Письма с фронта и воспоминания участников ВОВ



Уважаемые посетители сайта "Великая Отечественная война"!
Вы можете присылать нам фронтовые письма ваших родных и близких, а также их воспоминания о событиях ВОВ. Пожалуйста, указывайте фамилии, имена и даты. Все материалы будут опубликованы либо в этом разделе, либо на других страницах сайта.
E-mail: vinogirina@yandex.ru


"Я родом не из детства – из войны.
Прости меня – в том нет моей вины..."

Ю. Друнина

Касатонова Ф.Е.   Бацуновой Н.С.   Титова В.А.   Сучкова А.И.
Помочь узнику немецкого концлагеря   Фронтовые письма майора С.Н. Шартанова
Письма курсанта Вениамина Александрова   Воспоминания старшего лейтенанта Белик В.Ф.
Воспоминания ветерана ВОВ Помогаевой А.П.   Воспоминания штурмана Чернолиха Н.В.
Воспоминания генерала Дудакова А.В.   Воспоминания летчика Пшенко В.А.
Лётчика Ваулина Д.П.   Воспоминания ветерана ВОВ Гельфенштейна Г. И. и его интервью
Воспоминания разведчика Скопаса Ш.Л.   Воспоминания артиллериста Маркова Н.Д.
Воспоминания танкиста лейтенанта Шишкина Г.С.   Воспоминания Тишиной Л.А.
Поиск однополчан майора Варзегова Н.Г.   Журавлева А.П.    Цырлина Б.Н.    Рогачева А.В.
Кузнецовой Т.Н.    Позднякова С.Л.    Акулина С.Е.    Бацунова Г.П.    Новосёлова И.П.
Чуркина В.В.   Андреевой А.Ф.    Андриевского С.Б.    Логачева В.Г.    Новикова Ю.Н.
Окишева Е.Ф.   Соловьева А.И.   Дементьева Н.И.   Стаюнина В.А.   Жуковой Ю.К.
Пуськова М.С.   Новохацкого И.М.   Письма Апраксина С.И.   Анисимова В.Т.   Козубенко И.С.
Письма Егорова В.И.   Летчиков   Танкистов   Пехотинцев   Письма Ледяевых   Шипова К.Н.
Пустовалова Б.М.

Воспоминания Героя Советского Союза Алексея Прохоровича Волошина
для журнала «Братишка» май 2003 г.

Алексей Прохорович Волошин – человек уникальный. Он был одним из четверых советских офицеров, кто во время Великой Отечественной войны, в горячем 1944 году, уже будучи Героем Советского Союза, получил и высшую воинскую награду США – Серебряную Звезду.

Артиллерист Волошин А.П.

– Алексей Прохорович, где вас застало известие о начале войны?
– В Молдавии. Я к тому времени окончил третий курс механического факультета Одесского института водного транспорта и с приятелями поехал на виноградные плантации подзаработать. И вот в 12 часов 22 июня мы услышали по радио сообщение Молотова о начале войны. Это было как в страшном сне... Мы вернулись в Одессу. Информации о положении на фронтах было очень мало. И когда 3 июля дрожащим голосом Сталин произнес: "Братья и сестры, к вам обращаюсь я... ", мы поняли, что дело худо. И сразу же решили идти в военкомат. Узнав, что мы студенты механического факультета, военком нас определил в Одесское артиллерийское училище. А через полгода мы уже лейтенантами поехали на фронт.

– Вы помните свой первый выстрел по противнику?
– У нас был приказ: стрелять только по большому скоплению живой силы или по танкам. Или если будет прорыв. Я все ждал – ну когда же! И вот со своего наблюдательного пункта увидел много немцев возле какой-то станицы на западном берегу Дона. И мне разрешили выпустить два снаряда. Бить надо было только на поражение. Снаряды мы очень экономили. В день получали всего по две штуки. Вижу – попал. Прошу: "Дайте еще снарядов!" Не дали. Не положено.

– Алексей Прохорович, а к званию Героя Советского Союза за что вас представили?
– За танки. В сентябре 1943 года в ночном бою за Чернигов я их пять штук уничтожил. За это и представили. А потом, буквально через неделю, был еще один бой. Там я подбил уже одиннадцать танков. За это командир представил меня ко второй Золотой Звезде. Правда, первую Звезду мне вручили только через несколько месяцев, в апреле 44-го. А вторую я так и не получил. Представление, наверное, где-то затерялось в армейских канцеляриях. Зато вместо нее меня наградили американской Серебряной Звездой. Дело было так. В 1944 году президент США Рузвельт подписал указ, согласно которому награждал четырех советских младших офицеров-сухопутчиков высшей воинской наградой своей страны. Причем это должны были быть только те, кого ранее наградили высшей советской наградой. В октябре 44-го нас пригласили в Кремль, где представитель американского президента Гопкинс и вручил Серебряную Звезду.

– А что она из себя представляет?
– По форме Серебряная Звезда очень похожа на нашу Золотую. Примерно такого же размера, только прикреплена она к вертикальной красно-бело-синей ленточке. Помните фильм "В осаде" со Стивеном Сигалом в главной роли? Вот там такую же звездочку показывают крупным планом, во время вручения ее герою Сигала. Он спас мир от ядерных террористов. Моя заслуга скромнее. Я всего лишь "укротил" двух "тигров" и девять средних фашистских танков...

– Алексей Прохорович, давайте вернемся к фронтовым будням. Что на войне было для вас самым трудным?
– Прятаться… В Сталинграде "юнкерсы" летали над нами на высоте всего метров двести. Искали нашу артиллерию и огневые точки. И бросали гранаты, мины, небольшие бомбочки. А ты все это видишь, ищешь для себя какое-нибудь углубление, и стараешься продавить грудью асфальт, чтобы спрятаться. Думаешь, что в маленькой ямке тебе удастся укрыться. Уже после войны, когда я сам летал на самолете, с высоты двести метров видел колодец, на нем ведро стоит и кружка. А мы пушки маскировали хворостом, бурьяном и думали, что их никто не заметит.

– Я понимаю, на войне вообще мало приятного. Но о чем бы вы хотели, да не можете забыть?
– Как ходил в штыковую атаку. На момент формирования наша 10-я дивизия НКВД имела пять полков. В каждом – около двух тысяч солдат. Через месяц непрерывных боев в полках насчитывалось по двадцать-тридцать человек. Остальные остались в Сталинграде. Навечно… В 271-м полку я был командиром батареи. В районе Ельшанки – раньше это была южная окраина Сталинграда, сейчас почти центр – немцы прорвали линию фронта. И я как раз там находился вместе со своей батареей. Начальник штаба капитан Золотов приказал выбить немецких автоматчиков с этого участка. У меня в батарее осталось шестнадцать человек. Поднимаю их в атаку. Примкнули штыки и: "За Родину! За Сталина! Бей фашистов!" Мат-перемат, все кричат, друг друга подбадривают, чтобы не так было страшно. Немцы уже расположились в окопах и готовились к следующему броску. Все с автоматами, с винтовками и штыками-тесаками. А у нас в руках винтовки Мосина. Эта винтовка с примкнутым штыком раза в полтора выше человеческого роста. Я специально на этом заостряю ваше внимание, потом поймете почему.

Ворвались мы на позицию к фашистам. Они бежать. Мы за ними. Несколько раз я штыком кого-то проткнул. Помните, как у Толстого в "Хождении по мукам": "Я колю, а он мягкий"?! Вот то же самое и я почувствовал. Очень неприятное ощущение. Пробежали мы метров двести-триста. Смотрю, а немцев-то уже и нет. Атака закончилась. Я своим артиллеристам кричу: "Назад! Всем к пушкам! " А они разгоряченные, глаза горят. Готовы дальше наступать. А не на кого. По пути подобрали своих раненых и убитых. Восемь человек мы тогда потеряли. Из шестнадцати. Вернулись. Золотов нас похвалил. Пригласил меня на обед. А я никак не могу в себя прийти, успокоиться. Страшное перевозбуждение, трясет всего. У Золотова был бочонок водки. Он мне говорит: "Возьми кружку, черпани". Взял я алюминиевую кружку, выпил, и тут меня рвать начало. Принес старшина обед, а меня при виде еды опять рвет. И так целый день. Позже я все прикидывал: как же так, у немцев автоматы, они сидят в окопах, их больше – и они побежали!? Потом смекнул, что фашисты, увидев нас с этими длиннющими винтовками со штыками, бегущих с дикими криками, наверное, подумали, будто на них нападают какие-то аборигены с пиками. Варвары.

– Алексей Прохорович, а можно говорить о везении на войне, о счастливом стечении обстоятельств?
– Сплошь и рядом. Расскажу только один случай. Дело в Сталинграде было. В разбитом доме я нашел, как сейчас помню, 10-й том медицинской энциклопедии. Во время затишья прилег на землю, поставил книгу на живот и начал ее листать. И вдруг налет. А на самолеты мы уже перестали обращать внимание. Свыклись. Мы реагировали только тогда, когда каким-то седьмым чувством ощущали, что бомба летит на тебя. И тут я проморгал бомбу. Наверное, зачитался. Она рядом ухнула и осколками в клочья разорвала всю эту энциклопедию. Если бы не книга, то мне бы живот разворотило. Один осколок, правда, ногу мне все-таки перебил. Потерял я сознание. Прихожу в себя, вижу, мне ногу своей косынкой перевязывает какая-то совсем молоденькая девочка, лет двенадцати. А вокруг стоят женщины и платками меня обмахивают. Видят, что я глаза открыл, говорят: "Все, слава Богу, пришел в себя лейтенантик... "

Мои солдаты и ординарец командира полка перетащили меня к командному пункту дивизии. Почти километр несли. Вечером меня отправили на другой берег Волги. А на следующий день Чуйков принял командование 62-й армией, в которую входила наша дивизия, и приказал никого не переправлять на левый берег. Вышел известный приказ "Ни шагу назад". Раненым давали по стакану водки и приказывали обозначать передовые позиции. Некоторые из них не могли даже винтовку поднять. Заживо сгнивали на поле боя. Стали меня готовить к операции. Лежу я на соломе, врач спрашивает:
– Когда ранили?
– Вчера, – отвечаю.
– У нас приказ: если сутки прошли, то ампутация. Гангрена может быть. Умрешь.

А у меня пистолет на боку. Я руку положил на кобуру и говорю:
– Если ногу отрежете – застрелюсь...
И тогда хирург решил рискнуть. Только сразу предупредил, что никакого наркоза не будет. Надо терпеть. Дали чего-то выпить, может, водки. И все. Врач говорит:
– Ты мне только что-нибудь рассказывай, чтобы я слышал, что ты сознание не потерял. И начал я ему читать начало десятой главы "Евгения Онегина". Читаю, читаю и вдруг – резкая боль, аж сердце сжалось. В глазах потемнело, и я куда-то провалился. Не знаю, через какое время пришел в себя. Осмотрелся. Лежу уже не на соломе, а на простыне. Ощупал себе бок – нет кобуры с пистолетом. У меня все внутри оборвалось. Спрашиваю у соседа:
– Браток, скажи, пожалуйста, у меня обе ноги на месте?
– Обе.

Я приподнялся на локтях. Вижу, лежу я безо всего, в одной только коротенькой рубашечке. Обе ноги на месте. Правая забинтована. У меня от сердца отлегло. Перевязку мне делали так. С одной стороны в рану вставляли бинт, с другой его вынимали – рана же сквозная была – и как двуручной пилой начинали чистить. Вверх-вниз, вверх-вниз. Боль адская. В глазах темнеет, сердце опять сжимается, и теряешь сознание. Но чистить нужно было обязательно, чтобы не было гангрены. Гноя очень много скапливалось. Через недельку, когда дело пошло на поправку, отправили меня в тыл. Погрузили нас в телячьи вагоны, и поехали мы в Саратов. Двигались очень медленно. Иногда по километру в час. Все время над нами кружили немецкие самолеты и, не обращая никакого внимания на красные кресты на крышах вагонов, обстреливали из пулеметов, бомбили. Я ехал на втором "этаже" возле маленького окошечка. Мой сосед попросил поменяться с ним местами:

– Слушай, – говорит, – я задыхаюсь. Дай немножко полежу на твоем месте. – А перелезть через меня сможешь? – спрашиваю.
Он кивнул, с трудом перебрался, и лег возле самого окошка. – Хорошо-то как! – говорит.
И тут очередной налет. Снова засвистели пули и осколки. И вдруг слышу: мой сосед, которому я место уступил, как вскрикнет, выгнулся неестественно и затих. Готов. Наповал. Судьба...

– Говорят, на войне трагическое и комическое ходят рядом. Было над чем посмеяться?
Переправлялись мы через Дон в районе Калача. Переплыть надо было метров 300-350. Начальник штаба приказал нам ломать тын, плетени из лозы, укладывать на них свое обмундирование и плыть. Сверху по нам били пулеметы, минометы. То и дело то справа, то слева раздавались крики, и ребята шли на дно. А ты плывешь. И только когда совсем рядом пули свистят – ныряешь. Ушел я под воду в очередной раз. Смотрю, а у меня ноги и самый низ живота как-то неестественно раздулись. Ну, думаю, все. Конец. Изрешетило, думаю, очередями. И только потом до меня дошло, что это вода наполнила кальсоны, которые были на щиколотках завязаны, и ей просто некуда было деваться. После всегда с улыбкой вспоминал свой подводный страх...

– О чем вы вспоминали на войне? Во время затишья, в промежутках между боями.
– В основном о детстве, юности. О том, как пас в колхозе коров, телят, жеребят. Когда после ранения тащились семь суток до Саратова, я вспоминал о своем деревенском роднике. Думал, промыть бы той водой мою рану – она сразу бы зажила. Вспоминал свою одесскую подругу, которая мне говорила, что я целоваться не умею. "Почему это я не умею?" – спрашиваю. "А кто же в щечку-то целует?! " А мы были комсомольцами, нам это было не надо. Для нас главным была учеба... Вспоминал, как мама первый раз пекла хлеб. Это было в 34-м году. До этого хлеба у нас не было. А мука была плохо размолотой, и буханки расползались. Получались коржи. Мама вытащила этот хлеб из печи, – а нас семь детей, – в руках его подержала, поцеловала и разломила на несколько частей. "Каждый, – говорит, – обязательно попробуйте". Голод был страшный. Я только в четырнадцать лет первый раз хлеб покушал...

– А о чем мечтали?
– Вернуться в Одессу, закончить институт. Стать помощником капитана дальнего плавания, а потом и капитаном. Мечтал встретить красивую девушку. Когда в 43-44-м годах начали наступление, было уже другое настроение, не так тяжело на душе. И мечтали уже о чем-то другом. Возвышенном. Самый ад был в Сталинграде. Там я мечтал грудью продавить асфальт, чтобы спрятаться от бомб.

– Домой с фронта писали?
– Родители мои почти сразу попали под оккупацию на Украине. Куда им напишешь?! Только в конце 42-го года мне удалось разыскать свою родную сестру. Она была в Ташкенте медсестрой в госпитале. Ей начал писать. Переписывался с товарищами, с которыми лежал в госпитале. Нельзя же было писать о дислокации, поэтому приходилось хитрить: "В деревне Черчик услышал хорошую песню. Выучил ее. Может, ты ее тоже знаешь? " Это для того, чтобы товарищ знал, где я нахожусь. У меня был специальный блокнот для донесений – "Книжка командира батареи". Так я в него записывал песни, а после делал приписку: "Услышал в деревне такой-то..." Таким образом я отмечал маршрут нашего следования. На память. До сих пор этот блокнот храню.

– От многих ветеранов неоднократно приходилось слышать такую фразу: "Этому человеку я обязан жизнью". У вас такой человек есть?
– Да. Это мой ординарец Володя Тимошенко. Сибиряк. На два года моложе меня, а уже был женат, и дома у него росли две дочки. Настоящий герой... Дело было на плацдарме за Днепром. На нашу линию обороны прорвались танки. Раздавили наблюдательный пункт вместе с командиром полка. Он погиб. В тот район срочно перебросили мою батарею. Мы сразу вступили в бой. Один из танков прорвался, и пошел прямиком на пушку, рядом с которой я находился. И тогда Володя оттолкнул меня в сторону, я упал, и он прикрыл меня своим телом. А танк раздавил пушку и четверых моих бойцов, которые были рядом. И второй такой случай был. На Курской дуге. Две мои пушки стояли чуть впереди, две – сзади. Немецкий танк из засады подбил мои передние пушки. Я увидел, как разлетаются в разные стороны руки-ноги моих артиллеристов, и бросился туда. Только потом сообразил: а чем бы я им помог?! А танк продолжал стрелять. И тут кто-то мне подножку подставил. Я со всего маху падаю на землю, а меня своим телом прикрывает мой ординарец.

– Алексей Прохорович, где вы встретили Победу?
– В 1944 году, когда был пятый раз ранен, я попал в Москву. В госпиталь. Подлечился. После этого героев-артиллеристов пригласил к себе на прием маршал Воронов и тем, у кого уже было высшее образование, предложил поступить в Артиллерийскую академию. Для меня это было как сон. Начал учиться. 9 мая 1945 года я пошел куда-то в гости. И там услышал сообщение о победе. Вечером мы вышли на улицу Горького. Возле Центрального телеграфа меня окружила толпа девушек. Все кричат: "Смотрите, Герой!", хватают за руки. Как какого-то киноартиста. Еле от них вырвался. Мне один приятель говорит: "Смотри, оторвут тебе Звезду". Я тогда ее снял, завернул в платочек и в карман гимнастерки положил.

– Американскую Звезду вы тоже носили?
– Сразу после войны не особо. Только на парады да на праздники. Вообще с этой Серебряной Звездой связано несколько малоприятных эпизодов. Как-то один генерал из наших, из артиллеристов, у меня спросил:
– А ты не шпион случайно, что тебе американцы Звезду дали?! Такой вопрос в те времена дорого мог стоить... В начале 60-х, после Карибского кризиса, я поехал на курсы в Ленинград. На какой-то праздник надел американскую Звезду. И один офицер, тоже Герой Советского Союза, меня "пристыдил":
– Зачем ты ее носишь? Это же наши враги номер один!.. Американцы на каком-то торжественном мероприятии увидели меня со своей Звездой и после этого стали приглашать к себе в посольство. И сразу же какой-то "доброжелатель" накатал на меня донос в КГБ. Пришлось ходить, объяснять, что к чему. Один генерал из КГБ мне тогда сказал:
– Запомните на всю оставшуюся жизнь, что человеческой натуре свойственна такая черта, как зависть. Зачем вы носите американскую Звезду? И так многие завидуют, что вы Герой Советского Союза. Многие считают, что на войне совершили не меньшие подвиги, чем вы. А вам просто повезло. И я тогда вспомнил, что еще на фронте командиры других батарей нашей дивизии говорили, будто мне в том бою повезло, потому что именно на меня пошли танки. Мол, пойди они на них, они бы их тоже подбили и тоже стали бы Героями.

– Алексей Прохорович, а в Америку вас не приглашали?
– Было дело. После 50-летия Победы, 4 июля, на День Независимости я в очередной раз был в американском посольстве. И их военный атташе предложил мне поехать в Вашингтон. Говорит, выпишем вам проездные документы, побудете в Америке, посмотрите. Вы, говорит, для нас вроде почетного гражданина. Я у него спрашиваю:
– А на какие шиши я поеду?
– Дорога для вас будет совершенно бесплатна. А с собой возьмите тысячу долларов. Этого на неделю будет вполне достаточно...
Он-то, наверное, думал, что в России полковник в отставке получает такую же пенсию, что и у них...

По воспоминаниям лётчика А.И. Выборного

Александр Иванович Выборнов – человек-легенда. Более сорока лет службы в авиации, 5 тысяч часов в воздухе. В годы войны совершил 350 боевых вылетов, провел 42 воздушных боя, уничтожил 28 самолетов врага. Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации в отставке, заслуженный военный летчик, почетный гражданин подмосковной Каширы. Награжден орденами Ленина и Александра Невского, пятью орденами Красного Знамени, четырьмя – Отечественной войны I степени, тремя – Красной Звезды, орденом "За службу Родине в Вооруженных Силах СССР" III степени и множеством медалей.

Лётчик Выборнов А.И. со своим именным Як-9

"Врага уничтожить – большая заслуга, но друга спасти – это высшая честь". Эти строки Александр Твардовский писал будто бы об Александре Ивановиче. В годы войны летчику удалось вывезти сбитого однополчанина буквально из-под носа врага. Это произошло под Харьковом 12 сентября 1943 года. Четверка истребителей вылетела на поиск и уничтожение вражеского самолета-корректировщика, прозванного "рамой" за своеобразную конструкцию. У советских летчиков на фашистские "рамы" был, что называется, особый зуб – те не давали покоя нашим танкистам и артиллеристам. С воздуха высматривали объекты, передавали их координаты, огневые налеты следовали один за другим. Ведущим одной пары был Выборнов, вторую вел старший лейтенант Александр Тверяков. Прошли на высоте 300-400 метров под облаками, но "раму" не обнаружили. Тогда решили сделать заход с территории, где находились немцы. Углубившись на 20-30 км, попали под сильный зенитный огонь. Когда набрали высоту, обнаружили, что на высоте 2500-3000 метров на нашу территорию держат курс "юнкерсы" и "хейнкели". 45 мощных бомбардировщиков шли под прикрытием 20 истребителей.

Преимущество врага было очевидно, но наши летчики принимают решение атаковать. Во время боя Тверяков сумел подбить один "хейнкель", но следом вспыхнул и его Як-7. Бросая самолет в разные стороны, сумел сбить пламя. Выборнов передал ему по радио: "Бросай самолет!.. ", но Тверяков не реагировал. Сел на поле вблизи леса. Без шасси, на фюзеляж, к тому же на территории, занятой немцами. Самолет дымился, кабина осталась закрытой. Выборнов понял, что его ведомый, видимо, тяжело ранен. Надо вывозить! Передал в эфир команду: "Прикройте, сажусь в поле". На пробеге самолет дважды зарылся носом, но летчик не обратил на это внимания. Подрулил и, не выключая двигателя, выскочил из самолета. Тверяков был в кабине, окровавленный, с обожженным лицом. Выборнов растормошил друга, чтобы восстановить дыхание. Но говорить раненый не мог губы – слиплись от огня и крови. Александр Иванович сдвинул фонарь, помог Тверякову выбраться.

Но что делать дальше, Выборнов пока не знал: в одноместную кабину своего самолета товарища не поместить. Мгновенно пришла спасительная мысль: вывезти друга в отсеке для инструмента, что сзади кабины летчика. Быстро затолкал его туда, правда, ноги не поместились. Забрался в кабину, пошел на взлет. Самолет пробежал весь участок поля, уже поляна заканчивается, а скорости для взлета не хватает. Впереди деревья. Выборнов решил, что это конец. Но летчика спас невесть откуда взявшийся бугорок. С него, как с трамплина, самолет оторвался от земли и, покачиваясь, задевая верхушки деревьев, взлетел. Развернулся на восток. Минут через 15 вместе со штурмовиками Ил-2 зашел на посадку на их передовой аэродром. Заглох мотор, закончилось топливо, но все же удалось посадить самолет на край аэродрома. До своего Выборнов не дотянул километров 40-50. А когда взглянул на Як, задрожали ноги: лопасти винта были согнуты. Как только ему удалось дотянуть и взлететь с ограниченной площадки? Подъехавшим на санитарной машине врачам Выборнов передал своего друга. Тверяков долго пробыл в госпитале, но после излечения продолжал воевать. Позднее погиб в воздушном бою. А от сослуживцев Александр тогда узнал, что вражеские "мессеры" уже кружили над местом посадки его Яка, пытаясь уничтожить самолет, но наши летчики, вступив в схватку, оттянули на себя вражеские самолеты.

В сентябре 1944 года, когда Александру Ивановичу в торжественной обстановке вручили именной Як-9 с надписью на борту "А.И. Выборнову от каширских школьников", механик Василий Колтунов, с которым летчик прошел всю войну, нарисовал на борту в два ряда 20 красных звезд. Столько вражеских самолетов было к тому времени на боевом счету капитана. 12 из них лично, и еще два – в группе он сбил в сражении на Курской дуге. Его фамилия неизменно присутствовала в списках групп, выполнявших наиболее сложные задачи. Снайперски бил Выборнов фашистов в небе Украины, Польши, Чехословакии, Венгрии, Германии. Не просто давались эти воздушные победы. Как признается ветеран, и "страшно было, когда сверху ходят "мессеры" или "фокке-вульфы". Нервы-то не железные. Но когда бой – здесь уже азарт, чтобы тебя не сбили. И головой крутишь, чтобы сзади самолет противника не забрался". Именно после схваток в небе над Курском грудь летчика украсили ордена Красной Звезды и Отечественной войны I степени. Давались они непросто, и вот красноречивое тому свидетельство. В начале сентября 1943-го Яки прикрывали штурмовиков, которым предстояло подавить скопление техники и живой силы врага в районе Красной Знаменки. Илы удачно выполнили задание, поступила команда возвращаться. И тут по радио со станции наведения летчики услышали: «Все, кто находится в воздухе, помогите! Нас бомбят «юнкерсы»!

Четверка истребителей рванула в указанный квадрат. Насчитали до тридцати "юнкерсов", выше – истребители прикрытия. Наши летчики снизились до бреющего полета, затем старший лейтенант Михаил Сачков, а потом и Выборнов ударили по фашистам с близких дистанций. В бою у летчиков было прекрасное взаимопонимание. Они предупреждали друг друга о начале атаки. В эфире то и дело звучало: "Прикрой, атакую!". Атака Сачкова оказалась удачной: своим огнем он поразил вражеский самолет. В хвосте другого "юнкерса" пушка Выборнова сработала точно по прицелу. Он загорелся и стал падать, кувыркаясь с носа на крыло. Потеряв несколько самолетов, фашистские пилоты дрогнули и начали уходить на свою базу. А Выборнов вместе с Сачковым догнали один из самолетов, на борту которого красовался дракон. Как тот ни маневрировал, но против пары наших асов ничего сделать не смог. Удачная атака – и "дракон", выпустив шлейф черного дыма, зацепился за деревья и взорвался.

После боя выяснилось, что по личному распоряжению командующего 40-й армии генерала Кирилла Москаленко, которому сразу же доложили об этом дерзком бое и мастерстве летчиков, они были награждены орденами Отечественной войны I степени. Были во фронтовой биографии аса не только победы, случались и горькие страницы, которые он сумел пережить, чтобы снова идти в бой. Однажды его сбили под Киевом, он упал на вражеской территории, к счастью, остался жив, сумел выбраться к своим. Лучшие воспоминания Выборнова связаны с замечательными людьми, с которыми ему посчастливилось познакомиться на фронте. Настоящая мужская дружба надолго связала Александра Ивановича с Арсением Ворожейкиным. Вместе они начинали на Калининском фронте. Тогда, летая на И-16, молодой пилот Выборнов особых достижений не имел, и потому усиленно перенимал опыт мастеров воздушного боя, таких как Ворожейкин, у которого он учился сочетанию огня и маневра. К концу войны дважды Герой Советского Союза генерал-майор Ворожейкин с 52 победами вышел на шестое место среди всех советских асов. После войны написал несколько книг, в которых тепло пишет о своем ведомом. Арсений Ворожейкин настолько дорожил надежным прикрытием со стороны Выборнова, что их боевой союз просуществовал два года, не прерываясь даже тогда, когда Александр Иванович уже командовал эскадрильей. С тех военных лет связывает Александра Ивановича дружба со многими именитыми асами. В семейном альбоме Выборнова – снимки с Иваном Кожедубом, Виталием Попковым, Степаном Микояном, Владимиром Ильюшиным и другими прославленными летчиками. Впрочем, список этот весьма обширен.

А тот именной самолет повлиял не только на фронтовую судьбу Александра Ивановича. Впрочем, по порядку. В 1943 году школьники его родной Каширы решили заработать на самолет для земляка. По 50-70 копеек собрали 72000 рублей. Обратились к Верховному Главнокомандующему с просьбой вручить этот самолет их земляку. Сталин дал добро. Это был единственный за годы войны случай, когда деньги на именной самолет собрали школьники. Землякам Выборнов написал письмо со словами благодарности за дорогой подарок и отослал фотографии истребителя. Свой именной Як-9 он берег. В Сандомирской операции по самолету прицельно поработали зенитки противника, которые повредили Яку мотор. Выборнов попытался выпустить шасси – одна стойка не вышла. Надо бы прыгать с парашютом, но самолет-то именной! А командир полка с КП сначала требовал, а потом уговаривал покинуть самолет. Но Александр все же зашел на посадку и посадил самолет на одно колесо. На пробеге сумел удержать машину, но метров через двести, когда скорость упала, и крыло коснулось земли, Як-9 дважды крутануло вокруг оси. Конечно, риск был немалый, но жив остался и самолет спас. Через три дня, благодаря мастерству механиков, «каширский школьник» был снова готов к бою. На нем Александр Иванович и воевал до конца войны, которая закончилась для аса 12 мая в небе Чехословакии.

Последнее письмо с фронта З.И. Маресевой

Во время Великой Отечественной войны воинская доблесть, отвага санитаров, оказывающих первую помощь раненым на поле боя, под огнем противника, была приравнена к боевым подвигам солдат и офицеров в бою. За вынос с поля боя более 80 раненых или контуженных с их личным оружием санитар или санитар-носильщик награждался высшей правительственной наградой – орденом Ленина.

Санинструктор Зинаида Ивановна Маресева

Оказание медицинской помощи и вынос раненых с поля боя производились в любое время суток независимо от силы огня противника. Несмотря на артиллерийский и минометный обстрел со стороны врага, под треск пулеметов и свист пуль, во время бомбардировок с вражеских самолетов санитар, сандружинница, санинструктор, применяясь к местности и маскируясь, зачастую лежа, оказывали бойцам медицинскую помощь, рискуя своей жизнью. В таких же условиях осуществлялся вынос раненых с поля боя. Используя каждый кустик, канаву, дерево, камень, словом, все предметы на пути движения, санитар должен был еще в ходе боя оттащить раненого, чтобы вражеская пуля или мина не нанесла ему повторного ранения. Положив раненого на плащ-палатку или прямо на своей спине ползком оттаскивал его санитар в укрытое место, а отсюда как можно быстрее отправлял на медицинский пункт.

В суровые дни войны помощь раненым на поле боя оказывала санинструктор Зинаида Ивановна Маресева. Вести о зверствах гитлеровцев, об угоне фашистами советских юношей и девушек из оккупированных областей, о ранении и гибели близких людей доходили до города Вольска в Саратовской области, где жила Зина Маресева. Отец ушел на фронт. Через город проходили группы эвакуированных. Горе простых людей стало се горем. Возникло сильное желание идти на фронт, помогать фронтовику-отцу, товарищам, всем советским людям скорей прогнать врага с советской земли.

Боевое крещение Зина Маресева получила у стен Сталинграда. Под градом пуль, под разрывами снарядов бесстрашно работали медики. Сержант Маресева, не жалея сил, оказывала первую медицинскую помощь раненым, выносила тяжело раненых на себе и доставляла их к переправе на Волге. В эти грозные дни она не теряла бодрости и веры в победу. Она видела руины Сталинграда, видела сожженные и разграбленные фашистами села, колхозы, видела детей, оставшихся без матерей, стариков без крова и питания. Росла ненависть к фашистским захватчикам.

В 1943 г. шли упорные и жестокие бои в районе Северного Донца. Фашисты шли в контратаки против наших наступающих войск, цеплялись за каждый дом, за каждый рубеж. Маресева принимала участие во всех боях своего подразделения. Ее всегда видели на поле сражения. Винтовку раненого, иногда палки, ветки, доски она использовала для наложения шины, неподвижной повязки, чтобы поврежденная конечность находилась в покое. Неразлучный спутник – фляга с водой – была всегда с ней. Каким спасительным в такие минуты был для раненого глоток воды!

Кому неизвестно, сколько радости, счастья приносят письма родных, получаемых на фронте, и с каким нетерпением и тревогой ожидаются письма с фронта. 20 июня 1943 г. Зина пишет задушевное, теплое, ласковое письмо своей матери Анне Васильевне Маресевой. Передавая привет любимой сестренке Шурочке, всем родным и знакомым, она писала:

"Желаю наилучших успехов в вашей работе, а Шурочке, Раисе, Юрику, Толе, нашим будущим строителям социализма и защитникам нашей необъятной Родины, успеха в учебе. Дорогая мамочка! Сообщаю, что письма Ваши, написанные Николаем Маресевым, получила, за что тысячу раз благодарю. Из писем узнала, как Вы живете, как Ваше здоровье, что делаете. Милая моя мамочка! Вы пишете, что нет ни одной свободной минутки, что все время работаете. Верю, дорогая моя, и вспоминаю те прошедшие дни, когда мы были вместе. Дорогая мамочка! Мы сейчас находимся в обороне. Держим ее крепко-накрепко. Мне принесли письмо и говорят: "Зина! Опой какую-нибудь песенку и мы дадим тебе его". Я им отвечаю, что вечером в полку будет самодеятельность, там услышите песню, увидите пляски. Сколько было радости и какое великое удовольствие получить на фронте с родины письмо! Получила, прочла, все узнала о Вашей жизни и сейчас же пишу ответ. Я уже писала в предыдущих письмах, что мы – гвардейцы. Заслужить это почетное звание и уважение стоит крови бойцов и командиров. Мы, дорогая мамочка, продвигаясь вперед, занимая города и села, встречаем мирное население. Наши советские люди не могут сказать иногда и слова от радостной встречи с нами и только заплачут... Милая мамочка! Ждите еще и еще от меня письма. До скорого свидания. Пишите чаще".

Но это письмо было последним. Так и не дождалась больше Анна Васильевна писем от своей любимой и замечательной дочери. В бою за переправу через Северный Донец Зине приходилось особенно трудно, но именно здесь она показала образцы мужества и отваги. Несколько контратак противника отбили наши части. Однако враг наседал и угрожал зайти во фланг. Под ливнем вражеских пуль и снарядов Зина перевязывала раненых воинов. Перебегая от одного к другому, усталая, но с твердой решимостью честно и до конца выполнить свой воинский долг, заботливо, по-матерински ласково утешая раненого, она делала перевязки. Вдруг она услышала слабый крик и, заметив, что недалеко упал раненый командир, бросилась к нему. Но раньше, чем добежала, она увидела фашистского бандита, который из автомата целился в раненого командира. Мгновенно поняв грозившую ему опасность, Зина ринулась вперед, оказалась между командиром и фашистом и закрыла своим телом раненого. В тот же момент раздались выстрелы, и Зина упала, сраженная автоматной очередью врага. Жизнь офицера была спасена, но тяжело раненная Зина Маресева умерла, пробыв в госпитале три дня. Зина выполнила свой священный долг, долг советского медика. За этот подвиг Зинаиде Ивановне Маресевой было присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.

Рыцарская дуэль на Курской дуге

Статья из журнала «Братишка» декабрь 2003г.

– Эй, русский… Эй, Сашка, ты еще живой? Я думал, что ты уже сгорел в своем танке... Еще сгоришь. Я буду поджигать тебя, пока тебе не будет могила, – доносился из эфира чужой голос. Александр Милюков Командир тридцатьчетверки старшина Александр Милюков опешил. Что за чушь? А из рации продолжал слышаться хриплый голос:
– На твоем колхозном тракторе только в могилу. Ну что, выйдешь на нем один на один против моей "пантеры"? Один на один, по-рыцарски...
– Ах, это ты, мать твою?!! – Милюков чертыхнулся, поняв, с кем имеет дело. Волну радиостанции его танка отыскал фашист. Да не простой, а настоящий ас, "хитрющий", как его прозвали в экипаже Милюкова.
– Я готов, – ответил Александр. – Посмотрим, чья возьмет, фашист недобитый.
– Выходи на дуэль сейчас. Только завещание напиши, а то не найдут тебя. Твоя страна очень велика, я узнал это, когда русский учил...
– Сам о завещании побеспокойся, – уже кричал Милюков, матеря немца на чем свет стоит.

Немец умолк. Умолк и Милюков в ожидании, что скажут члены экипажа. Гитлеровец-то в более выгодных условиях. 76-мм пушка Т-34 не брала лобовую броню "пантеры", а немецкий танк из своего длинноствольного 75-мм орудия мог сжечь тридцатьчетверку с расстояния едва ли не двух километров, а с тысячи метров – уж наверняка. И все же экипаж Милюкова принял вызов фашистского аса.

Тридцатьчетвёрка стрелой, по-другому и не скажешь, вылетает на исходную позицию. Велик риск, но когда еще можно встретиться с «хитрющим», расквитаться с ним? А расквитаться было за что. В недавнем бою именно эта "пантера" двумя снарядами прошила тридцатьчетверку. Экипаж Милюкова проворонил "хитрющего", он внезапно выполз из второго эшелона и открыл прицельный огонь. Тогда они чудом остались живы.

Известно, что за одного битого двух небитых дают. Во втором бою ловушку запомнившейся нашим танкистам "пантере" уже устроил экипаж Милюкова. Но не тут-то было. Как ни старался командир орудия сержант Семен Брагин, как ни материл его Милюков, снаряды шли мимо. Уворачивался немец, да так ловко, что все поняли – за рычагами "пантеры" ас. Впрочем, другому не позволили бы постоянно пастись во втором эшелоне, не позволили бы быть свободным охотником. Заряжающий рядовой Григорий Чумак и обозвал тогда немца "хитрющим". И вот танкисты вступают с ним в схватку.

Милюков нервничал, понимая, что останется в живых и командиром экипажа только при одном условии – если с блеском выиграет поединок. Иначе трибунал – тридцатьчетверка сорвалась с боевой позиции без приказа комбата. Проигрыш же вообще сулил верную смерть – живым на этот раз немецкий ас никого не выпустит, после первого попадания положит как в копеечку еще несколько снарядов.

Местность для поединка давала шанс экипажу на успех, она была безлесной, но испещренной балками и оврагами. А тридцатьчетверка – это скорость, маневренность. Машина же Милюкова и вовсе летала до восьмидесяти километров в час. В прошлом механик-водитель, старшина Милюков выжимал из нее все соки, заводские характеристики превышал почти на треть. Словом, успех в поединке зависел от мастерства двух экипажей. От того, кто первым обнаружит противника, кто первым произведет прицельный выстрел, кто сумеет вовремя увернуться, и от многого, многого другого. Главное – любыми способами приблизиться к "пантере" на дистанцию 300-400 метров, тогда можно огневую дуэль вести на равных. Но немец-то не будет ждать, значит, метров семьсот тридцатьчетверке придется идти под его прицельным огнем.

Гитлеровец выстрелил сразу после того, как экипажи увидели друг друга. Да, он не хотел терять ни метра преимущества из тех семисот, что у него были в запасе. Снаряд взорвался рядом с советским танком. Прибавить скорость? Но на каменистом участке тридцатьчетверка давала километров тридцать, не более, и прибавить могла лишь чуть-чуть. Не пролетишь эти семьсот метров, успеет немец смертельно врезать. И Милюков тут же дал по тормозам, снизил скорость. Решил: пусть немец прицелится. Александр «видел» его за броней "пантеры", "видел" его впившимся в прицел... "Нет, гад, ничего у тебя не получится".

"Даю скорость! Маневрирую!" – прокричал Милюков. Тридцатьчетверка рванула чуть раньше, может, на секунду, прежде чем из ствола «пантеры» плеснуло пламя. Опоздал немец, снаряд прошел мимо. "Вот так-то, фриц, дальнобойная пушка – это еще не все". К Милюкову пришла уверенность, он теперь знал: увильнуть от снаряда можно и на открытой местности, можно превзойти в расторопности немецкого аса. А тут еще Николай Лукьянский, который находился на командирском месте, крикнул: – Двенадцать секунд, командир, я засек, двенадцать!!!
– Умница, Коля, – похвалил Милюков.

Теперь Александр знал, что между первым и вторым выстрелом немца – двенадцать секунд. Увеличил скорость. Проскочить бы еще метров двести ровного поля, всего метров двести… А Лукьянский считал: "...Семь! Восемь! Девять! Десять! Одиннадцать!.. " Милюков тут же что было силы рванул на себя оба бортовых фрикциона. Танк вздрогнул и замер. Снаряд перед самым носом вспахал землю. "Посмотрим, чья возьмет!"

Танк Милюкова то резко тормозил, то резко бросался в ту или иную сторону, и немецкие снаряды шли мимо. Экипаж мастерски использовал каждую ложбинку, каждый холмик для своей защиты. Тридцатьчетверка неумолимо приближалась к "пантере". Немецкий ас посылал снаряд за снарядом, но советский танк был неуязвим, он рос в прицеле неестественно быстро. И нервы у немца не выдержали, "пантера" стала отступать. "Струсил, гад! – кричал Милюков. – Даю скорость! "

Танк противника пятился назад. В том, что в нем сидел настоящий ас, наши танкисты убедились еще раз. Ни разу немец не подставил борт или корму. И только раз, когда перед отступающей "пантерой" оказался спуск, она, задрав пушку, на секунду показала днище. Этой секунды и хватило для того, чтобы Семен Брагин влепил бронебойным в уязвимое место.

Немецкий танк охватило пламя, "пантера" заносчивого немецкого аса горела. Экипаж Милюкова захлебывался от восторга, танкисты кричали, хохотали, ругались. Всех их отрезвила рация, откуда донесся голос комбата:
– Милюков! Дуэлянт хренов, под суд пойдешь!..
Уже после боя отважной четверке расскажут, как внимательно за поединком наблюдали и с советской, и с немецкой стороны. За все время дуэли никто, кроме ее участников, не произвел ни единого выстрела. Наблюдали с тревогой и любопытством.

Милюков оценил выдержку комбата, его опыт. В момент поединка комбат не произнес ни слова, понимал – нельзя под руку. Свое недовольство высказал, когда поединок был выигран, и высказал лишь единожды. Может быть, потому, что в душе был доволен, а может, оттого, что по окончании рыцарской дуэли бой разгорелся уже между подразделениями, и экипаж Милюкова вновь праздновал победу. Да какую победу!!! Тридцатьчетверка встретилась с тремя "тиграми", сожгла их, а затем раздавила вместе с расчетами несколько артиллерийских орудий...

А теперь еще раз об участниках того суперпоединка. Ими были: командир танка старшина Александр Милюков, заменивший во время дуэли механика-водителя, механик-водитель рядовой Николай Лукьянский, занявший командирское кресло, заряжающий рядовой Григорий Чумак и командир орудия сержант Семен Брагин, выстрел которого и поставил победную точку. Как сложилась их судьба? Семен Брагин и Николай Лукьянский погибли, первый – в день Победы в Кенигсберге, второй – 2 мая в Берлине. О Григории Чумаке автору ничего не известно. Александр Милюков встретил Победу в Германии. Впрочем, о нем чуть подробнее. Он один из тех, кто входит в когорту советских асов-танкистов.

Родился Александр Милюков в 1923 году в селе Наровчат Пензенской области в крестьянской семье. Окончил 10 классов и школу Гражданского воздушного флота. Но так вышло, что летчиком не стал. На фронт прибыл в 1942-м, попросился в танкисты, механиком-водителем. После того как его КВ подбили, пересел на Т-34, вскоре стал командиром. В феврале 1943-го в боях за Харьков его экипаж одержал первую победу – уничтожил "тигр", который по многим параметрам превосходил тридцатьчетверку. Под тем же Харьковом Александр горел в танке.

В самый разгар боев на Курской дуге Милюков в смертельном поединке, как уже знает читатель, сжег "пантеру" немецкого аса, а затем еще три "тигра". В 1944-м Милюков окончил Саратовское танковое училище. Еще два "тигра" он записал на свой счет уже в 1945-м, в Германии, под Гольсеном и Дрезденом, будучи младшим лейтенантом, командиром роты 53-й гвардейской танковой бригады (3-я танковая армия, 1-й Украинский фронт). Принимал участие в уличных боях в Берлине. В июне 1945-го за проявленные мужество и героизм удостоен звания Героя Советского Союза. После войны Милюков работал на Одесской киностудии. По его сценарию снят захватывающий фильм "Экипаж машины боевой". Фильм о самом остром поединке в его жизни – о рыцарской дуэли. На Курской дуге.

Прорыв блокады Ленинграда

Воспоминания младшего лейтенанта Виктора Ерохина – штурмана, награждённого орденами Красного Знамени, Красной Звезды и медалью «За оборону Ленинграда».

Прорыв блокады Ленинграда

До войны я учился в Челябинской авиашколе. Значительные потери авиации в первые дни войны внесли существенные коррективы в наши планы. Учились по сокращенной программе. В июне 1941-го фашистская Германия напала на нашу страну. Через полгода – досрочный выпуск, присвоение воинского звания и путевка на формирование в Ижевск… Летаем на разведку и бомбометание переднего края противника за рекой Волхов. За ночь делаем по 4-5 вылетов, а при полетах с аэродрома подскока, расположенного в 10 км от передовой, успеваем сделать по 8-10 вылетов. 13 января 1942 года началась Любанская операция по разгрому войск противника, вышедшего к Ладожскому озеру. 27 января в районе Мясного Бора оборона противника была прорвана, и войска 2-й ударной армии (Волховский фронт) устремились навстречу войскам Ленинградского фронта. Наступление затянулось до весны.

Техника утонула в ленинградских болотах, возникли трудности с боеприпасами, питанием для людей и фуражом для лошадей. 2-я ударная армия оказалась в окружении. Снабжение войск можно было осуществлять только по воздуху. Грузы сбрасывали с самолетов в ночное время на площадки, обозначенные кострами. Естественно, не все грузы падали точно на костры, часть относило на опушки леса и в болота. Было решено доставку груза производить с посадкой на территории окруженных войск. При отсутствии удобных посадочных площадок эту работу можно было выполнять только на самолетах У-2 с посадкой на проселочные дороги. Полеты с продовольствием и боеприпасами в окруженные подразделения 2-й ударной армии мы называли полетами в "Долину смерти". При каждом полете самолет дважды преодолевает мощный зенитный заслон по всему периметру окруженных войск. Немцы стреляют из автоматов и пулеметов, малокалиберных пушек "Эрликон", снаряды которых летят на высоту до двух тысяч метров. Кроме этого, на борьбу с нашими тихоходами фашисты выпускали истребители Mе-109, включали зенитные прожекторы.

Когда наш самолет попадал в полосу света, зенитный обстрел с земли прекращался, и истребители хладнокровно расстреливали наши беззащитные самолеты. Откровенно говоря, временами было жутко. Доставив груз в окружение и сдав его там под расписку (!), надо было постараться вылететь обратно в ту же ночь, потому что немцы круглосуточно вели обстрелы по площадям всех окруженных территорий. С наступлением белых ночей полеты во 2-ю армию становились исключительно опасными. Каждую ночь на аэродром не возвращались 2-3 экипажа. Ведь мы летали без парашютов, иногда без личного оружия с грузом на плоскостях, что значительно ухудшало аэродинамические качества наших "небесных тихоходов". Единственной защитой была "чугунная сковородка" под сиденьем – металлический щиток от трофейной машины, подложенный нашим заботливым борттехником.

Вот примеры прошлых событий. Тридцатый полет на боевое задание – бомбометание склада боеприпасов противника в районе станции Бабино (Октябрьская ж.д.). Ночь. По пути к цели отчетливо вижу на заснеженной дороге колонну машин противника, решаю одну из бомб оставить на обратный путь. Как задумано, на обратном пути прицельно сбрасываю припасенную бомбу на колонну противника. Одновременно, со взрывом бомбы, самолет оказывается в потоке трассирующих пуль с земли. Уклоняюсь влево и попадаю в полосу более интенсивного обстрела. По неопытности разворачиваюсь в сторону железнодорожной станции, серьезно защищенной зенитным огнем. Смотрю вперед, левее мотора, и с силой отклоняюсь в левую строну. Но странное дело: подсознательно оцениваю, куда падать, если собьют, с тем чтобы удобнее было перейти линию фронта. И только потом, после полета понимаю, что можно было быть убитым, не долетев до земли.

Или второй случай. Середина июля 1942 года. 2-я ударная армия прекратила сопротивление. Штаб разбит на три самостоятельные группы для выхода из окружения. Наш экипаж получает задание доставить партизанам, помогающим одной из групп, груз (питание для раций, продукты и боеприпасы). Груз надо сбросить на костры, расположенные по углам треугольника, в полпервого ночи в районе деревни Пятница. Десантные мешки с "посылкой" разместили вдоль фюзеляжа на плоскостях самолета. Концы узлов крепления выведены в мою кабину. На подходе к цели подвергаемся усиленному обстрелу, делаем несколько заходов на различных участках переднего края противника и своевременно выходим к намеченной цели. Но ... костров нет.

На бреющем полете пролетаем над деревней. Темно, и только в последней усадьбе моргает фонарик. Проходим над деревней еще и еще. Огонек моргает, а костров на поляне нет. Мой напарник предлагает сбросить груз на деревню. Я – против. Ведь этим мы даем повод немцам заподозрить, что в деревне есть партизаны (получатели груза). Так после нескольких заходов на деревню мой напарник-пилот говорит: "Горючка вся. Выбирай площадку. Садимся". И вот тут опять вместо паники и страха заработало сознание. Мне удалось переубедить моего товарища не садиться в тылу противника, а постараться с набором высоты лететь в сторону фронта, с тем чтобы, если придется, падать на свою территорию или ближе к линии фронта, а затем при удобном случае перейти в расположение наших войск. Передовую мы перелетели, правда, пришлось садиться на запасной аэродром. Позже выяснилось, что незадолго до этого в деревне Пятница был пленен генерал Власов. Партизаны не могли выложить костры и принять наш груз. Только спокойная оценка сложившейся ситуации позволила нам выжить и в этот раз.

Во время бесед с молодежью часто слышал вопрос: "Было ли страшно на войне"? Вспоминая отдельные эпизоды военных лет и оценивая свое поведение при этом, я пришел к заключению, что страх есть не что иное, как реакция на опасность. У одного чувство страха вызывает паралич сознания, ослабление духовной устойчивости. И это крах. У другого опасность вызывает чувство боевого возбуждения, мобилизует умственные, духовные и физические силы, делает человека активным и находчивым. И это победа. Победа над собой, над страхом, а значит – и над врагом.

13 декабря 1942 года началась операция "Искра" с целью прорыва блокады южнее Ладожского озера. Эта операция закончилась успешно. 18 января 1943 года блокада была прорвана. В середине июля 1943 года наш экипаж участвовал в боях под Мгой и Синявино, затем в 1944 году в Новгород-Лужской операции и освобождении Новгорода. Позже мы участвовали в освобождении Эстонии. Долгожданную Победу встретили в городе Таллине…. Всего за время войны я совершил 700 успешных боевых вылетов, и все на Ленинградском фронте.

Воспоминания Мансура Гизатуловича Абдулина для журнала «Братишка» май 2002г.

– Передовая линия фронта – до противника триста – четыреста метров. Как в первый раз вы увидели эту линию?

– Увидел ночью. Пополнение на передовую почти всегда подтягивали ночью. Помню, нас торопили. Бежали в темноте через какие-то мешки или кочки. Смрад, гарь. Вдруг повисла ракета. И осветила трупы – рядом немцы и наши... Оказывается, в темноте мы на них натыкались. Эта картина осталась в памяти как фотография. На войне многое повидал, многое позабылось. А это помню...

– Каким же было начало вашей войны?

– Представьте степь – ни звука, ни движения. Но я знаю: немцы недалеко. И вдруг сразу стало жарко – увидел троих. Идут по траншее, пригнувшись, несут по охапке соломы. Я сибиряк, стрелять умею. Но сколько ни целился – промах. Волновался. А немцев все еще видно, бегут, не бросают солому. Прорезь, мушка, цель – все слилось. Теперь почему-то уже спокойно нажимаю на спуск и вижу – попал. Первой мыслью была: "Эх, кабы видел кто из наших!" Девятнадцать лет было –молодость, честолюбие. Увидели! Подбегает ко мне по траншее сам капитан Четкасов, комиссар батальона.

–Мансур, ты? Я видел в бинокль... Часом позже весь полк знал, что я открыл боевой счет. Представили меня за почин к медали "За отвагу". Убивать надо было. Кто кого – так оборачивалась война для нашей судьбы. И обе стороны совершенствовали способы убивать. Я стал минометчиком. Со своим "самоваром" мы мгновенно меняли позицию, очень помогали стрелковой роте. И нас любили – заранее запасались минами, готовили площадку для миномета. Наше присутствие поднимало боевой дух. Однажды стрелки встретили меня строгим предупреждением: снайпер, трех уже положил. И меня зло взяло – сколько еще ребят перещелкает.

Стал я рассматривать в перископ нейтральную полосу – воронки, трупы, изуродованная техника. Снайпер в этом хаосе – иголка в сене. До полудня мерз я около перископа и, наконец, заподозрил одну не очень приметную точку – он! Прошу винтовку у солдата-сибиряка – знаю, пристреляна хорошо. Мой командир Павел Георгиевич Суворов наскоро обвязал портянкой саперную лопату, грязью пометил рот, глаза, нос, надел на лопату ушанку и осторожно высунул из окопа. "Точка" встряхнулась, пуля звякнула о лопату. Я тоже выстрелил, не упустив те несколько секунд, пока снайпер убеждался, что не промазал. Когда стемнело, к убитому слазили наши ребята. В блокноте снайпера увидели мы неприятную для нас бухгалтерию – 87...

– Воевали живые люди с их достоинствами, недостатками, слабостями, пороками. Доводилось решать и нравственные задачи?

– Было. Представьте солдат, отрезанных в зимней степи от снабжения. Я шесть дней с голодухи по-большому не присаживался. И вот, наконец, еда. Дали по целой буханке хлеба. Старшина умоляет: "Ребята, сначала корочку сосите, не ешьте много – помрете". Ну, я отрезал ломоть, остальную буханку – в сидор. Но есть охота смертельно. Полез за буханкой, а ее нет. Исчезла! Вся рота заволновалась, загалдела. На шум подошел командир батальона. Узнав, в чем дело, достал пистолет: "Расстреляю негодяя. Ищите!" Все развязали мешки, кое-кто содержимое высыпал. А один медлит. Я все понял. И скорее к нему. Запускаю руку в мешок – две буханки! Все напряженно ждут. Я выпрямился и доложил: "Хлеб не обнаружен!" Глаза комбата, все, конечно, понявшего, мне сказали: "Молодец!" Пистолет он с облегчением спрятал и быстро ушел. Никто не укорял вора. Все отрезали мне по ломтю хлеба. А парень лежал на плащ-палатке вниз лицом и вздрагивал...

И вот ведь какие бывают на войне завитушки, недели через две этот малый был ранен осколком в грудь, а мне пришлось на волокуше в санроту его тянуть. Волоку в темноте. Раненый без сознания, воздух в груди свистит. Воронки, окопы, темень. От голода живот свело. Думаю: не жилец ведь, умер бы по дороге – мне облегченье, к приехавшей с кашей кухне вернуться успею. Вдруг слышу:
– Мансур...
Нагнулся. Жив. Умоляет:
– Мансур, пристрели. А не можешь – брось. Я бы бросил…
Э, думаю, ты бы бросил, а я не брошу. Как это я жить буду, если брошу. Дотащил, сдал санитарам. Мысль работала так: я не бросил, и меня не бросят.

– Приходилось, следуя этому правилу, рисковать жизнью?

– На войне это обычное дело. Оттого-то люди так прикипают друг к другу. Ничего нет крепче привязанности, рожденной сознанием: спас мне жизнь. Под Сталинградом в полосе нашей 293-й стрелковой дивизии действовала 69-я танковая бригада. Загорелся танк, за которым наша рота следовала в атаке. Мне показалось, сама броня в нем горит, словно была не стальная, а деревянная. Водитель выскочил, как факел, катается по земле, сбивает пламя.

– Спасите полковника! Но каждый старается обогнуть танк: он вот-вот взорвется. Хочется и мне проскочить мимо, кто упрекнет – в наступление идем. Но что-то меня останавливает. "Танк взрывается через две-три минуты, как загорится. Не теряй времени!" Броня скользкая, шипит под мокрыми варежками. Ни скоб, ни выступов. Из люка пахнуло в лицо горячим дымом. И чувствую, в рукав шинели вцепились руки. Никогда еще таким тяжелым не казалось мне человеческое тело... Свалились мы с полковником на милую землю. У него обе ноги перебиты. Закопченный, возбужденный. Тащу его по снегу подальше от танка. Взрыв. Башня поднялась метров на пять, кувыркнулась, как кепка, в воздухе. Железки с неба посыпались. Полковник меня обнял.

– Сынок, не забуду! Фамилию записал. Пистолет дал на память. Тут санитары появились. А я побежал своих догонять... Через три десятка лет маршал бронетанковых войск Олег Александрович Лосик, воевавший под Сталинградом, поможет мне установить личность полковника (оказалось – подполковника). Им был батальонный комиссар 69-й танковой бригады Г.В. Прованов. Потом окончательно выяснилось: Г.В. Прованова считают сгоревшим в танке. Ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Полагаю, танкисты, наскоро осмотрев после боя взорвавшийся танк, пришли к выводу: комиссар погиб. Что произошло там в степи? Накрыло ли раненого вместе с санитарами артобстрелом или что-то еще случилось? Война многое навечно похоронила. Но я тот день помню – не рядовой эпизод в жизни.

– Что для вас на войне было самым трудным?

– Примириться с близостью смерти. И сам труд – изнурительный, каждодневный. Сколько земли перекопано! Остановились – сразу роешь окоп. Кто ленился – погибал. Я не ленился. Долгое время вместе с минометной трубой и лопатой таскал саперную кирку. Тяжелая штука, зато надежная – любую мерзлоту одолеешь.

– Чего вы лично боялись больше всего?

– Смерти, особенно глупой, нелепой смерти. Боялся раны в живот. Плена.

– Мансур Гизатулович, в войне, о которой мы говорим, проявился массовый героизм народа. И все-таки не все подряд были героями. Приходилось, наверное, видеть и трусость?

– Смерти боятся все. Все! Я видел и смелых, и несмелых, стойких и нестойких. Но один умеет взять себя в руки, а другой – нет. Я в трусливых себя не числю, а был случай – даже обмочился от страха. Но я преодолел себя. И никто моей слабости не заметил. А другие паниковали, бежали. Были и дезертиры, трибуналом судили самострелов. И в атаку боялись подняться. Все было. Но в массе больше было все-таки смелых людей, людей с высоким чувством самодисциплины. Тон они задавали. А среди смелых и трусоватый подтягивался. А гибли трусливые чаще, чем смелые.

– А теперь давайте вспомним истинно героический поступок.

– На Курской дуге потери были очень большими. Каждую ночь в роты прибывало пополнение. И вот однажды утром обнаруживаем: солдаты из маршевых рот, не видавшие близко войны, совершенно подавлены. Взошедшее солнце осветило лежащие, как снопы, трупы, горы искореженного металла. Упадешь духом при виде такого. Что делать? Предстоят наступательные бои. Как поднимать батальоны в атаку? Наш комбат Федор Васильевич Гридасов приказывает:

– Подать коня! Конь у комбата был всегда наготове. Но зачем сейчас? И вот верхом на разгоряченном коне вылетает комбат на нейтральную полосу – и галопом с фланга на фланг на виду у нас и у немцев. Ширина нейтральной полосы – четыреста метров. Что началось! Сколько заработало пулеметов! Мы видели трассы пуль. А всадник мчался, как заколдованный. Вот уж воистину смелого пуля боится – проскакал невредимым. И достиг того, чего хотел. Сотни людей, следившие за скачкой с тревогой и восхищением, очнулись, стряхнули страх...

– Что было для вас самым драматическим, самым горьким на войне?

— Хоронить друзей. У меня слезы близко – не мог удержаться, рыдал... Горечь не проходящую и доныне оставила переправа через Днепр. Что там было! На бревнах, на снопах, обшитых плащ-палатками, на всем, что может держать человека на воде, стали мы ночью переправляться с левого берега на песчаный остров посредине Днепра, чтобы потом занять плацдарм на правобережье. Немцы, конечно, ждали, что именно тут мы станем переправляться. И с крутого берега обрушили на нас такое море огня, какого не видел я ни в Сталинграде, ни на Курской дуге. Я плыл с просаленным вещмешком, набитым мякиной. Ума не приложу, как уцелел в месиве из воды, соломы, бревен и человеческих тел. Оказывался то поднятым в воздух, то в воде. С громадными потерями наш корпус все же высадился на низком песчаном острове. И он оказался для нас ловушкой.

Немцы с крутого берега расстреливали нас, как муравьев. Автоматы у нас заклинило, гранаты не действовали, еды нет, укрыться негде и не на чем двигаться дальше. Никогда за все время, проведенное на войне, я не чувствовал себя таким беспомощным. Ослепшие от песка, оглохшие от взрывов, мы зарывались в вязкий и мокрый грунт – одни головы наружу. А после нового шквала огня глянешь – нет и голов. Девять дней в октябре 1943 года держались мы на острове в отчаянном положении. Потом немцы вдруг стихли. Измученные, израненные, контуженные, мы поднялись, не понимая, в чем дело. Куда плыть, на правый берег или назад? На левый берег переправил я раненых и тут узнал: уже три дня есть приказ отступить. Оказалось, наша переправа была ложной — отвлечь силы немцев. Настоящие бескровные переправы с понтонами наведены были выше и ниже по Днепру, по ним переправились танки, артиллерия и пехота... Я, помню, сел и долго неподвижно глядел на воду. В большой стратегии войны все было сделано правильно. Сохранили множество жизней, и война идет уже на правобережье. Но каково было нам, изведавшим ад отвлекающей переправы – ни почестей, ни наград, ни даже какой-нибудь благодарности. И сколько погибших...

– И ведь это не единственное страшное воспоминание?

– О некоторых подробностях войны страшно и говорить, и писать... Помню человеческую фигуру на трех точках – на локтях и на одном колене, содрагаясь в конвульсиях, улепетывает от "передка" мне навстречу. Вторая нога в валенке неестественно длинная... Боже мой, нога держится на одном сухожилии! Мне надо бежать туда, откуда ползет солдат, но все, что далее происходит, заставляет остолбенеть. Солдат сел, вынул из кармана перочинный ножик и, дико оскалившись, стал перепиливать сухожилие. Не потерял сознание солдат. Снял с себя шапку, перетянул ее ремешком на культе. Потом стал закапывать ногу в грязном снегу. Это было в первый месяц моей войны…

– А чем болели солдаты?

– Ничем! Поразительное явление: спали в снегу, сидели неделями в мокром окопе, пили зеленую воду, по несколько суток не спали, ели что попало. И ничего! Старички (сорокалетние для нас были стариками), бывало, говорят: "Вот бы остаться пожить – ничем не болею". Какие-то защитные силы работали в организме. Все выносили.

– У вас ведь был, наверное, счастливый день на войне?

– А как же! Смеяться будете, связано это с баней. 28 ноября 1943 года за Днепром я был ранен. Не тяжело. Но ясно было: отвоевался. Возчик Степан, как сына, уложил меня на повозки. Постелил соломы и гнал в санбат, как сумасшедший. Хитрый был. Покрикивал: "Сторонись! Раненого полковника, Героя Советского Союза везу! ". Я его дергаю: "Бога побойся. Плащ-палатку поднимут – изобьют и тебя, и меня... ". Потом был санбат. Операция без наркоза. Чтобы медсестер не пугать ревом, я рот ватой забил.

А потом была баня в Новых Санжарах. Ее устроили то ли в школе, то ли в какой-то конторе. На дворе в котлах и бочках грелась вода. Нас, израненных, чумазых, обросших, приводили в божеский вид старушки и молодухи. Радость была – описать невозможно. Тело освобождалось от грязи. А душа словно оттаяла. Глядели мы, двадцатилетние, на такого же возраста девушек – голова кружилась от прикосновенья их рук. И казалось, ничего в жизни не может быть лучше этого радостного тепла.

– Мансур Гизатулович, хотите сказать еще что-нибудь молодым?

– Скажу главное. В нечеловечески трудной войне мы защищали Отечество, наш общий дом. Сильны мы были великой общностью. И мы должны эту общность беречь. Только при этом условии мы осилим все трудности. Мы их осилим, как осилили в грозные сороковые годы.

Разведчик Николай Кузнецов

Летом 1942 г. в одним из районов Западной Украины опустились советские парашютисты. Это был партизанский отряд Героя Советского Союза Д. Н. Медведева. В своих книгах: "Это было под Ровно" и "Сильные духом", он рассказал о боевых делах отряда, действовавшего и глубоком ненецком тылу.

"Есть такие дела, которые не меркнут, есть слава, которая не увядает", – говорил автор этих замечательных книг, посвящённых светлой памяти патриотов партизанского отряда, отдавших жизнь за счастье Родины. Среди них был и Николай Иванович Кузнецов – любимец отряда, бесстрашный и находчивый разведчик. Он добывал ценнейшие сведения о противнике, провёл много необычайно смелых и сложных диверсии.

В марте 1944 г. Николай Кузнецов погиб и бою. Когда стало известно о гибели Кузнецова, боевые товарищи вскрыли его письмо, на котором было написано: "Вскрыть после моей смерти. Кузнецов". Вот что они прочли: "25 августа 1944 г. в 24 часа 05 мин. я опустился с неба на парашюте, чтобы мстить, беспощадно за кровь и слезы наших матерей и братьев, стонущих под ярмом германских оккупантов. Одиннадцать месяцев я изучал врага, пользуясь мундиром германского офицера, пробирался в самое логово сатрапа – германского тирана па Украине Эриха Коха.

Теперь я перехожу к действиям. Я люблю жизнь, я ещё очень молод. Но если для Родины, которую я люблю, как свою родную мать, нужно пожертвовать жизнью, я сделаю это. Пусть знают фашисты, на что способен русский патриот и большевик. Пусть знают, что невозможно покорить наш народ, как невозможно погасить солнце. Пусть я умру, но в памяти моего народа патриоты останутся бессмертны. "Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!"... Это мое любимое произведение Горького. Пусть чаще читает его наша молодежь…
Ваш Кузнецов".

Разведчик Дмитрий Киселёв

Вскоре после начала Отечественной войны "Комсомольская правда" напечатали очерк о бесстрашном мотоциклисте-разведчике Дмитрии Киселеве, не раз глядевшем в глаза смерти. "...Вот он мчится по шоссе впереди машины с бойцами, не сбавляя скорости, влетает в деревню. Залп из окон ближней избы разрывает тишину ночи. Вихрь огня обжигает лицо Дмитрия. Резко повернув руль, он падает в кювет. Разведчик цел, но фашисты изрешетили мотоцикл пулями. Товарищи были почти уверены: не выберется парень, ведь деревня полна гитлеровцев. Но Киселёв прикатил в часть на трофейном мотоцикле... "

Эту статью прочли близкие Дмитрия, радовались, волновались, но она оказалась последней вестью о юноше. Пропал без вести? Нет! Двадцатилетнее молчание нарушило письмо, присланное отцу разведчика из Норвегии:

"Близкие друзья с глубоким прискорбием извещают Вас о Вашем сыне, который в числе шести русских товарищей был расстрелян в городе Бергене. Он был одним из тех, кто в ужасных условиях фашистского плена, вёл активную борьбу с нацистами. Он до конца жизни был патриотом своей Родины. На его могиле мы еще раз дали клятву быть такими непримиримыми бойцами, каким был он.. ".

...7 ноября 1944 г., как обычно, узников привел на работу в порт. Полдня нагружали они две баржи железобетонными балками. Буксир потащил баржи по заливу, опоясывающему Берген. На последней барже развевался красный флаг!

Это сделали Дмитрий Киселев, Николай Якушев, Иван Турко, Василий Хорошаев, Иван Чкалов и Григорий Гришин. Буксир долго плыл на глазах норвежцев под гордым советским флагом. Он причалил к судоверфи, и рабочие подняли балку с флагом ввысь – на леса. Более трёх часов реял 7 ноября 1944 г. Красный флаг над Бергеном. Шесть смельчаков были схвачены гитлеровцами, после пыток героев расстреляли.

Ночью норвежцы возложили на их могилу венок, фашисты разбросали цветы, но венки появлялись вновь и вновь три ночи подряд. А потом грянул как бы салютный залп: партизаны взорвали стоявший в порту германский транспорт.

Лейтенант Павел Федулов

Павел Федулов служил в 278-м стрелковом полку войск НКВД. С приближением фронта к горным районам Кабардино-Балкарии зашевелились различные диверсионные группы и вражеские лазутчики. Они нападали на отходящие тыловые подразделения, на колонны эвакуируемых за Кавказский хребет раненых и больных. В связи с создавшейся обстановкой 8-й стрелковой роте, командиром которой был лейтенант Федулов, поставили задачу уничтожать диверсантов и их пособников из местного населения в районе Голубого озера. Это в 47 километрах юго-восточнее Нальчика.

К началу августа положение обороняющихся войск еще больше обострилось. Под давлением танковых и пехотных дивизий 1-й танковой армии Клейста советские войска начали поспешный отход в направлении Армавир – Орджоникидзе. Полк НКВД был срочно направлен в Пятигорск для занятия обороны в районе горы Бештау, а 8-я стрелковая рота Федулова отозвана в распоряжение командира полка на ее склоны, обращенные в сторону Пятигорска. День 14 августа 1942 года клонился уже к вечеру, когда неожиданно появились колонны танков.

Бой разгорелся перед фронтом оборонявшихся подразделений 2-го батальона, бойцы которого не дрогнули перед надвигающейся железной лавиной. Используя бутылки с горючей смесью и связки гранат, они смело вступили в единоборство с приближавшимися танками. В результате отважных действий было сожжено и подбито четыре танка и несколько бронетранспортеров с автоматчиками.

Но не прошло и двадцати минут, как на оборону обрушился огонь подошедшей артиллерии и удары нескольких пикирующих бомбардировщиков. Вражеские танки вновь устремились к переднему краю 1-го и 2-го стрелковых батальонов. Полк оказался в окружении. Его командир майор Гаврилов принял решение отвести с наступлением темноты остатки двух батальонов на Бештау.

Командование назначило прорыв на третью ночь после захвата фашистами Пятигорска. Поздно вечером 16 августа 1942 года было дано единое направление для прорыва. Все подразделения должны были идти одновременно в сторону Ессентуков через реку Подкумок и далее в горы.

И все было бы хорошо и незаметно для противника, если бы не финансист, ехавший на "эмке" с денежным содержанием для полка. Запоздавшую машину заметили немецкие патрули. Несколько танков и танкеток тут же устремились за машиной, направляющейся, как на грех, в сторону расположения полка.

Чувствуя надвигающуюся беду, однокашник Федулова по училищу, командир роты автоматчиков лейтенант Фролов принял командование подразделениями охранения, в том числе и кавалерийским эскадроном. Фролов по натуре был смелым и выдержанным офицером. Отдав распоряжение на занятие круговой обороны, он приказал всем окапываться и готовить связки гранат для борьбы с танками противника.

"Эмка" финансиста все приближалась. Один из преследовавших машину танков сделал несколько выстрелов и разбил ее вдребезги в двухстах метрах от линии обороны. Танки, ведя на ходу огонь, приближались к наспех вырытым окопам, они прорвали оборону и ворвались в расположение полкового медицинского пункта. Танки огнем и гусеницами превратили санитарные автобусы в груду железного лома, перемешанного с кровью раздавленных тяжелораненых бойцов. Это была жуткая картина…

Отход за отходом, потери за потерями не давали 278-му полку возможности прийти в себя. Всё лето и осень шли боевые действия на грани полного окружения. Потом перешли к ожесточенным оборонительным боям с подразделениями эсэсовского полка "Бранденбур". К этому времени немецкие войска были уже не в состоянии вести широкое и повсеместное наступление. Ограничивались боями местного значения. С момента оставления Нальчика в полку не получали ни грамма хлеба. Находились на подножном корму. Первый хлеб, доставленный на передовую, бойцы вначале не ели, а лизали, как сахар. А 10 декабря 1942 года в бою "местного значения" лейтенант Федулов был тяжело ранен.

Генерал-майор танковых войск В.М. Баданов, первый кавалер ордена Суворова

Декабрь 1942 года. Весь мир в напряжении следил за великой Сталинградской битвой. Перед советским командованием стояла задача в кратчайший срок ликвидировать окруженную, более чем З00-тысячную вражескую группировку. В выполнении этой задачи большую роль сыграли танковые и механизированные соединения Красной Армии, и среди них 24-й танковый корпус, которым командовал генерал-майор танковых поиск В. М. Баданов.

Перед частями корпуса была поставлена сложная задача – прорваться в глубокий тыл врага и громить его силы, предназначенные для деблокирования окруженных под Сталинградом войск. Для достижения этой цели необходимы были стремительные удары по врагу и быстрые передвижения. 16 декабря 1942 г. 24-й танковый корпус начал свой рейд но тылам врага. За пять дней танкисты с боями продвинулись на 240 км. Страшный мороз, пурга, бездорожье сильно затрудняли действия.

Стремительным броском части корпуса 24 декабря заняли ст. Тацинскую, где находились, аэродромы противника. Появление советских танкистов было для немцев настолько неожиданным, что фашистские летчики не успели поднять в воздух свои самолёты. В итоге боев этого дня на аэродромах было захвачено и уничтожено до 350 самолётов различных марок, были захвачены артиллерийские склады и склады с продовольствием.

Фашистское командование бросило против танкистов две пехотные и две танковые дивизии, в которых насчитывалось около 200 танков. Противник окружил наш танковый корпус, насчитывавший в то время и 54 танка, и пытался его уничтожить. С воздуха части корпуса бомбила вражеская авиация. Но советские танкисты стойко отражали атаки врага. Кончились боеприпасы. По приказу командующего Юго-Западным фронтом генерала Н. Ф. Ватутина им стали сбрасывать боеприпасы на парашютах. Но этого было мало.

Положение корпуса было тяжелым. И тогда, помня заветы Суворова: " Опасности лучше идти навстречу, чем ждать на месте", 28 декабря, ночью, с разрешения командовании фронта, части 24-го танкового корпуса прорвали оборону противника, вышли в район Ильинки и соединились с нашими наступающими частями. Действия 24-го танкового корпуса в глубоком тылу противника сыграли большую роль в успехе всей операции но разгрому вражеских поиск под Сталинградом. Заняв Тацинскую, корпус перерезал очень важную для врага железную дорогу Лихая – Сталинград. С потерей Тацинской противник лишился аэродрома, на котором находилась боевая и транспортная авиация, бомбившая наши войска и доставлявшая окруженной группировке боеприпасы и продовольствие.

За эту операцию 24-й танковый корпус 26 декабря 1942 г. был преобразован во 2-й гвардейский Тацинский корпус, а его командиру генерал-майору танковых войск В. М. Баданову было присвоено звание генерал-лейтенанта и первому в нашей стране вручен орден Суворова 2-й степени.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог