Мины на реке


"Сорок пятый. Весна. Та великая дата.
Тот победный салют, озаривший века...
А я помню вокзал и слепого солдата,
Что стоял у стены с костылями в руках."

Б. Жаров

В начале 1945 года, после завершения окружения частями 2-го и 3-го Украинских фронтов Будапешта, наш 271-й зенитно-артиллерийский полк был выдвинут к озеру Балатон для прикрытия частей 4-й гвардейской армии, которые вели ожесточенные бои с противником, пытавшимся деблокировать осажденную группировку. Перед зенитными частями была поставлена задача совместно с летчиками 17-й воздушной армии нейтрализовать вражескую авиацию.

Мы стояли на своих местах в ожидании команды: «Огонь!» – долгожданной, звучащей для ушей зенитчика как сладкая музыка. Но ее не было. Молчал комбат-1 гвардии капитан Баранов. Молчали наши связистки Тамара Симакова и Нина Парфенова, разведчик Александр Крюков, дальномерщик... И рева моторов не было слышно: подвывающего – «хейнкелей» и «юнкерсов», визгливого – «фокке-вульфов» и «мессершмиттов». Пофыркивали моторы «студебеккеров» и комбатовского «виллиса». Посвистывала поземка. И на бегу, сложив рупором ладони, кричал наш взводный гвардии лейтенант Ломакин:
– Отставить! Отставить тревогу!

Подбежав, он крикнул, чтобы мы быстро сворачивались, и ринулся к орудию Осипова, явно встревоженный чем-то. Мы, конечно, знали, что на нашем участке противник наступает. Однако и думать не могли, что положение настолько серьезно, ведь не станут же просто так менять только что оборудованную огневую.
– Скорее! – торопит сержант.
И мы сноровисто разбираем землянку, оттаскивая в сторону щиты и вываливая на снег тлеющие поленья из печки. Грузим снаряды, оружие, пожитки на машину. Кидаем щиты и чугунку. Приводим пушку в походное положение и прицепляем к машине. Забираемся под брезентовый верх. Прощай, огневая – «дворик», сработанный в мерзлом грунте, землянка, в которой мечтали отдохнуть, щели, надежно оберегающие от артобстрела. Прощай, огневая позиция, одна из сотен и сотен, где на короткое время задерживается солдат. Место, где кому-то суждено остаться навсегда...

Колонна вытягивается на проселок, затем, уже на шоссе, к нашей батарее присоединяется другая, а вскоре весь полк, включая штаб, тылы, санбат, по машине которого с красным крестом во всю крышу сыпанул однажды из пулеметов «мессер», мчит к месту, которое нам, солдатам и сержантам, неизвестно. Командир полка гвардии майор Ю. А. Андерсен проскочил на юрком «виллисе» в голову колонны. В солдатской ушанке, в полушубке, туго обтянувшем плечи, перепоясанный ремнями, с «вальтером» на боку. И как он умудряется поместиться в крохотной машине!

Гвардии майора мы обожаем. Да и как можно относиться иначе к человеку, начавшему войну от границы, имеющему две желтые и три красные нашивки за ранения, а среди орденов даже «Александра Невского», к человеку, который главной заботой командира на войне считал не дать погибнуть солдату зря, жизнь сберечь подчиненным. А для этого надо: выбрать позицию с умом, чтобы, если обороняешься, ты был на вершине высоты, на лесной опушке, перед околицей, а не враг; поддерживать наступающих огоньком так, чтобы противник головы не смел поднять; маневрировать скрытно, появляясь там, где враг не ждет; наконец, учить солдата таким образом, чтобы учеба въелась в его сознание, плоть и кровь, чтобы он знал свои обязанности, маневр свой назубок.

В дни затишья на передовой или когда стояли вдали от линии фронта, командир полка гонял нас, как новобранцев. Учение следовало за учением, одна боевая тревога сменялась другой, мы не успевали закончить огневую, как надо было копать в другом месте. Мы печатали строевой шаг и отрабатывали подход к командиру. Вздваивали ряды и выравнивали по ранжиру. До боли в глазах наводили орудие на модельку самолета, передвигавшуюся по проволоке, и целились по реперам.

Гвардии майор не давал поблажки никому. Был крут не только с теми, кто пытался уклониться от занятий, но и с теми, кто умалял их значение. Однажды он в пух и прах разнес комбата-1 за плохо замаскированный «дворик», придя в неистовство, когда тот заявил, что расчеты устали за время наступления, а теперь, когда отведены на отдых, маскировкой можно и пренебречь. Ох и досталось тогда капитану Баранову! Ох и наговорил гвардии майор ему в присутствии всей батареи обидных слов, хотя и нельзя этого делать по уставу! Нельзя ронять авторитет перед подчиненными. Зато в другой раз, прибыв на огневую, оборудованную на берегу реки, в кустарнике, майор долго ходил взад-вперед, сверялся по карте, недоуменно подняв брови, кричал даже: «Первая! Баранов! Есть тут кто?» А когда комбату надоело мистифицировать и вслед за его командой: «Тревога!» – из-под развалившихся кустов поднялись стволы пушек, майор при всех обнял нашего капитана и поцеловал. Личному же составу была объявлена благодарность.

Я думаю, что неуставные действия командира полка во многом объяснялись его молодостью. В 1945 году ему исполнилось 24 года. Если учесть, что в большинстве своем солдаты имели возраст тот же, а было немало и 18-летних, то станет понятной еще одно его качество, приводившее в восхищение подчиненных. Майор был физически очень сильным. Стоило посмотреть, как он играл с самодельными гирями, полюбоваться, как «крутил солнце» на турнике, устроенном собственноручно, всякий раз, когда позволяла обстановка. Одним словом, за нашего командира, за гвардии майора Юрия Андреевича Андерсена, мы были готовы идти в огонь и воду. И теперь, мчась по заснеженной дороге в неизвестность, мы мало об этом думали. Он нас вел, он знал, куда мы идем, какую задачу должны выполнить.

Но если бы мы узнали наперед, удивились чрезвычайно. Более того, были бы изумлены до крайности. Тут надо хотя бы вкратце обрисовать общее положение дел на нашем участке фронта. Наступление немцев преследовало цель, состоящую прежде всего в том, чтобы вывести из кольца свою будапештскую группировку, сковать наши войска в районе озер Балатон и Веленце, затем отбросить их за Дунай и тем самым ослабить угрозу, нависшую над нефтеносными районами Венгрии, последними, оставшимися в распоряжении Гитлера.

Много лет спустя, читая книги о второй мировой войне, я узнал, что решение о наступлении было принято им лично, ибо защита нефтеносных районов, по его мнению, имела решающее значение для исхода войны. Вот почему по его приказу в район Секешфехервара были стянуты сотни танков и самоходок, большое количество орудий и минометов, а также самолетов. Сосредоточив на главном направлении удара значительные силы, гитлеровцы прорвали нашу оборону и, продвинувшись на десятки километров, вышли к Дунаю. Войска 3-го Украинского фронта оказались расчлененными, наш плацдарм на правобережье Дуная стал быстро сужаться, тылы оказались по другую сторону реки. И вопрос обеспечения переправ встал во всей своей остроте.

Наш полк не один раз охранял переправы. Узкую полоску наплавного моста можно разбомбить либо с малой высоты, либо с пикирования, и самое верное средство борьбы с такими самолетами – малокалиберка. Мы отгоняли фашистские самолеты на Северском Донце, Днепре, в низовьях Дуная. Так что задача для нас была привычная. И остановившись на правом берегу Дуная, на окраине города Пакш, мы стали ждать привычных команд. Против ожидания пушки не были развезены по углам квадрата ОП, последовал приказ на общее построение.
– Товарищи! – сказал гвардии майор. – Немцы вышли к Дунаю. Их танки находятся в Дунапентеле, недалеко отсюда, и мы должны быть готовы к отражению танковых атак. Но сейчас перед нами поставлена более важная задача. Нам предстоит защищать переправу. И не только от ударов с воздуха, а и с воды.

Мы были в полном недоумении. Как это – с воды? Гидросамолеты, что ли, будут бомбить? А может, торпедные катера враг бросит?.. Командир полка продолжал: – Гитлеровцы забросали Дунай плавучими минами, воспользовавшись тем, что буря взломала на реке лед. Они надеются, они уверены, что хоть одна, но доплывет до этой переправы, единственной, по которой снабжаются наши войска на этом участке фронта. Вы должны, вы обязаны ясно представить значение этой переправы для наших войск. Наша задача – не допустить разрушения переправы. За воздух я спокоен, знаю, что гвардейцы не подведут, а вот в стрельбе по такой маленькой цели, как мина, такой уверенности нет. Поэтому прямо сейчас, как только займете огневую, приказываю начать отработку стрельбы по целям на воде.
Он повернулся к комбату и коротко бросил:
– Выполняйте!

Согласно указаниям командира полка гвардии капитан Баранов распорядился третье и четвертое орудия поставить на круче, а наше и младшего сержанта Осипова спустить к реке и расчетам занять позицию у самого уреза воды. Но поскольку там из-за близости воды нельзя оборудовать «дворик», было решено, что нижний расчет будет дежурить полсуток, а затем меняться с верхним. Нас должен менять расчет сержанта Дурносвистова. Считалось, что нам удастся отдохнуть в их землянке. Если, конечно, в воздухе будет спокойно.

Пушку осаживали на руках. И хоть весила она куда меньше своих среднекалиберных сестер, нам пришлось звать на помощь другие расчеты, пришлось, вцепившись в веревки, приложить все силы, чтобы полегонечку, по сантиметру спускать двухтонную зенитку по крутому склону. Мы поставили орудие в боевое положение, тщательно отрегулировав по уровню опорные тарели. Поставили ствол в направлении на «второй», то есть на восток. Заняли места на платформе. Ветер здесь был потише, чем наверху, но несло водяную пыль, и укрыться от нее было некуда. Сержант Горелик приказал протереть прицел, подготовить снаряды, и мы, стуча зубами от холода, принялись выполнять. Однако обед прервал работу.

Старшина батареи и санинструктор, съехав с кручи тем же манером, доставили в наплечных термосах горячий обед. Мы в два счета расправились с котелком фасолевого супа и пшенной кашей, скромно заправленной салом. Закурили, тужа о землянке. Мысленно вспомнили чугунную печку. После обеда начали тренировку. Сержант Горелик, прижав бинокль к глазам, скороговоркой давал команды:
– Над вторым! По темному предмету! Скорость ноль! Дальность двадцать! Осколочным! Огонь!

Мы прицеливались в каждую льдину, бревно, доску, вели их по течению, стреляли короткими очередями по подозрительным предметам. Наступил вечер. Отыграв закатными красками, потемнел, насупился Дунай. Утратили блеск льдины, стали мрачно-таинственными. Может, это и не льдина, а та самая плавучая мина, что рванет под переправой. Тревожно было у нас на душе, муторно... Сдав дежурство расчету Дурносвистова, мы полезли наверх и, выставив у пушки часового, заняли землянку. Слов нет, свою мы сделали бы лучше. Навесили бы двойную плащ-палатку на входе. Сделали в изголовье полочки. Втиснули в проход столик, а над ним повесили бы зеркальце для бритья. И светильник был бы настоящий – «летучая мышь», которую хозяйственный командир орудия выменял у штабных. Но до сравнений ли, когда не спишь вторые сутки, когда продрог на ледяном ветру весь день!

Утром мы встали свежие, бодрые, а ледяная дунайская вода, выплеснутая из котелков на шею, спину, в лицо, еще более приподняла настроение. Мы были уверены, что сегодня-то уж наверняка увеличим боевой счет. Но вот над рекой начал сгущаться туман. Сначала легкий, словно кисея, он уплотнялся и уплотнялся и вскоре закрыл Дунай пухлой периной. Разглядеть что-либо в таком тумане не представлялось никакой возможности, и сержант Горелик, поминутно прикладывавший к глазам бинокль, в сердцах опустил его на грудь. Тревожное чувство охватило нас. Переправа надеется на нас, уверена, что защитим, а мы бессильны что-либо сделать. У нас, единственных ее защитников, завязаны глаза...

Мы ведь не знали, что такая же задача поставлена не только зенитчикам, нашему гвардейскому полку, что переправу стерегут саперы, поджидающие плавучие мины с сетями, оберегают моряки, тралящие реку. Горелик, нервно прохаживающийся по берегу, остановился и поманил меня:
– Вот что, Виль. Поднимись к Дурносвистову и попроси для меня бинокль. – Он подумал, постучал варежкой о варежку и добавил. – И у Мешалкина попроси. Скажи, мол, Леня лично просит. Очень нужно.
– Зачем? – не понял я. – Зачем тебе три бинокля? Да и не дадут. Им самим нужны.
– Не нужны. Погода нелетная. – Сержант злобно посмотрел на реку. – Скажи, что прошу на время, пока не сойдет туман. Будем втроем смотреть реку: Рудас, ты и я. Ты пойдешь вверх по реке метров на триста, Миша метров на сто пятьдесят. В случае чего подашь сигнал голосом ему, он – мне. Если ты зевнешь, он не пропустит. Он не доглядит, я постараюсь заметить. Понял? Выполняй!

Когда я вернулся, Горелик стоял на прежнем месте. И вот, выполняя его задачу, я сижу в мелкоотрытом окопчике метров за 300 от орудия и шарю биноклем по Дунаю. Справа от меня автомат, слева – саперная лопатка. Я подкручиваю диоптрийную наводку, но в окулярах кроме черных крестиков не видно ничего. Туман. Перевожу бинокль на берег и различаю в белесой мгле неясные фигуры моих товарищей, вижу свой расчет. Странный какой-то, усеченный, что ли? Ну, конечно: неполный, вот он какой, расчет второго орудия. И это для меня так же нелепо, как если бы, скажем, наводчик орудия не держал штурвал руками, а спрятал их за спину. Как же это может быть, чтобы у орудия был не весь расчет?

Как же пушка станет стрелять без третьего и четвертого номеров? Без меня и Рудаса? Ведь когда стреляют по цели, в расчете семь номеров, которые в это время становятся как бы одним существом, с одним характером, одной волей. Иначе нельзя. Иначе у кого-то могут отказать нервы, дрогнуть рука, не сработать глазомер. Не достигнет снаряд цели, если наводчик отпустит ее на миллиметр от перекрестия, если третий номер ошибется на деление на барабане скорости или дальности, если четвертый не довернет лимб, если у пятого перекосится обойма, а подносчики замешкаются со снарядами. Ошибка любого – неудача всех. Всех семерых плюс командира орудия. В расползающемся тумане мне хорошо видны Плешков и Гарин на своих железных сиденьях, Бузмаков у казенной части. Кто же им скорректирует курс, поставит дальность и скорость?..

Стоп! При чем тут скорость? Какой курс? Ведь они изготовились стрелять не по самолету. Не по цели, перемещающейся в пространстве с быстротой молнии, свечой взмывающей в небо и бросающейся вниз, точно ястреб, переворачивающейся вокруг собственной оси и встающей на крыло, совершающей немыслимо сложные маневры, чтобы оторваться от трассы, уйти из зоны огня. Ведь здесь мина, неодушевленный предмет. Плывет себе по течению, покачивается. Отдана, что называется, на волю волн. И ни курса ей не изменить, ни скорости не прибавить, не убавить. А дальность? Сколько здесь до середины реки?.. Молодец сержант Горелик. Учел все заранее, отправляя для наблюдения третьего и четвертого номеров. Дальность – пять, скорость – ноль. А курс – параллельно Дунаю. Так что стрельба по мине никаких трудностей не представляет. Обнаружил – и огонь! Вот только бы обнаружить.

Я медленно вожу бинокль из стороны в сторону, всматриваясь до рези в глазах в прогалины, изъязвляющие туман. Что там темнеет? Лошадь. Труп лошади, раздувшийся, как бочонок. Пропустим. Впрочем, почему пропустим? А если мина подвязана к лошади? Если ловушка? Немцы горазды ставить мины-ловушки. Я сам видел, как подорвался связист, подняв трофейную катушку. – Мишка! – кричу я во все горло.
– Я! – отзывается Рудас. – Что кричишь?
– Мишка, лошадь видишь? – сбавив тон наполовину, говорю я.
– Ну, вижу. Лошадь как лошадь.
– А вдруг заминирована? Давай тревогу!
Рудас тревогу подавать отказывается, справедливо полагая, что, будь мина привязана к лошади, та ушла бы под воду.
– Чтобы взорвать переправу, надо взрывчатки пуда два, не меньше, – солидно добавляет он.
Согласен. Отставить «тревогу». Продолжаем наблюдение.

Туман между тем становится рыхлым, расслаивается на тонкие полосы. В прогалах вода видится все чаще. Все больше предметов попадает в поле зрения. Что это там, на льдине? Ящик... Нет, будка. Ага, точно – собачья конура. Вот в ней-то наверняка можно запрятать два пуда тола! Надо подавать сигнал. Но льдина лениво поворачивается, и я вижу, что у конуры только одна стена. Отставить...

Быстренько перевожу бинокль на пушку и явственно вижу Гарина, перебирающего штурвал от себя. Ишь как его проело замечание сержанта. Опять тренируется по минусу. Бузмаков протирает ветошью замок, у Федора Николаевича всегда находится работа. Шатов и Колено, жестикулируя, беззвучно шевелят губами. Ясное дело – ругаются, хотя и друзья.
– Тревога!

Голос Рудаса, точно пружина, подбрасывает меня из окопа. Я вскидываю бинокль в направлении его руки и вижу толстенное бревно, высоко задравшее переднюю часть. Сильные стекла позволяют разглядеть свежий затес, след от стального троса. Хорошее бревно, отличный строительный материал для наплавного моста. По всем признакам обронили его саперы нечаянно в реку, не успели выловить... Так мгновенно сообразил я. Совсем по-другому отреагировал Рудас. Практическое чутье подсказало ему, что вещь, пригодную для дела, так просто в реку не кинут, а если и окажется случайно такое бревно в воде, саперы обязательно достанут. Да и с чего бы это плыть бревну торчком? Так или иначе, но мину обнаружил Михаил Рудас.

Короткая очередь нашей «тюкалки» была перекрыта взрывом такой силы, что у меня заложило уши. Больше того, мне показалось, что от звука лопнули барабанные перепонки. Я увидел водяной столб, вонзившийся в небо. Он постоял с минуту, стреляя по сторонам брызгами, и, рухнув, поднял такую волну, что качнулись берега. Вслед зa волной прокатилось эхо. Вниз по Дунаю до Мохача, первого венгерского города, в который мы вошли, кажется, так недавно. Вверх по Дунаю до Будапешта, через который пройдем, возвращаясь с войны.

Взрыва такой мощности мне видеть не приходилось, хотя и попадал под серьезные бомбежки, как это было, например, накануне наступления под Сталинградом. Да что мне, и старослужащим нашей батареи, и даже сержанту Горелику, прошедшему войну от самого начала, таких взрывов наблюдать не доводилось. Мы могли бы на досуге рассчитать вес толового заряда, уточнить величину мины. И сделать это было бы не сложно, ибо в нашем расчете два человека имели среднее образование. Но досуга у нас не было. В это же утро расчет Осипова расстрелял другую мину, а верхний взвод отбивал атаки немецких летчиков.

Вечером на огневой появился командир полка Андерсен. Он возник возле орудия так неожиданно, что сержант не успел подать команду: «Смирно!» Гвардии майop обнял всех по очереди, а затем объявил расчету благодарность. Кроме того, сержант Горелик и Михаил Рудас были представлены к правительственной награде.

Мы долго не могли заснуть, ибо в землянку то и дело заглядывали шоферы, старшина с санинструктором и орудийным мастером, разведчики, и каждый выспрашивал про мину, и все с уважением поглядывали на Рудаса. Улеглись уже далеко за полночь. Но спать нам не пришлось. Поступил приказ сменить огневую, и через несколько часов, переведя пушки из походного положения в боевое, мы долбили мерзлую землю, возводили вокруг «дворика» бруствер, копали землянку. Делали извечную солдатскую работу.


Из книги «Победный 45-й. Сборник» сост.: А.М. Бурмасов, А.Е. Данилов, В.Н. Овсянников,
М.: Московский рабочий, 1985, с. 167-176, одноименный рассказ В. Львова.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог