Дети блокадного Ленинграда


"Чтоб снова
На земной планете
Не повторилось той зимы,
Нам нужно,
Чтобы наши дети
Об этом помнили,
Как мы!"

Ю. Воронов

Прорыв блокады намного улучшил положение Ленинграда. Но и в этих условиях город оставался фронтовым. Враг стоял у его стен. И вот – январь 1944 года. Ленинградский фронт 14 января перешел в наступление. Завязались напряженные бои, в которых участвовали и танкисты нашей 122-й трижды Краснознаменной танковой бригады. Наконец враг на многие десятки километров отброшен от города Ленина. Об этом возвестил всему миру салют, озаривший небо над Невой. Мы уходили все дальше и дальше на запад, и мне, в то время помощнику начальника штаба танковой бригады, было и радостно и горько. Почему? Об этом – ниже.

Еще в период напряженных боев у Ленинграда командование нашей бригады поручило мне сопровождать автомобили, загруженные вышедшими из строя танковыми двигателями. Везли мы их на Кировский завод для ремонта. Попасть в Ленинград в то время можно было только по Дороге жизни.

Кировский завод был на передовом рубеже обороны города. Враг ежедневно бомбил и обстреливал его территорию. Люди едва держались на ногах, ночевали в цехах, чтобы сберечь силы. При въезде на завод, у проходной, висел большой кумачовый плакат: «Все для фронта, все для победы!» Разыскав в одном из цехов директора, я спросил: когда можно ожидать отремонтированные двигатели?
– Пожалуй, сегодня...
– Сегодня? Как же вам это удастся? – не сдержал я удивления.
Директор улыбнулся.
– Это только с виду кажется, что работать некому. Люди наши все сделают для фронта. Харчишек бы им – они бы горы свернули... А вы везите, пока лед держит.

Машины с двигателями я отправил немедленно, как только закончили ремонт, а сам задержался с оформлением документов. Выехал еще засветло. По Ладоге гуляла поземка. Впереди нашей «эмки» шла машина с эвакуированными женщинами и детьми. Когда стало темнеть, над колонной появились два фашистских стервятника. На бреющем полете они сбросили на нас десяток бомб.

На дороге образовалось множество воронок, и машина с женщинами и детьми стала погружаться в пучину. Раздумывать было некогда. Мы с шофером Колей Петровым схватили веревку и побежали на крик. Между льдинами барахталась девочка. С большим трудом нам удалось вытащить ее.

Мокрая, худенькая, из-под шапки торчат две замерзшие белые косички... Коля быстро растер ее, снял телогрейку и ноги девочки опустил в рукава. Я укутал ее сверху своей шубой. Она молчала и только вытирала слезы. Мы дали ей сухарь, напоили чаем из термоса. Она вроде немного ожила, но продолжала плакать. Выяснилось, что в машине, ушедшей под лед, были ее мама и брат Миша. Потом узнали, что зовут ее Ниной, что училась она в седьмом классе... Над Ладогой забушевала пурга. Наступала ночь. В машине было относительно тепло, и девочка уснула. Вдруг среди снежной круговерти мелькнул красный сигнал. Коля затормозил.
– Глуши мотор, дальше ехать нельзя! – сказал, подходя, сапер. – Больше километра разбил, подлюга...

«Эмку» стало заносить снегом. По очереди откапывали машину и прогревали мотор. Утро наполнилось гулом: это наши трудяги-бульдозеры и грейдеры прокладывали новую трассу. Наконец мы добрались до Большой земли и оставили Нину в медсанбате. В штабе бригады узнали, что машины с танковыми двигателями прибыли благополучно...

В перерывах между боями я заезжал в медсанбат проведать Нину. Она каждый раз со слезами на глазах бросалась ко мне, как к самому близкому человеку... Вскоре я был вторично послан командованием бригады в Военный Совет Ленинградского фронта. Так случилось, что поехал на той же «эмке» и с тем же шофером – Николаем Петровым. Обстановка в Ленинграде была несравненно хуже, чем в прошлый раз. Великий город замер в летаргическом сне. Пустынные, заснеженные улицы, обрушенные наполовину дома...

На Литейном проспекте нас остановили. Подошла старушка, укутанная в большой шерстяной платок:
– Сыночки, знаю, что вам некогда, но прошу, пройдите со мной...
Мы пошли в полуподвальную комнату. В углу на кровати лежала мертвая женщина. Рядом с ней – мальчик. Он был в больших, не по росту валенках, в зимнем пальто и надвинутой на лоб шапке-ушанке. Беззвучно взглянул на нас и отвернулся.
– Дом, где они жили, разбомбили. Все сгорело. Отец где-то на фронте, вчера вечером мать померла. Остался Петюша круглым сиротой. Взяла бы мальчика, но не сегодня, так завтра сама богу душу отдам...
Я подошел к койке: – Как тебя зовут?
– Петр Владимирович Данилов, – тихо, с достоинством ответил мальчик.
– Значит, мы с тобою тезки. Меня зовут Петр Дмитриевич. Поехали с нами на Большую землю...

Мальчик ухватился за мать и так заплакал, что и мы, видавшие виды, стали отворачиваться друг от друга. Когда он немного затих, я сказал:
– Петя, ты уже большой. Маму не вернешь, а поедешь с нами в армию, может быть, твоего отца найдем. Знаешь, как он обрадуется...
Слова подействовали. Мальчик встрепенулся, посмотрел на меня:
– Вы – на фронт?
– На фронт, конечно. Мы – танкисты.

Мальчик рванулся к матери, поцеловал ее, подошел к бабушке, прижался к ней...
– Поезжай, сынок... – Старушка перекрестила его и, легонько взяв за плечи, повернула лицом ко мне.
– Спасибо вам, сынки. Доброе дело сделаете, может, и сами живы останетесь.

В машине мы Петю накормили, и он уснул крепким сном. Мы заволновались – дышит ли он? Доехали благополучно и определили Петю в тот же медсанбат, где находилась Нина. Она уже окрепла. Мальчик же был крайне истощен. Несоразмерно большими и не по-детски грустными казались голубые глаза на маленьком заострившемся личике.

С этого дня я стал все чаще приезжать в медсанбат. Дети с радостью встречали своего «дядю Петю». А «дяде Пете» тогда шел двадцать второй год. Жили они в одной палате. Петя быстро поправлялся, интересовался танками, просил ему привезти автомат. Сколько было радости, когда я привез немецкий трофейный, научил им пользоваться.
– Жаль, маловат я, – сказал Петя с грустью, возвращая мне автомат. – С ним, когда подрасту, пошел бы в разведчики.

Батальонные умельцы сшили для мальчика военное обмундирование, в петлицах – эмблемы танковых войск. Ему было девять лет, он гордился своей формой, но сетовал: – Какой же я, дядя Петя, танкист. Боевые машины только издали вижу...
Три месяца прожили у нас Нина и Петя. Девочка постоянно опекала мальчишку. Но пришло время разлуки. Разыскали мы отца Пети, батальонного комиссара Владимира Николаевича Данилова. Он приехал и увез сына в Москву.

Прощание было трудным. Петя отвык от отца, воспринимал его как чужого, не хотел расставаться с «дядей Петей» и «сестренкой Ниной».
– Все равно убегу! – кричал Петя до тех пор, пока зеленый «газик» не скрылся за поворотом. Его крик разрывал душу.

А через пару недель и Нину отправили в интернат города Новосибирска. Документов у нее, конечно, никаких не было. Они остались на дне Ладожского озера. Пришлось выдать справку за моей подписью и штампом полевой почты 122-й танковой бригады. Нина попросила написать в справке мою фамилию и отчество: «Хорошилова Нина Петровна». Я не знаю, как эта справка выглядела с юридической точки зрения, но другого мы не могли ни сделать, ни придумать.

Нине, как и Пете, сшили шинель с танковыми эмблемами в петлицах, выдали кирзовые сапоги, подобрали шапку-ушанку со звездочкой. Дали ей на дорогу денег, сухой паек. Живое участие в судьбе Нины приняли танкисты нашей бригады и врачи А.В. Куранов, Я.А. Гёрнштейн, Д.М. Сафонов и другие.

Радостью и печалью отозвались в сердце эти проводы. Каждый на прощанье говорил девочке ободряющие слова: будем тебе писать, обязательно встретимся после войны. Но мы сознавали, что не всем удастся узнать о дальнейшей судьбе Нины. Многие из моих товарищей пали на полях сражений, а мне посчастливилось остаться в живых. Помню последние слова Нины, помню все оттенки детского голоса, срывающегося на крик: «Вы – мой второй отец, никогда вас не забуду!»

Мне известно, что отец девочки погиб в боях за Родину. По некоторым данным, Нина после войны возвратилась в Ленинград. Пытался ее разыскать, но безуспешно, однако надежды не теряю. Зато я с радостью узнал, что Петя закончил Академию бронетанковых войск. Теперь он генерал-лейтенант Петр Владимирович Данилов. Его мечта сбылась.


Рассказ П. Хорошилова "Дети войны"
Из книги «Живая память, 1944-1945», в трёх томах, М., "Союз журналистов РФ", 1995 г., т. 3, с. 36-39.


На ленинградской «ёлке»

Одним из главных событий новогодних празднеств 1942 г. стало проведение «ёлок» для детей. Билет на «елку» стоил 5 рублей, но детям из семей военнослужащих и пенсионеров, а также остронуждающихся они отдавались бесплатно, правда, «не свыше 30% от общего количества». Устраивались «елки» в помещениях Малого оперного театра, Театра им. А.С. Пушкина, Большого драматического театра, в Доме ученых и в Доме Красной Армии, но нередко и в школах. В театрах и Домах «елки» проводились наиболее пышно, если здесь уместно это слово. «Стояла красавица-елка, богато разукрашенная, сверкающая разноцветными лампочками.

Музыка играла, вокруг елки кружились танцующие, сверху елку освещал цветной луч прожектора. Хлопали выстрелы хлопушек, обсыпая танцующих дождем конфетти, шуршали разноцветные ленты серпантина... Народу было так много, что я едва протолкалась», – описывала Е. Мухина новогодний праздник в Большом драматическом театре 6 января 1942 года. Это рассказ школьницы, стремящейся с помощью знакомых ей «красивых» слов литературно оформить свои впечатления, – многие «елки» выглядели победнее. Та же Е. Мухина ожидала, что ей подарят во время праздника конфету, но так и не получила ее.

Некоторых обессиленных детей привозили на «елку» поодиночке, на санках – если нужно назвать подлинные, а не придуманные позднее символы блокады, то, несомненно, это один из них. Праздник начинался с концерта или театрального представления, но трудно сказать, все ли внимательно следили за ними – дети больше поглядывали на обеденный стол. Затем начиналось угощение.

Перечень блюд блокадники помнили и десятилетия спустя после окончания войны. В. Петерсон получила на елке дрожжевой суп, мясную котлету с вермишелью и компот из сухофруктов, Ю. Байков – суп из чечевицы, две котлеты с макаронами и желе, О. Соловьева – тарелку супа, котлетку с макаронами и конфету, М. Тихомиров – «крошечный горшочек супа», 50 граммов хлеба, котлету с гарниром из пшена и желе, Е. Мухина – суп-рассольник, заправленный гречневой кашей, большую мясную котлету с небольшой порцией («две столовых ложки») гречки, приправленной соусом, желе из соевого молока. Как видим, на разных «елках» меню было довольно однообразным, и не случайно – острая нехватка «карточных» продуктов именно в первой декаде января 1942 года ощущалась повсеместно.

Предполагалось, что угощение дети съедят здесь же, на «елке», но многие из них тайком уносили часть обеда домой. Несли то, что оказывалось наименее жидким: гущу супа, хлеб, котлеты, желе. Никто из их родных от новогодних подарков не отказывался – не такое было время.

Помимо угощения на «елках» 1943 года детям давались и подарки. Одной девочке повезло – ей удалось побывать на праздниках и в радиокомитете, и в Доме ученых. На первом из них она получила кулек с грецкими орехами, печеньем, пятью шоколадными конфетами, сухими яблоками, на втором – «хорошего мягкого зайца», пакетик с конфетами, три галетки. (Из книги С. Яров «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда», М., «Молодая гвардия», 2013, с. 263-265.)



возврат назад Обновить страницу


события         архив         воспоминания         творческие работы         тесты по ЕГЭ         блог