Будни фронтового хирурга


…Своё мастерство отдадут без остатка,
А, значит, от ран ни один не умрёт.
Ведь «бывших» военных врачей не бывает!
В них сразу заметен характер бойца.
Они нас у смерти из рук вырывают,
И будут бороться за жизнь до конца.

С. Белоключевский

Начальник госпиталя майор, военный Хирург Царфис П.Г.

Во время поздних налетов фашистской авиации труднее всего приходилось хирургам и операционным сестрам: воздушная тревога почти всегда застигала их за работой. Поскольку при приближении вражеских самолетов немедленно выключалось освещение во всем госпитале, врачи за несколько секунд до этого прекращали операции, останавливали кровотечение соответствующими зажимами, накладывали на операционную рану стерильные салфетки и ждали, считая минуты, когда окончится налет. Если же нашим противовоздушным силам не удавалось за определенное время прогнать фашистских стервятников, то в операционных включали лампочки от аккумуляторных батарей – по одной лампочке над каждым операционным столом, – и хирурги продолжали операции даже несмотря да то, что рядом с госпиталем рвались бомбы.

В то утро в операционных шла уборка, и мы ограничились эвакуацией тяжелораненых в бомбоубежище. Зенитчики вскоре подбили фашистский самолет. После этого поспешно ретировалась и вся вражья стая. Надо отметить, что нашему госпиталю вообще везло: он ни разу не пострадал сколько-нибудь значительно от вражеских бомб, за исключением правого крыла пищеблока. День за днем в госпитальных корпусах шла большая, многосложная лечебная работа. Ни одна операция не повторяла целиком другую, и от сиюминутных решений и действий хирурга часто зависело само существование человека.

Однажды ночью, когда я, закончив операцию, отдыхал в предоперационной, толкуя с товарищами о том, о сем, к нам буквально влетела взволнованная, запыхавшаяся дежурный врач Тамара Борисовна Дубинина.
– В третьей палате на четвертом этаже у раненого резкая боль внизу живота... – сказала она, переводя дыхание. – Внезапная боль...
Сказала и побежала обратно. Следуя за ней, я спросил:
– А история его ранения! – Наряду с повреждением правого бедра имеется проникающее ранение живота... Но неясно, куда делся осколок!

Когда я подошел к раненому, он уже не был в состоянии жаловаться, только стонал. Пульс нитевидный, не сосчитывался, дыхание частое, лоб покрыт липким потом, губы бледные, живот резко увеличен. Что это, разрыв аневризмы аорты и внутрибрюшное кровотечение? Откуда и почему через 18 дней после ранения внутрибрюшное кровотечение?.. Вопросы возникали один за другим, и каждый требовал правильного и быстрого ответа. Не минуты, а секунды решали судьбу воина.

И в этот момент передо мной словно сверкнула молния, и я мгновенно как бы пережил заново то, что произошло со мной поздним летом 1939 года в Шепетовке, в межрайонной больнице, на третьем месяце моей после институтской работы ординатором хирургического отделения. Это было к тому же первое самостоятельное для меня врачебное дежурство по больнице. «Скорая помощь» привезла молодую женщину, врача-стоматолога. Так же вот, как этот раненый, она лежала почти бездыханной, неподвижной, у нее был такой же нитевидный пульс, такой же холодный пот, такая же бледность. Говорить она уже не могла, спрашивать о ней было некого, да и некогда. При осмотре поразил вздутый живот. Все это были признаки внутреннего кровотечения...

Срочное чревосечение – единственный выход! – решил я, вспомнив этот случай из своей практики. Тотчас попросил переместить раненого в операционную. Изложил свои соображения ассистенту Ювенскому и лечащему врачу Дубининой. Втроем быстро подготовились к операции и по всем правилам асептики обработали операционное поле. Тут же дали раненому наркоз, наладили переливание крови.

И вот рассекли переднюю брюшную стенку... Уже через брюшину видно было, что живот полон крови. Мы стали собирать кровь оперируемого в стерильный сосуд – ее оказалось более двух литров. Но откуда появилась эта кровь, каким образом она заполнила брюшную полость? Ответ не заставил себя ждать. В брюшной полости был обнаружен плоский осколок, который повредил, а потом своей поверхностью прикрыл раненую аорту – центральную магистраль организма, снабжающую кровью нижнюю часть тела.

Удалив осколок, прижал пальцем отверстие фонтанирующего сосуда и наложил три шва на переднебоковую его стенку. Кровотечение прекратилось. Тут же операционная сестра начала переливание раненому собственной его крови. Повысилось артериальное давление. Кровотечение не возобновилось. Быстро зашили операционную рану. Сняли наркоз. Раненый открыл глаза. Мы были счастливы.

Когда утром во время врачебного обхода мы явились к нему, наш пациент был неузнаваем: губы розовые, пульс, правда, частый, но нормального наполнения, общее состояние вполне удовлетворительное. Я смотрел на него и вспоминал молодую женщину, стоматолога из Шепетовки, которую мне с большим трудом удалось спасти почти три года назад и которая теперь, не зная того, помогла возвратить к жизни этого раненого…

ХППГ – хирургический полевой подвижный госпиталь – позволял наиболее своевременно и быстро по сравнению с другими госпиталями оказывать необходимую помощь раненым. А выигрыш времени для медицинской помощи после ранения порой решает все и уж, во всяком случае, всегда существенно облегчает путь к выздоровлению. Убедился я в этом на собственном опыте. На протяжении года с небольшим, что я проработал в ХППГ № 138, мы не стояли на одном месте больше десяти дней. Естественно, нам не приходилось разыскивать для себя комфортабельные помещения. В подавляющем большинстве случаев обходились медицинскими палатками. Их было у нас полсотни, различного назначения.

Первой устанавливали палатку приемно-сортировочного отделения, чтобы сразу же принимать раненых. Потом вступал в действие операционно-перевязочный блок, за ним – аптека и портативная рентгеновская аппаратура. Каждая палатка для раненых была рассчитана на 50 мест, а в общей сложности они вмещали 1000 человек, при острой надобности и вдвое больше. В последнюю очередь выстраивали палатки для персонала, состоявшего из 120 человек, и для вещей. Типовая армейская кухня служила пищеблоком, при ней был брезентовый навес, выполнявший функции столовой. Энергетическим центром являлся движок, дававший свет и приводивший в действие медицинскую аппаратуру.

Летом наши палатки служили медикам и раненым безотказно. Зимой работать и жить в них приходилось, конечно, значительно труднее. Несколько облегчали положение чугунные печурки, отапливавшиеся деревянными чурками. Морозной порой мы не раз устраивались в больших шалашах, прикрываемых еловыми ветками, а для операционной за несколько часов сооружали сруб. Жарко там не было, но тепла хватало и для хирургического лечения, и для отдыха раненым…

Военно-полевая хирургия больше, чем какая бы то ни было иная сфера общей медицины, сопряжена с неожиданностями. Вдруг все может повиснуть на волоске, решает лишь инициатива и смелость хирурга да, конечно, милость случая. В этом еще раз убедила нас одна из операций, проведенных жарким июльским днем после взятия города Краславы.

Врач Первенцева Т.М., возглавлявшая приемно-сортировочное отделение, сразу же вызвала ведущего хирурга, увидев на медицинской карточке (карточке передового района с красной полосой) раненого Морозова, молодого солдата, три восклицательных знака – сигнал наибольшей опасности. Наш многоопытный ведущий Талмуд З.Т. заподозрил проникающее ранение сердца. А после рентгеновского исследования, сделанного тотчас, счел, что плоский осколок прикрывает в толще мышцы полость левого желудочка сердца. Отсюда следовало, что при неудачном повороте раненого может возникнуть смертельное кровотечение. Стало быть, спасение в одном – в срочной операции.

Это было уже во второй половине дня, начавшегося для нас с рассветом. Талмуд изрядно устал, да и годы давали знать о себе. Пришел он ко мне и говорит:
– Товарищ майор, поступил молодой солдат с ранением сердца, попрошу вас прооперировать его, я буду помогать…

Я внимательно посмотрел рентгеновский снимок, мысленно представил себе ход раневого канала. Потом с помощью переносного рентгена мы с Залманом Теодоровичем осмотрели на экране аппарата сердце раненого. Довольно четко было видно, как осколок размером примерно два на полтора сантиметра перемещается вверх и вниз в унисон с сокращением левого желудочка сердца. Сошлись во мнении, что этот осколок находится в толще мышечного массива желудочка, который обеспечивает артериальной кровью весь организм. Обсудили технику проведения операции, подготовили операционное поле, дали наркоз и приступили к осуществлению намеченного плана.

Прежде чем приступить к последовательному изложению хода этой операции, автор просит читателя учесть следующее: все, о чем идет речь ниже, свершилось, естественно, при предельном напряжении всех сил врача и его помощников, на том взлете энергии и чувств во имя спасения человека, когда самое невозможное представляется возможным – и нередко становится им. Так, как произошло и в этом случае.

А шло все в следующем порядке. Когда мы расширили узенький канал, через который осколок прорвался в сердце, и удалили прилегавшее к сердцу ребро, закровоточила внутренняя грудная артерия, поврежденная при ранении. Кровь брызнула мне в лицо, на маску. Мы с Талмудом, работавшим в качестве ассистента, быстро наложили зажимы на верхний и нижний концы этой артерии и перевязали ее. При осмотре раны натолкнулись на какую-то мягкую ткань, издававшую неприятный запах, удалили ее: это был кусочек одежды раненого.

Оставалось главное – вытащить осколок, который нам удалось нащупать. Решили наложить матрацный шов на стенку левого желудочка, затем удалить металл. Но только я eго захватил правой рукой с помощью специального инструмента, из сердца ударила струя крови и залила рану. Мгновенно указательным пальцем левой руки я закрыл отверстие в желудочке и почувствовал, что мышца, как жом, охватывает мой палец. Талмуд тут же стал стягивать кетгутовый матрацный шов, а я вытягивал палец из раны. По мере его удаления и одновременного стягивания матрацного шва все меньше и меньше становилась проникающая рана в сердце. Наконец были наложены дополнительные швы на сердечную мышцу и затем на наружную оболочку сердца. Операционная сестра Мария Николаева начала переливать кровь. В ране был распылен сульфидин. Наложили направляющие швы, вставили стерильную марлевую полоску (туруиду), и на этом операция была закончена.

Вечером температура у раненого поднялась значительно выше нормы. Это было естественно. Главное то, что он смотрел на нас, в молодых глазах его светились радость, живой интерес ко всему, что происходило вокруг, в частности и к нам. К ведущему хирургу воротилась его импозантность, он что-то говорил Морозову. Я просто глядел на него, ощущая покой, который сопутствует полному счастью.

Через неделю нашего пациента эвакуировали на самолете в Ташкент для дальнейшего лечения. Да, забыл сказать, что ему шел только 20-й год, он был рослым, широкоплечим парнем на загляденье. В госпитальной сутолоке мы не раз вспоминали о нем, жалея, что не знаем, как его дела.

А несколько месяцев спустя, осенью 1944 года, когда наш «полевой подвижной» ушел далеко от места той операции, меня разыскал конверт из Ташкента. В нем лежала газета на узбекском языке, сложенная вчетверо, с красной карандашной меткой на одной небольшой статье. Набранная крупно, она открывала вторую полосу газеты. Узбекского языка я не знал, пригласил в помощь одного выздоравливающего из тех мест, который оказался учителем.

Статья была озаглавлена «Как я после ранения возвращаюсь на фронт» и подписана: Морозов. Речь шла о том, как в бою был ранен в самое сердце молодой солдат и как в ХППГ № 138 его спасли от смерти начальник госпиталя и ведущий хирург. Затем шли добрые слова о ташкентских врачах и сестрах, которые довели его до полного выздоровления. Кончалась статья так: «Мне спасли жизнь и вернули здоровье, я снова получил счастье бить фашистских извергов».


Из книги П.Г. Царфиса "Записки военного врача", М., "Московский рабочий", 1984 г.



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог