал тебе фамилию, кто писал?
Мне все стало ясно.

Русские камикадзе

1941 год. В конце сентября – начале октября Рязанское пехотное училище эвакуировалось из Рязани. На шоссе Москва-Рязань выставили арьергард, взвод курсантов-пулеметчиков, в числе которых был и я. Маршем взвод вышел из Рязани в сторону Москвы. Прошли элеваторы у Рязани и, обходя, вышли на шоссе. Взводу была поставлена задача: не пропустить немецкие танки. На занятом рубеже курсантам выдали кому – связку гранат, кому – бутылку с зажигательной смесью. Наш командир взвода, лейтенант Кузнецов, спросил меня:
– Хорошо бегаешь?
– Хорошо, – отвечал я.

Мне дали две деревянные пробки 30-40 см. и киянку. Задача была: догнать проходящий танк и забить пробку в его выхлопную трубу.
– Подойдет ли пробка по диаметру? – спросил я.
Лейтенант ответил, что все сделано как надо.
– Ты только подпусти поближе, – добавил он, – и когда танк пройдет, ты тут же вскочи в выхлопную трубу и забей пробку. Тогда мотор заглохнет, танк остановится и вылезут танкисты. У тебя есть винтовка. Только ты подпусти поближе и не выскакивай раньше, чем танк поравняется с тобой.

И вот мы легли в кювет у дороги на расстоянии 30-50 метров друг от друга. Одну пробку я заткнул за пояс, другую взял в левую руку, а в правой руке зажал киянку. Нас замаскировали ветками. Двое суток пролежали мы в придорожном кювете. Вставали только поесть, а затем опять ложились в засаду. Будучи москвичом, я не мог допустить даже мысли, что немецкие танки войдут в мой родной город. Лежа в кювете, я двое суток проигрывал в голове один и тот же план: как только подпущу танк, выскочу и, конечно, забью деревянную пробку в выхлопную трубу. Танков мы не дождались. Наступление на Москву было остановлено, и нас сняли с засады. Но и теперь, спустя 50 лет, когда близко от меня проходит машина, я инстинктивно смотрю, где выхлопная труба и можно ли забить в нее пробку. Правда, форма выхлопных труб теперь не та.

Кузнецов

Эвакуация училища из Рязани в Иваново проходила пешим маршем по 45 км ежедневно. Помню привал, на котором оставил варежки, потому что были тяжелые. Что бы еще выбросить, чтобы было легче?
Лейтенант Кузнецов сказал: «В этом доме будет дневка».
На пятый день марша никто не мог подняться. Ползли в дом один за другим. Я помню только шинель впереди ползущего и плач с причитаниями хозяйки дома: «Вот и мой, наверное, так же!»

В Иваново, куда было эвакуировано училище, когда морозы опустились до -40 градусов и ниже, нам разрешили проводить занятия в помещении, но командир взвода лейтенант Кузнецов решил с нами позаниматься строевым, во дворе.

Через некоторое время курсанты стали кричать, что замерзли, но только когда лейтенант отворачивался. Когда же он поворачивался и спрашивал «Кто замерз?», все молчали. Тогда Кузнецов предупредил, что тот, кто так кричит, если только у него не обморожены ноги, получит три наряда вне очереди. Он сказал:
– Вот, смотрите: у меня хромовые сапожки, мне холодно, но я хожу, и у меня нагрелись ноги! Строевым!
Мы пошли – и опять крики. Лейтенант остановил взвод:
– Кто кричал?
– Я! У меня ноги отморожены! – отвечал я, так как все молчали.
– Пойдем за мной в подъезд!

В подъезд за нами побежали еще трое курсантов. Все мы разулись. Ноги ни у кого отморожены не были. Мы перевернули портянки другим концом и побежали обратно в строй. Лейтенант остался в подъезде, наверное, проверить свои ноги. Через некоторое время он вышел и дал команду в расположение. На следующий день мы узнали, что лейтенант отморозил ноги.

Его судили, выгнали из партии и направили в маршевую роту. Я очень жалел его, так как знал, как честного человека. Я помнил, как он не давал мне растираться снегом. Теперь же его самого судили только за то, что он отморозил несколько пальцев на ноге, не нарочно, а на занятиях строевой с курсантами. Ведь он ходил в хромовых сапожках и, наверное, в одних носках, не то, что курсанты – в кожаных сапогах и с двойной портянкой.

На стрельбище

Рисунок Виктора Титова из фронтового блокнота

Однажды на стрельбище в городе Иваново наш взвод занимался тактикой на огневом рубеже. Температура была -42 градуса. У Леонида Рудовского на огневом рубеже забарахлил пулемет. Была команда: устранить задержку в рукавицах. Не устранили, и Ленька снял варежки. Вскоре пальцы у него побелели, он стал их растирать и, видя свое бессилие, заплакал. Я подошел и стал растирать Леньке пальцы, успокаивая его, а сам отморозил свои.

В этот же день на занятиях по тактике очередной курсант, проводя занятие, не мог подать по уставу команду, и мы продолжали лежать на снегу, скрывая лицо от ледяного ветра. Я приник ближе к снегу и почувствовал тепло на щеках, когда встали. Командир взвода заметил, что у меня отморожены щеки:
– Беги в деревню! Отогревайся!

Когда я прибежал в деревню, у меня были отморожены не только щеки, но еще нос и подбородок. До весны я ходил в болячках, а в санчасти мне дали маленькую баночку гусиного жира.

Холод и голод

В Рязань из Иваново мы возвращались по железной дороге и трое суток нас не кормили. На каждой станции из вагонов выбегала толпа голодных курсантов, чтобы достать что-нибудь поесть. Бегущая по поселку толпа постепенно редела, так как каждые первые бегущие три-четыре человека забегали в очередной дом.

Наконец, очередь дошла и до меня. Забежав в дом, в сенях, я увидел большой чугунок с вареной в мундире картошкой (наверное, для скота). Пробежав внутрь, попросил у хозяйки что-нибудь поесть, но хозяйка, схватившись за коромысло, стала размахивать им передо мной. Не ожидая ничего хорошего, я повернулся и выбежал прочь из дому, так что коромысло опустилось на следовавших за мной. Я быстрее подбежал к чугунку и, начал распихивать картошку по карманам. Хозяйка опять стала бить меня вдогонку коромыслом. Так, каждый день, с очередного эшелона по поселку бегала толпа голодных курсантов. Всех голодных не прокормишь, поэтому местные отчаянно отбивались от бегущих по поселку курсантов, чем могли.

На очередной станции «проверяли» грузовые эшелоны и обнаружили зерно ржи. Мы набрали полные котелки ржи, и стали его есть распаренным. Тут прибежал один из курсантов и сообщил, что нашел вагон с пшеницей. Мы высыпали оставшуюся рожь и наполнили котелки зернами пшеницы. Сытые и спокойные, под стук колес, мы заснули на нарах. У буржуйки остались лишь дневальные и «энтузиасты». Распаренная пшеница больше не лезла в горло, но чувство голода не пропадало. И тогда я вспомнил про маленькую баночку с гусиным жиром от обмораживания. Я смазал им крышку котелка и начал жарить распаренную пшеницу. По теплушке разнесся восхитительный запах жареного. Проснувшиеся курсанты потянулись с нар к буржуйке.
– Витя, дай попробовать!
Каждый брал себе несколько зерен и наслаждался.

Прибыв в Рязань, мы обнаружили, что помещение училища не отапливается, так как батареи от мороза полопались. На складах в городе продуктов не было, и в строю начались голодные обмороки. Как-то шли мы по городу строем, и вдруг курсант Романов, тихо вскрикнув, упал. Строй расступился, но курсант остался лежать на дороге. Раздалась команда:
– Курсант Титов, выйти из строя и принести Романова в расположение.

Мы подбежали к Романову, и, пока он не пришел в сознание, потащили его, как нам показалось, в самый богатый дом. Затащив его внутрь, положили на пол посередине комнаты и крикнули хозяевам:
– Нужно покормить! Голодный обморок!
Нам ответили:
– Милые, мы эвакуированные, у нас ничего нет! Вот напротив живут богато!

Мы схватили Романова и быстро потащили через дорогу, где нас и в самом деле накормили. Когда Романов начал приходить в себя, то он к нашему удивлению, за стол не сел, а просто попросил пить. Оказалось, что Романов, помня голодный поход из Иваново в Рязань, решил сэкономить, и откладывал на дорогу масло в баночку. И вот эту баночку у него украли.


Письмо брату Павлу, Рязань 15.03.1942 год.

Здравствуй дорогой и любимый брат Павлик. Шлю тебе свой сердечный привет с пожеланием тебе доброго здоровья.

Павлик, на днях получил письмо из Свердловска, из которого узнал, что ты лежишь в госпитале. Павлик, прошу: крепись, выздоравливай, восстанавливай силы.

На фронте я еще не был. Окончил Рязанское пехотное училище. Сегодня присвоили звание лейтенанта и направляют в часть. Место направления не знаю. Жди письма с дороги. Выздоравливай.

Твой брат Виктор Титов

Текст, написанный карандашом между строк письма, скрытый от военной цензуры:

Я в боях на фронте еще не был, но скоро предвидится. В армию призвали и направили в Белев. Из Белева нашу группу студентов из Москвы перевели в г. Рязань. Я попал в пулеметный взвод. Выпущен командиром пулеметного взвода. Как прибуду на место, напишу. Найди мой адрес и обязательно напиши мне о своем здоровье и дай советы.


продолжение


возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог