Певец блокадного Ленинграда


"В воспоминаньях мы тужить не будем,
Зачем туманить грустью ясность дней,
Свой добрый век мы прожили как люди –
И для людей..."

Г. Суворов

Творчество поэта-блокадника совершенно необычно: по нему, если поставить стихи в строгой последовательности, легко проследить военную биографию поэта, его жизнь, полную великих мук, тревог, но и законной гордости. И не случайно он просит не трогать память, такую для него дорогую и священную. А как это важно сейчас, когда делаются попытки принизить и омрачить нашу Великую Победу, перечеркнуть и замарать грязью подвиги миллионов: и бойцов на передовой, и мальчиков и девочек в блокадном городе на Неве, и страдальцев-тружеников в далеком тылу.

Неверно,
Что сейчас от той зимы
Остались
Лишь могильные холмы.
Она жива,
Пока живые мы.
И тридцать лет,
И сорок лет пройдет,
А нам
От той зимы не отогреться,
Нас от нее ничто не оторвет.
Мы с ней всегда –
И памятью и сердцем...
И эту память,
Как бы нас ни жгло,
Не троньте
Даже добрыми руками.
Когда на сердце камень –
Тяжело.
Но разве легче,
Если сердце – камень?

Кто внимательно следит за поэзией, связанной с трагической и героической обороной Ленинграда, безошибочно назовет автора этого выстраданного стихотворения. Да, конечно, это Юрий Воронов! Много можно сказать об авторе: знаю я его давно. Нас роднит то, что и мне довелось в самое трудное время блокады находиться в ее ужаснейшем кольце, оборонять город в 41-м, прорывать осаду в 43-м и снимать полностью эту проклятую осаду в прекрасном январе 1944-го.

За лязгом и скрежетом
Взрывы и свист.
Все небо распорото боем.
И желтые звезды
Срываются вниз:
Им выдержать трудно такое.

Читаешь эти строки, и встают в памяти трагические дни 41-го. Над нашими позициями тогда небо закрывали не тучи, а громады вражеских эскадрилий. Все содрогалось вокруг от их гула, и воздух казался рассеченным, подмятым этими темными, мрачными чудовищами. Не раз слышал я отчаянные слова, с болью вырывавшиеся из глубины души: «Пусть бы лучше на нас обрушил эти бомбы, проклятый, чем на Ленинград!» Все мы отчетливо понимали, какую беду, несчастье и горе может принести городу и его мужественным жителям каждая бомба... А что же в эти минуты переживает 12-летний мальчонка?

Сначала –
Тонкий свист над головой.
Потом удар.
Потом тебя качнет.
Потом земля
Под домом и тобою
Встревоженно ворочаться начнет.
Потом все это
Снова повторится,
И крыша
Из-под НОГ пойдет, скользя.
И что не страшно –
Можно притвориться,
А вот привыкнуть –
Все-таки нельзя...

Он – не равнодушный наблюдатель. Юра Воронов разбирает завалы, спасает обреченных на гибель людей, сбрасывает с крыш зажигалки. В те дни газета «Смена», тогда поднимавшая на щит славы героев и на их подвиге воспитывающая других, рассказала про один такой эпизод, поместив над текстом портрет мальчонки:
«При первых же звуках сирены Юра Воронов – пионер дружины № 56 – выбежал из квартиры. Он спешил в штаб. Наверное, там есть поручения, которые он, связист, должен немедленно выполнить.

Юра шел по двору. Над головой часто били зенитки. Вдруг раздался оглушительный грохот. Сильным толчком Юру отбросило в сторону, и он потерял сознание.
...Когда Юра пришел в себя, он лежал у стены, засыпанный осколками стекла. Над Юрой склонился его приятель Валя.
– Ничего, – сказал он, – Ты о стену ударился. Бомба в наш дом попала – в угловой флигель. Юра вскочил, забыв про боль. Ведь там были люди!
– Пойдем, Валька, туда скорей! – крикнул Юра.
– Никуда я тебя не пущу, – заявил Валентин. – Вон как кровь из руки хлещет. Идем в медпункт.

Как только сестра сделала перевязку, Юра побежал к своему дому, где уже работали бойцы аварийно-спасательной команды. Под ногами обрывались кирпичи, дрожали балки. Над головой висел кусок крыши. Не обращая внимания на опасность, Юра принялся помогать товарищам.
– Молодец! – сказал Юре командир отряда».
Да, он был молодец, этот Юра Воронов! И настоящий герой – скромный, тихий, застенчивый, даже не сознававший тогда, что он ежедневно совершает подвиги.

Из-под рухнувших перекрытий –
Исковерканный шкаф,
Как гроб...
Кто-то крикнул:
– Врача зовите!..
Кто-то крестит с надеждой
Лоб.
... Эту бомбу метнули с неба
Из-за туч
Среди бела дня...
Я спешил из булочной
С хлебом.
Не успел.
Ты прости меня.

– Юра, – говорю я ему при очередной встрече, – в какой мере документально это стихотворение, которое ты назвал «Младшему брату»?
Долго молчит Юра, отвечает медленно, глухо, вдруг задрожавшим голосом:
– Брату Алику было тогда три с половиной года, а сестренке Милочке два месяца. Милочка ничего не понимала, она только плакала. А Алик хотел есть. Он всегда смотрел в окно и ждал меня с хлебом. В тот день он так и не дождался... Дневная норма, эти жалкие граммы остались у меня. Ел их, смачивая слезами.

Других угнетающих вопросов уже задавать не хотелось. И еще – о хлебе:

Наш хлебный суточный паек
Ладонь и ту не закрывает.
И человек,
Который слег,
Теперь – все чаще –
Умирает...

Как же точно и горестно сказано: «Хлебный суточный паек ладонь и ту не закрывает». На фронте мы получали на день один сухарь. Можно ли третью сухаря прикрыть ладонь? Нельзя. Помнится и другое, гнетущее и до сих пор терзающее душу: когда мы шли завтракать, обедать или ужинать, – на обед полтарелки «украинского борща» из тухлого силоса, три кусочка мяса из полудохлой лошади (все три вместе – размером в указательный палец) и несколько овсин в шелухе; завтрак и ужин можно именовать так по недоразумению, – мы примечали слегка запорошенных снегом пареньков, таких, каким был тогда и Юра Воронов: они стремились к Ладоге, чтобы перебраться на Большую землю и там найти спасение, Но остались лежать на полпути. Мы замечали, что они еще дышат, что губы их еще шевелятся. Им бы сейчас по паре сухарей – и жизнь их спасена. Но каждому из нас положена лишь треть сухаря, который мы еще только получим в столовой...

На обратном пути мы уже не могли смотреть на вечно почивших юнцов – жителей славного города, города-героя и мученика.

Девочка руки протянула
И головой –
На край стола...
Сначала думали –
Уснула,
А оказалось –
Умерла.
Ее из школы на носилках
Домой
Ребята понесли.
В ресницах у подруг
Слезинки
То исчезали, то росли.
Никто
Не обронил ни слова.
Лишь хрипло,
Сквозь метельный стон,
Учитель выдавил, что снова
Занятья –
После похорон.

Да, и это было, и это пережил Юра Воронов, навечно впитавший в свое сердце боль и страдания Ленинграда.

В блокадных днях
Мы так и не узнали:
Меж юностью и детством
Где черта?..
Нам в сорок третьем
Выдали медали
И только в сорок пятом –
Паспорта.

Все это так. Я видел его старый паспорт: год рождения 1929-й. А вот и удостоверение: за участие в героической обороне Ленинграда Воронову Юрию Петровичу от имени Президиума Верховного Совета СССР 8 декабря 1943 года вручена медаль «За оборону Ленинграда».

За залпом залп.
Гремит салют.
Ракеты в воздухе горячем
Цветами пестрыми цветут,
А ленинградцы
Тихо плачут.
Ни успокаивать пока.
Ни утешать людей не надо.
Их радость слишком велика –
Гремит салют над Ленинградом!
Их радость велика, но боль
Заговорила и прорвалась:
На этот праздничный салют
Пол-Ленинграда не поднялось.
Рыдают люди и поют,
И лиц заплаканных не прячут.
Сегодня в городе салют!
Сегодня ленинградцы
Плачут.

Я с любовью смотрю на него, душевно улыбающегося своими светлыми добрыми глазами; рядом с ним – капельница, питающая его своим животворным составом. Юрий Петрович болен. Но когда смотрел на него, верил, что он и на этот раз вырвется из опасности, как вырывался не десятки, а сотни раз.
Вскоре он поехал в город на Неве на встречу с блокадниками. Вернулся и вовсе повеселевшим. Я говорил с ним и вспоминал его стихи:

Врач требует:
Надо лечиться.
Сложу чемодан наугад.
Соседи решат.
Что в больницу.
А я –
На вокзал,
В Ленинград!..
Приеду –
О юности вспомню,
По улицам белым бродя. И станет
Свежо и легко мне,
Как тополю
После дождя.

На вечер встречи пришел счастливый и одухотворенный. Как же сердечно, взволнованно читал он свои стихи! Все слушавшие смотрели на него с нежной любовью и восхищением. Герои боев за Ленинград получили с автографом и его «Блокаду». У меня же – радость вдвойне: и книга, и долгоиграющая пластинка «Возвращение», посвященная творчеству славного сына и талантливого певца блокадного города.

А через месяц, 12 февраля, мы отдавали последний долг почившему блокаднику: измученное, истерзанное сердце его не выдержало.

Теперь можно открыть и нашу небольшую тайну: прототипом юного героя Юры Грачева в моем романе «Невская Дубровка» был Юра Воронов. Каким он получился – судить читателю. Но писал я с душевной болью, преклоняясь перед его подвигом в дни блокады и труднейшими жизненными испытаниями в послевоенное время.


Из рассказа И. Курчавова "Певец блокадного Ленинграда"
Из книги «Живая память, 1944-1945», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 3, с. 22-27.





возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог